Начало зимы две тысячи тринадцатого года, на улице серо и промозгло, по утрам все затянуто туманом, днем его клочьями разгоняет пронизывающий ветер, вечером моросит дождь, ночью повсюду появляется наледь. Отопление недели две как включили, но в домах, больше чем полвека не видевших ремонта, батареи не согреют даже много повидавшего домового, в квартирах зябко и неуютно, приходится кутаться в свитер с горлом и вязаные носки из шерсти.
Субботним утром с женой и дочкой Машей я еду в небольшой городок, где вырос и откуда уже лет двадцать как уехал в Донецк. В багажнике у нас два стеганых пуховых одеяла, с упаковок которых горделиво смотрят друг на друга два верблюда. Одеяла – наши подарки бабушке, которая хочет видеть Машу, потому и позвала. Последнее время она совсем ослабла, на улицу уже не выходит, потому и настроение у меня не радостное.
Живет бабушка на первом этаже в старом двухэтажном доме, такие называют сталинскими. К спальне примыкает просторный балкон, большие фрамуги его летом распахивались вовнутрь и, случалось, что в детстве я часто спал там на широкой крышке огромного сундука, который был всегда заперт, и в замочную скважину сколько ни смотри, ничего не было видно.
Особенно приятно было, став на крышку сундука на четвереньки, опираться руками на перила балкона и смотреть в наполненное звездами августовское небо, ловить щекой еле уловимое движение ветра, потом вытягиваться вдоль крышки, представляя себя матросом в кубрике, и засыпать под пиликанье сверчков и цикад.
Сундук этот казался мне хранилищем какого-то древнего семейного сокровища, и я постоянно просил бабушку его открыть.
– Не про тебя он, – всегда ровно отвечала она. – Вот появится у тебя сестра, ей и открою.
Сестра у меня так и не появилась.
Потом сундук занесли в комнату, он стоял в ногах узкой кровати, в которой бабушка спала.
Со временем место сундука на балконе заняла раскладушка, на которой, случалось, я ночевал во времена студенческой юности, когда в пору летних каникул, загулявшись в шумной компании, терял счет времени.
Обычно такие праздники жизни случались у меня по субботам, поэтому, когда я в начале ночи являлся к бабушке, стараясь тихо открыть дверь, она встречала меня в коридоре и без лишних слов отправляла в ванную, где уже ждал эмалированный таз, полный теплой воды, и свежее, пахнущее цветочным мылом полотенце.
Из ванной я выходил уже с прояснившейся головой, в коридоре неуверенно крутил тугой диск большого черного телефона с эбонитовой трубкой, которая укладывалась на рогатины металлических рычагов. Объяснив родителям, что я жив и относительно трезв, я укладывался спать на плотно набитый матрац, положенный поверх жесткого каркаса раскладушки.
Утром в кухне меня ждал широкогорлый кувшинчик с ароматным квасом и сладкая овсяная каша с изюмом и курагой. Стараясь не смотреть бабушке в глаза, я клятвенно уверял, что это – в последний раз.
– Ты, главное, меру знай и в компанию дурную не лезь, беды потом не оберешься, а что гуляешь, так это – дело молодое, всегда так было, – говорила она, и мне в очередной раз становилось понятно, что, прожив трудную жизнь, она умеет смотреть в мир простым взглядом, от которого нигде нельзя укрыться и перед которым бессмысленно оправдываться, выкручиваться и пытаться надевать фальшивую личину. Потому и старался я быть с ней всегда настолько откровенным, как мало с кем в жизни бывал.
Когда я привез будущую жену знакомиться с родителями, мы сначала пошли к бабушке.
– Ай, ты посмотри, какую умницу отыскал и где такую взял только, – ласково приговаривала она, гладя Юлю по плечам и волосам. – Надо же, и лицо светлое, и голос чистый, и собою проста, не чета тем прежним, зазнайкам твоим, умом убогим.
– А много их было, убогих этих? – Юля подмигнула бабушке.
– На одной руке сосчитаешь, еще и пальцы останутся, – подмигнула та в ответ.
