Анализы подтвердили, что для своих целей, увы, Алевтина выбрала верную схему. У Евгения обнаружили рак кишечника. Галя обзвонила врачей. Связей тех людей, у которых она работала, хватало, чтобы устроить Евгения в хорошую клинику.
– Вот так, поел пирожков на нынешнюю Троицу, а на будущую уже и над моей могильной плитой пирожка съедите.
– Глупости молоть перестаньте! Операция поможет, всё будет хорошо.
– А я Ваньку с собой заберу. Как думаешь, хорошая идея? Помру и сразу его за собой утяну. Или давай я его вилами пырну…
Галя только качала головой. В приёмном покое оформили историю болезни, к ним спустился врач, глянул на титульный лист и бодро поздоровался:
– Здравствуйте, здравствуйте, Дмитрий Вадимович.
– Евгений, – поправила Галина. Врач недоуменно посмотрел на неё и молча показал титульный лист истории болезни. В графе «ФИО» значились чужие имя и фамилия: Ефимов Дмитрий, родным осталось только отчество – Вадимович.
– Аршинов Евгений Вадимович, – Галя показала врачу паспорт.
– Да ладно, Галечка, ерунда какая, хоть горшком назови… – встрял Евгений.
– Ага, в официальных-то документах! Как же так, я же паспорт в приёмном покое давала, с него данные впечатывали! Ладно фамилии ещё перепутать можно, но имена-то совсем разные – Евгений и Дмитрий!
– Не волнуйтесь, девушка, сейчас мы титульный лист перепечатаем. Долго ли! Не заставим вашего отца переименовываться.
Врач улыбнулся, а у Гали, никогда прежде не бывшей суеверной, кольнуло в груди. «Переименовываться…» Перекрещиваться… Не поможет дяде Жене операция. Какая-то ему уготована другая судьба, с новым именем…
«Ну и чушь лезет в голову…»
И всё же на похоронах Евгения она пересказала свои мысли Свете, отчаянно рыдавшей и причитавшей:
– Папочка, ну как же… Ну как же так, папочка…
Это возвращённое из опалы «папочка» покоробило Галю ещё сильнее, чем прежний переход к «папаше».
«Пренебрегаем человеком при жизни, а на похоронах на колени да в обмороки валимся», – подумала Галя. И уже не помня, когда и зачем, к месту или не к месту, упомянула эту историю с переименованием.
– Ефимов Дмитрий… Ефимов Дмитрий… – повторяла на все лады Света. – Это знак, знак от папочки. Мой папочка теперь Ефимов Дмитрий!
Галя даже напугалась: не запустила ли она какую-то непонятную реакцию в Светиной голове?
После поминок они остались в квартире вчетвером: Света, Галя, Валера и Георгий.
«Парни не бросили Светку в трудную минуту, это хорошо», – подумала Галя.
Они немало проговорили в тот вечер о Евгении, а в Светиной голове начал зарождаться образ неведомого Дмитрия Ефимова, которого она однажды должна разыскать. Нет, не так. Мы же говорим о Свете Аршиновой! Он должен сам её когда-нибудь разыскать!
Некоторые желания имеют обыкновение сбываться буква в букву. А некоторые – так, будто оттиск этих букв остался ещё на подлежащем листе, тоже попавшемся на глаза высшим силам…
После смерти Алевтины Иван вздохнул с облегчением. Слишком уж эта женщина подавляла, угнетала, давила. И слишком уж часто и открыто называла его дураком, а этого Иван терпеть не мог. По молодости хотелось видеть рядом с собой женщину хваткую и оборотистую, похожую на него самого, а теперь он с удовольствием связал бы жизнь со спокойной, милой и хозяйственной. Страсти в нём с возрастом поутихли, лишний раз руками размахивать сил уже не было, хотя крепким словцом приложить собеседника мог до сих пор.