Бабушка видела плохо, поэтому вытянутыми дрожащими пальцами гладила Юлю по лицу и по волосам.
Юля сидела спокойно, и, казалось, что ей это даже нравится.
Каким-то особым чутьем бабушка признала Юлю своей.
Когда Юля впервые увидала сундук, она долго рассматривала резьбу на его боках, гладила отполированную временем до блеска крышку, водила пальцем вдоль узоров дерева.
– Вся жизнь ваша здесь, наверное, – вздохнула она, глядя на бабушку.
– И не только моя, а матери моей, бабушки моей, есть такое, что и от прабабушки досталось. – Бабушка ласково смотрела на Юлю. – Родишь вот дочку, ей мой сундук и достанется, когда меня не станет.
И чем ближе мы подъезжали, тем сильнее за дорожным разговором пробивалась у меня тоскливая уверенность, что для их последней встречи Маша и собралась сегодня в дорогу.
Спустя столько лет моего любопытства сейчас мне совсем не хотелось, чтобы сундук открывался.
– Принцесса Мария со свитой и дарами прибыла, – говорю нарочито громко, открывая истершимся от времени ключом дверь, каждую царапину которой давно знаю на ощупь.
Бабушка уже ждала нас, двери в ближнюю комнату, которую она при случае использовала как гостиную, были широко распахнуты. В другое время мимо закрытых на ключ дверей ближней комнаты коридор приводил прямо в ее спальню, где кроме узкой односпальной кровати и высокого шкафа с тремя створками было глубокое кресло с высокой спинкой да торшер с абрикосовым абажуром и небольшой полкой.
Гостиная была почти правильной квадратной формы, в дальней ее стене, противоположной двери, были два окна, в каждом из которых по две пары фрамуг, а в пространстве между ними, в каких-то вытянутых, словно сказочное корыто, горшках, бабушка выращивала нехитрую зелень. Летом землю в горшках тщательно рыхлили и доводили до нужного свойства золой и куриным пометом. Засевался этот огород обычно в самом конце осени и кормил бабушку и родителей до начала весны.
В самом центре комнаты находился круглый стол, квадратные деревянные ноги которого были связаны крестовиной из плотных брусков, в детстве они изрядно мешали мне перемешаться под столом на четвереньках, особенно, когда этого требовали правила наших игр. Обыкновенно этот стол находился возле окна, и солнце, отражаясь от его лакированной поверхности, наполняло комнату неярким, но теплым светом.
Крышка стола состояла из двух разъезжающихся полукругов, под ними пряталась ниша, где хранилась праздничная скатерть, которая была гораздо старше меня и пережила не одно семейное застолье. Пили и ели за ней как с большим горем, так и с такою же радостью, регулярно оставляя замысловатые пятна, которые, казалось, и не смыть никогда, а все же бабушке удавалось каким-то удивительным образом сохранять скатерть практически в первозданной невесточной чистоте.
Вокруг стола кругом располагались лакированные стулья с низкой спинкой, на приземистой тумбе стоял электрический самовар с чайником-заварником и набором чашек с блюдцами.
По чашкам и стало понятно, что по торжественности встреча превосходит даже визит принцессы. Чашки молочно-белого цвета, с нарисованными на них спелыми яблоками и такие же блюдца бабушка ставила на стол только в самых торжественных случаях, которые никак не были связаны с календарными праздниками и даже не каждый год случались. Она доставала и ставила эти чашки на стол почти год назад, когда приезжал один из ее племянников, который за свою цыганскую наружность и беспечный веселый нрав имел в семье прозвище Пушкин.
С другой стороны стола, на стене, что ближе ко входу, красовалась новенькая плазменная панель – подарок бабушке от сыновей. К ней подключался проигрыватель DVD-дисков, уже ставший анахронизмом. Согласие бабушки на такую цифровую авантюру казалось мне революцией почище очередного майдана, который бушевал в Киеве и сводки которого заполонили весь телеэфир.
На дальней от входа стене, напротив говорящей и показывающей звонко бранящихся не пойми кого скатерти-панели висел ковер, заботливо прикрепленный отцовскими руками к деревянному каркасу. В детстве я честно пытался понять, что на нем изображено, – мне мерещилось, что какие-то карликовые монгольские гномы верхом на ящерицах сражаются с мышами, вооруженными пулеметами. Другие видели на ковре сюжеты из русских сказок, а бабушкин сосед, в любое время дня выпивавший и небритый Ромка, ископаемый былинный сантехник, видел на ковре сцены Страшного суда и преддверия адова для трезвенников. В фигурках, казавшихся мне мышами, он явственно видел чертей, занятых своими непосредственными обязанностями. На мой вопрос, откуда сценам Страшного суда взяться на изготовленном в советское время ковре, Ромка лишь многозначительно хмыкал: «Темнота, – шмыгая носом, говорил он. – Это же аллегория, гротеск, символизм такой». За сходство с картинками, в которых каждый видел свое, ковер со временем получил прозвище «ковер Роршаха».
В самом его центре под стеклом в вызолоченной рамке, украшенной затейливой резьбой (лет сорок назад перед уходом в армию сделал ее отец), помещалась фотография – совсем молодой человек с тонкой щеточкой едва оформившихся усов, одетый в пиджак и рубашку без галстука, и совсем еще юная девушка, в застегнутом под горло цветастом платье с отложным белым воротничком и накинутом на плечи ярким платком. Фотография, я это знал, была изначально черно-белой, потом ее вручную расписал мастер в ателье, золотыми каплями вложив в уши бабушки серьги, которых у нее никогда не было. С обратной стороны плотной как картон карточки была надпись, словно вышедшая из старинного учебника по каллиграфии: «Геннадий и Валентина, в первую годовщину свадьбы, Баку».
– Вот и умница, что приехала. – Бабушка изрядно похудела и осунулась, но лучики вокруг серых глаз так же собраны в радостные пучки. – И какая еще принцесса? Она серьезная и самостоятельная девочка, а принцессы эти все лентяйки и плаксы. Руки мойте и чаевничать идите, а то все заново греть придется.
Совмещая в голове законы феминизма с правилами личной гигиены, мы аккуратно и степенно расселись за столом.
Чаепитие с дороги, или, как называла его бабушка, чаевничанье, было таким же обязательным при встрече дорогих гостей, как и красная дорожка с караулом к трапу правительственного самолета.
Свежезаваренный чай, растекаясь теплым ароматом и смешиваясь с дрожащим, словно летний воздух, запахом варенья из абрикосов, наполнил комнату детским ощущением покоя, дополняемым размеренным разговором о житейских мелочах – серьезных разговоров за чаепитием вести не полагалось, это тоже было частью неписаного семейного протокола.
Потом, когда вымытая посуда была вытерта и помещена на специальную полку в буфет – низенький шкаф с запирающейся на ключ дверцей и гнутыми ножками, праздничная скатерть вытряхнута с балкона и спрятана в утробу стола, место ее заняла повседневная, цвета весеннего неба, расшитая по углам подсолнухами, бабушка протянула Юле диск:
– Включи его, будь добра, а то опять промаюсь.
На диске золотым тиснением светилось «Выпускной Маши 2013», его сделали специально для родителей и бабушки на празднике окончания Машей детского сада. Там же была пустая папка «Первый звонок», который решительно перенесли на следующий год, дочь слаба здоровьем, пусть останется дома еще на год.
– На пятнадцатой минуте включи, пожалуйста.
Понимаю, что бабушка не раз уже смотрела этот странный праздник, где детишки, изо всех сил стараясь казаться взрослыми, жеманно и манерно произносили в камеру заготовленные родителями тексты пожеланий для сада, воспитателей, родителей и, наконец, для таких же малышей из своей и соседней группы.
Произносимые дрожащими детскими голосками пожелания здоровья, достатка, благополучия, успеха в учебе и делах казались невероятным озвучиванием праздничных сообщений, рассылаемых по списку из телефонной книги. Уху явно недоставало привычных глазу слов о любви, счастье в личной и семейной жизни.
На середине шестнадцатой минуты Маша, глядя в камеру, твердым голосом пожелала всем мира, без которого невозможно ничего, потому что война огромной клыкастой пастью сожрет и не подавится любую радость и счастье, оставив после себя лишь горе и опустошение.
Когда записывали пожелания, воспитатель настойчиво предложила Маше прочитать распечатанный крупными буквами текст (наш ответ телесуфлеру), какая, мол, сейчас война, откуда ей взяться, разве что мыши в подвале с крысами, да и что ты о ней знать можешь. Маша, спокойно глядя в камеру, твердым голосом слово в слово повторила свое пожелание, воспитатель и завуч махнули рукой, и все осталось как есть.
– Ты это от себя сказала? Или родители написали тебе? – Из-за толстых стекол очков смотрящие на Машу бабушкины глаза кажутся особенно большими и всевидящими.
– Сама, – Маша виновато вздохнула. – Родители мне про школу, про учебу, про новую жизнь со старыми друзьями написали.
– Вот как у них просто выходит, жизнь как скатерть, одну вытряхнул и спрятал, а другую достал. – Бабушка смотрела на Машу, как мне показалось, с уважением и говорила на равных. – А ты зачем так сказала? Почему про войну? Ты что про нее знаешь?
– Мне дедушка рассказывал. – Маша волнуется, и голос дрожит. – Он ее тоже не видел, он говорил, что, когда его папа в детский сад на электричке затемно отвозил, по вагонам обгоревший танкист слепой ходил с девочкой, он на гармошке играл и песни пел жалостливые, а девочка с танковым шлемом по вагону ходила и милостыню собирала. Дедушкин папа глаза в пол прятал, доставал мелочь и отправлял сына той девочке отдать. А у него ноги как ватные были, и он этой девочке ни разу в глаза так посмотреть и не смог.
– Было такое, брат у него в танке сгорел, где лежит, так и не узнали, вот он глаза и прятал. – Бабушка опускает глаза в пол.
– А дедушку что, правда на электричке в садик возили?
– Было такое, мы в Баку жили, на самой окраине, из транспорта тогда только электричка была, Гена на работу едет – Вову в садик везет, с работы едет забирает, и так шесть дней в неделю.
Маша смотрит с удивлением, ей вообще непонятна та далекая жизнь, садик у нас прямо через дорогу от дома, и то опоздать умудряемся, а тогда: идти, потом ехать, снова идти… Ей это казалось невероятным.
– Подросла ты, маленькая мышка, – бабушка говорит ласково и немного нараспев, – жизнь понимать начинаешь, даст Бог, не придется тебе пережить того же, что мне. Я ведь, когда война началась, ненамного старше тебя была?
– Ты тогда в школу ходила?
– Как раз третий класс окончила, в июле отец воевать ушел, а в сентябре нас с сестрой-погодкой на нефтяной завод взяли, цистерны от сырой нефти очищать.
– Таких маленьких? И как вы их чистили? – В глазах Маши восхищение смешано с недоверием.
– Скребком металлическим. – Бабушка разводит ладони примерно до плеч. – Взяли и по стенам сверху вниз. А цистерны большие, высотой как дом трехэтажный, шириной как комната эта, нас туда на веревке через люк спускали, когда троих, когда четверых, мы за день цистерну и отчищали.
– За восемь часов?
– Откуда восемь? Когда десять, когда больше, – цистерну вычистили, работу сдали, домой ушли. Через год приловчились, вчетвером за девять часов цистерну отчищали.
– Тяжело тебе тогда было, руки вон какие стали. – Маша смотрит на бабушку со сдержанным восхищением.
– Тогда всем тяжело было. Мать допоздна на фабрике ткацкой, мы с работы домой поскорей прибежим – ноги-то молодые были, сперва в ящик почтовый заглянем, вдруг письмо от отца, потом хозяйничать: воду кипятим, суп варим. Мать вернулась, поели, посуду помыли, паек на завтрашний день собрали и спать.
«И никакого телевизора, интернета, планшета-смартфона, радионяни на ночь, поездок на такси в парк за километр, чтобы там по дорожкам побегать, – крутилось в моей голове. – И ведь выжили, победили, детей и внуков вырастили. А главное, жизнь понимали: что не в машинах, тряпках и отдыхе заграничном смысл. И праздновали вместе, не в кабаках этих трипперно-радужных, а всем двором собирались, и все искренне было, от души, по-настоящему».
– Но ведь были же и у вас радости? Вот в выходные чем ты занималась? – Разговор становится для Маши все более интересным.
– Так я ведь и не печалилась, на работу идем – песни поем, с работы тоже, а когда письмо от отца придет, – бабушка закрыла глаза, – так весь вечер читаем-перечитываем, а назавтра ответ пишем, весь день слова для него подбираем, вроде как каждый от себя, а от всех вместе выходило, у сестры почерк ровный, красивый был, мать в обед на почту отнесет и дальше живем, ждем письма. А выходные, они если три раза в месяц были, то и хорошо: по дому хозяйничали, летом в парк ходили, там вечером кино показывали. И то редко бывало, хлопот хватало, пока все переделаешь, и спать пора ложиться.
– И долго так было? Долго вы так жили?
– Да мы бы так всю войну и прожили, горя не знали, да в конце сорок третьего отец погиб. Мать, когда похоронку на него получила, в одну ночь вся осунулась. – Бабушка затихла, опустив плечи.
Невеселый выходил разговор, мысли становились безрадостными, зрело внутри тоскливо-распирающее ощущение последней встречи.
– А как же ты с дедушкой познакомилась? – Маша смотрела и видела в бабушке новое, а больше всего удивляло ее, что бабушка разговаривала с ней хоть и ласково, а уже не как с ребенком, отчего внутри холодила дрожь от предстоящего прикосновения к тайне.
– У меня мать тогда заболела, в больницу ее положили, сказали, что воспаление легких, да и понятно, работали много, ели мало, вот болезнь и прицепилась. Я ей паек свой за двое суток отнесла, откуда без еды силам взяться, чтобы выздоравливать. А сама на работу ушла. Скоблили мы цистерну, почти обед уже, когда, смотрю, перед носом мне нашатырем машут, а паренек, чуть постарше меня, худенький, спрашивает заботливо, когда я ела. Ну я ему и рассказала все – ровным голосом, словно внутрь себя глядя, говорила бабушка.
– А он что? – Маше интересно так, что она придвигается к бабушке почти вплотную.
– А он краюшку серого достал и мне протянул, хлеб, говорит, на войне поровну делят, – словно сглотнула пережитое бабушка. – И посмотрел так, по-доброму, заботливо посмотрел. Он потом всю жизнь на меня так глядел.
Я много раз слышал от бабушки историю их знакомства, но снова она взяла меня за живое своей невозможной сейчас простотой. Поэтому семейную жизнь теперь часто можно назвать какой угодно, но только не счастливой, а оттого и бездетной зачастую.
– А потом? – Маше хочется скорее услышать про счастливый конец, где дедушка и бабушка женятся и живут долго и счастливо.
– Потом он нас с сестрой с работы провожал, с матерью моей познакомился. Отец мой тогда погиб уже, а у него на отца и брата похоронки пришли. Потом конец войне был. А потом я в невесты вышла, а ему в армию идти… Ну я его провожать пошла, а он мне платок подарил, знак подал, предложение, значит, сделал. Я платок приняла, в дорогу его проводила, да с такой радостью домой пришла, матери и сестре платок показала.
– А они что, обрадовались? – История семьи напоминает Маше запутанное кино, сюжет которого в целом понятен, но обстановка вызывает слишком много вопросов – очень уж отличалась жизнь тогдашняя от жизни нынешней.
– Обрадовались, конечно, по сердцу он им был. И то сказать, потом, сколько мать жива была, он к ней как к родной относился. А только к свадьбе готовиться нужно, а у меня из приданого только один сундук и вышел.
– Ты дальше, дальше рассказывай. – Маше не терпится услышать сказочный конец бабушкиной истории.
– Через три года он из армии вернулся, поженились мы, всей улицей меня замуж выдавали, потом в другой город уехали, там дедушка твой и двоюродный дедушка родились, а после назад вернулись, сперва угол снимали, а лет через десять и свою квартиру получили.
– Тяжело вам жилось, наверное, с двумя детьми и без своего жилья, – Юля пытается перевести разговор.
– Почему тяжело? Как все жили, ладно, по-доброму, на двоих все делили, придем с работы, устали, ног не чувствуем, а в глаза друг другу посмотрим, улыбнемся, о прошедшем за день расскажем и откуда силы берутся, весь вечер по дому хлопочем. А когда воскресенье придет, выходной единственный, так всем двором соберемся, и красота – танцуем, песни поем, истории рассказываем из жизни. Хорошо жили, по-настоящему, – тепло сказала бабушка.
Слушая ее рассказ, в очередной раз ощутил я какую-то неестественность теперешней нашей жизни, пустоту которой нельзя скрыть ни наличием автомобиля, ни дорогим отдыхом, выставляемым на всеобщее обозрение в социальных сетях. Можно лишь попытаться спрятать эту ущербность даже не за ремонтом взятой в кредит квартиры, а в пустых разговорах случайных встреч, не покидая дежурных рамок общепринятой неискренности.
– Да и то ведь, – продолжала бабушка, – Вова с Сашей подросли, Гена их стал учить по хозяйству работать, всему, что мужчина знать и уметь должен, ему интересно и им. А веселья сколько! Оглянуться не успели – вон какие помощники выросли… Ладно, – вздохнула она, – рассказать много можно, да пора и дело делать.
Взяв одеяла и выстроившись цепочкой за бабушкой (я шел замыкающим), мы пошли в спальню, где сундуку предстояло наконец-то открыть свои тайны.
Я не знал, когда сундук последний раз открывали, поэтому боялся, что замок подведет, хотя втайне видел в этом добрую примету. И все же, когда бабушка вставила в прорезь скважины ключ, похожий на расправившего крылья журавля, он провернулся неожиданно свободно.
Бабушка подняла крышку и подперла ее деревянным колышком, похожим на волшебную палочку, незаметно укрытым в нише одного из бортов.
В сундуке было три отсека, в левом, самом маленьком была сложена одежда, прикрытая цветастым платком.
– Это мне, в дорогу, – бабушка потупилась и сказала совсем просительно: – Главное, платок не забудьте.
Я почти готов был сказать, что не хочу увидеть ее в платке, что лежит в сундуке с той поры, как не стало дедушки, что смерть ее – это неправильно, но я был уже слишком взрослым, чтобы решиться, поэтому просто кивнул.
Крайний правый отсек сундука, как я вскоре понял, был хранилищем для скатерти, чайного набора, пузатых рюмок и вытянутых бокалов, ложек и вилок с костяными ручками, украшенными затейливой резьбой (их бабушка доставала совсем уже редко), и разной глубины тарелок, на дне которых золотые колосья образовывали сложный узор.
– Это на особые случаи, – бабушка кивнула в сторону отсека, – сама решишь какие.
Маша с пониманием кивнула, и стало видно, что этот день поменял в ее жизни больше, чем весь предшествующий год.
Средний отсек сундука был закрыт свернутым отрезом вишневого бархата.
– Это я платье себе праздничное пошить хотела, – бабушка аккуратно отложила ткань, – да сперва не до праздников было, а потом бархат носить перестали.
Под отрезом бархата оказалась толстая книга, обитая таким же бархатом, с медными вставками по углам.
– Вот, – бабушка бережно протянула книгу Маше, – вся наша семья здесь.
Книга оказалась фотоальбомом, точнее фотоархивом, и с первых страниц улыбались или серьезно смотрели одетые в военную форму, пиджаки, рубашки и косоворотки мужчины, женщины в платьях, жакетах и кофтах, стояли голышом на песке и сидели на резных стульчиках беззаботные дети.
– Глаза, Дима, посмотри в их глаза, – шепнула мне Юля.
– А что у них с глазами? – так же шепотом ответил я, внезапно поняв, что я, и вправду, не встречал таких взглядов.
– У них же глаза счастливые, жизнь тяжелая, а глаза ясные и чистые. – Жена любовалась стоящей на набережной девушкой, одетой в простенькое ситцевое платье ниже колен, сандалии с закрытым носком и изящную летнюю шляпку, из-под которой спускались на грудь две косы с вплетенными в них лентами. В левой руке девушка держала прямоугольную сумочку с длинной ручкой, правую руку она положила на перила набережной.
– Это сестра моя двоюродная, Нюра, она в госпитале медсестрой работала, потом за военного музыканта замуж вышла, двое детей у них было, как раз после войны летом сфотографировалась.
Дальше в альбоме были фотографии молодых людей сначала в похожей на мундиры школьной форме, затем в костюмах, потом в форме сержанта войск ПВО и сержанта ВВС – мои отец и дядя в армии. Свадебные фотографии, где рядом с отцом стоял действительно похожий на Пушкина бабушкин племянник. У людей на фотографиях был ясный, открытый взгляд, и все же глаза их отличались, читалась в них словно какая-то забота, которую никак не удавалось скрыть. Дальше в альбоме появились фотографии голозадых внуков, верхом на горшках, деревянных лошадках, карусельках и прочей беззаботной атрибутике детства.
На особом место, защищенная сверху листом папиросной бумаги, была фотография, где за столом сидели обе мои бабушки, а дедушки стояли рядом с ними. На пиджаке маминого отца были медали, поэтому я решил, что фотографировались они в День Победы.
– Гена очень любил эту фотографию, он дедушку твоего, Георгия Дмитриевича, уважал очень. – Бабушка бережно укрыла карточку бумагой.
Завершался альбом фотографиями нашей свадьбы – я в сером костюме и кожаном плаще нараспашку и Юля с развевающимися волосами, в кремовом жакете и юбке. Мы держимся за руки и улыбаемся невидимым гостям.
Последняя фотография – я, Юля и Маша – была сделана летом в парке на мосту, где пары любят развешивать замки со своими именами, куда мы пришли праздновать день Машиного рождения.
Бабушка доставала и давала Маше подержать удивительные вещи, из которых складывалась жизнь нескольких поколений: медный таз с высокими бортами, в котором варили варенье, – гимн ему пели все окрестные осы, – такой же медный черпачок, чтобы разливать его по банкам, пузатый горшочек для приготовления топленого масла, деревянный ковшик, из которого поливают маленьких детей, приговаривая при этом: «Как с гуся вода, так и с малыша хворь и худоба». Отдельно в сундуке нашелся кувшин, из которого поливали водой себя во время купания в то время, когда водопровода еще не было. Нашелся и тот самый пузатый кувшинчик, куда бабушка наливала мне квас.
– Это для живой воды, – подмигнул я Маше.
– Неужели правда для живой воды? – Маша с восторгом смотрела на бабушку, которая открывала ей новый для нее мир.
– Почти, даст Бог, не понадобится он тебе. – Бабушка посмотрела на меня с укоризной, неуместны в такой момент шутки.
Также в сундуке были крючки, спицы и пяльцы для вязания одежды и кружев, разнообразные иглы для шитья, вышивания и штопанья, вышитые скатерти, украшенные узором покрывала и наволочки, маленькие детские подушечки и такая же украшенная вышивкой детская одежда, нашлась даже пара куколок с пуговичными глазами.
– Скоро все это станет твоим, береги сундук, глядишь, добавишь чего, вырастешь, замуж выйдешь, дочку родишь, ей передашь.
– А это для чего? Когда свет выключают? – Маша достала с самого дна сундука подсвечник, основанием для которого были пара голубей, повернувшихся клювами друг к другу.
– Подрастешь, мама тебе расскажет, – бабушка была явно смущена.
– Я, кажется, понимаю, зачем и когда зажигали в нем свечи. – Юля с улыбкой смотрела на бабушку.
– Я же говорю, повезло ему с тобой, гляди, какая смышленая, держи вот, – протянула она Юле подсвечник, – дочка есть, теперь сын нужен.
Все вынутое из сундука бережно сложили обратно, сундук снова закрыли на ключ, на привезенные одеяла надели украшенные вышивкой пододеяльники, и по внезапной неловкой тишине стало понятно, что нам пора собираться обратно.
Бабушка вышла провожать нас на крыльцо, с которого к земле вели три невысокие ступени.
Когда Маша с Юлей уже сидели на заднем сиденье и урчание мотора вместе с волнами теплого воздуха разливалось по салону, я рывком метнулся назад.
Стоя на нижней ступеньке, прижал бабушку к себе, она гладила мои волосы сухонькими руками.
– Оставайся здесь, а? Ну что тебе там делать? Ведь успеется еще, давай хоть Машу в школу отправим, – говорю ей, словно пытаясь торговаться с судьбой.
– Пора мне, и сил уже нет, а обузой вам быть не хочу, – словно с маленьким, медленно и ласково, нараспев говорит мне, – да и войну я одну пережила, а вторую видеть не хочу. Ты, главное, Машу не привози, ни к чему ей на такое смотреть, еще насмотрится. Обещаешь?
Бабушка смотрит просительно, и, сглотнув тяжелый ком, я согласно киваю, обещаю.
– Вот и беги, заждались уже тебя. – Бабушка гладит мое лицо, словно пытаясь запомнить.
Отъезжаю я нарочно медленно, пытаясь как можно дольше видеть в зеркале маленькую фигурку на крыльце.
Я приехал к ней через две недели, когда навсегда уснувшую бабушку уже обрядили в последний путь, надев на плечи платок с цветами.
Непривычно выбритый, одетый в отглаженный плащ, который он называл женильным, огромный Ромка старался скрыть слезы, отчего постоянно шмыгал носом.
– Легкая смерть у тети Вали вышла, вечером мы с ней поговорили, она меня позвала, я ей фотографию из зала в спальню перенес, на полочку торшера поставил, а рядом вашу фотографию, она за мной дверь закрыла, легла спать и не проснулась.
После похорон мама отдала мне ключ от сундука.
– Вот, Маше передай, – сейчас рано еще, – а через полгода можно сундук и к вам перевезти.
Узнав о смерти прабабушки и о том, что похороны от нее скрыли, Маша на сутки заперлась в комнате и не разговаривала со мной, после чего я понял, что дочь, хоть и не повзрослела, но выросла.
Через полгода в наш край пришла война и вместо того, чтобы забирать сундук, последним поездом, через вражескую территорию Машу и родителей моих отправили в Москву.
Еще через месяц позвонил Ромка и виноватым голосом рассказал, что мародеры ограбили бабушкину квартиру.
Я пропустил мимо ушей рассказ о стиральной машине, микроволновке, которой бабушка так и не научилась пользоваться, пылесосе и новой плазменной панели – к тому времени я уже понимал, что реальная их ценность заканчивается гарантийным сроком.
Когда я спросил про сундук, Ромка виновато затих, потом рассказал, что сундук тоже унесли.
Взяв в госпитале машину, я приехал к встретившей меня распахнутыми дверями квартире.
Притихший и осунувшийся Ромка поменял замок в дверях, рассказал, что почти все жильцы дома разъехались, да и мало кто остался в городе, а он скоро уезжает к сестре в Самару.
Заперев на ключ растерзанную квартиру (газ, вода и электричество были давно выключены), мы молча курили на крыльце.
Так же молча пожав Ромкину руку, я поехал на городское кладбище, где нашел осевший уже холмик с крестом.
Не помню уже, сколько я простоял перед ним, теплый ветер дул мне в лицо, и казалось, что это гладят меня бабушкины ладони.
Дорогой назад, глядя, как колышется трава в полях, я понял, что главные наши сокровища нельзя уложить и запереть в сундук, нет таких сундуков и вряд ли их сделают.