Или это и есть тот самый эмоциональный вакуум, о котором когда-то упоминала Алевтина? Жены нет, сын вырос, не сказать, что они сильно близки. Евгений – тоже в покойниках. Может, не надо было травить его? Жил бы себе Аршинов, а Иван тешил душеньку мелкими победами в виде очередного отвоёванного клочка земли, сва́рился бы, как прежде, с соседом – это можно даже считать вариантом человеческой привязанности. Есть же такие друзья, которые всё время что-то между собой делят!
Иван крайне не хотел верить, что всё утраченное и было его жизнью! Спроси кто-нибудь: а что тебе, Вань, в этом соседском участке? Стушуется. Нет, конечно, слова нужные для ответа найдёт, напористо и лихо выкрикнет: должок за ним! Но сам-то понимает: нет никакого долга за Евгением и его дочерью. А интерес всего-то и был: у алкоголички за бутылку участок переманить. Могущество своё почувствовать, хитрость: вот какой я ловкий делец. А сейчас что? А ничего! Дело принципа! Всё по справедливости должно быть!
Поэтому кровушку дочке соседской Иван решил ещё непременно попортить. Так, ради удовольствия. Алевтина сказала бы: в очередной раз побирушничаешь! Ну и чёрт с ней, с дурой бабой. Мнение падали не интересует!
– Галя, Галя, ко мне Иван Оладьев приходил, – Света всегда звонила сестре из Заберезья, принаряжаясь в особый голос. Как для выхода в свет подбирают платье, так Света выискивала подходящие интонации для звонка Галине. Чаще всего ткани для этого голоса были расцветки «вселенская катастрофа».
Впрочем, стоит ли винить в этом девушку, непривычную к физическому труду и вдруг ставшую полноправной хозяйкой немаленького дачного участка? Её смущало, страшило и раздражало всё. Даже то, что было знакомо с детства, теперь казалось враждебно настроенным. Ведро, будто нарочно, не черпало воду из колодца, замки не открывались с первого раза, петли скрипели, перегорали на раз-два лампочки, дрова в печи гасли, не успев заняться, проседали и подламывались ступени и доски в полу.
Света никогда не интересовалась, как Евгений вёл хозяйство: со стороны казалось, что всё у него получается с незатейливой лёгкостью, но повторить не раз виденные движения Свете удавалось с трудом. Галина помощь требовалась девушке ежечасно, если не ежеминутно, ни одно дело не обходилось без обстоятельной консультации по телефону, а порой Галя срывалась и приезжала в Заберезье. К счастью, в это лето она нянькалась с мальчишкой, привитым от клещевого энцефалита, а его родители не запрещали Гале брать подопечного с собой в деревню. Они приезжали на выходные и даже оставались на недельку-другую, что, безусловно, радовало Свету, не оставившую привычки сваливать свои обязанности на всякого, кто готов был эту ношу забрать. Нужно ли говорить: за тем, как сестра растапливала печь или опускала ведро в колодец, Света снова не наблюдала!
– Сколько бы детей я ни нянчила, у меня всегда на одного больше, – смеялась Галя.
За годы она устала уговаривать Свету, раздражаться, пытаться приобщить лентяйку к труду. Сколько ж можно внушать взрослой и уже даже побывавшей замужем девице прописные истины?
Сегодня Света позвонила в панике: Иван приносил какие-то документы, орал, что у Светы поддельный план межевания – или как он там называется? Что у Евгения с Иваном были договорённости по поводу передела земли, а весь дом Евгения благоустроен за счёт Ивана. Поэтому Света теперь должна вернуть Ивану всё, что Евгений брал у соседа в аренду: холодильник, несколько кроватей, штакетник для постройки забора и кровельное железо для покрытия крыши дома.
– Так, давай по порядку. – Галя, слушая сестру, пыталась понять: Светка, что ли, неправильно поняла Ивана или он на самом деле предъявил такие бредовые требования? – Взял в аренду кровельное железо – это как? И на какой срок? На год, на век, на тысячелетие? Какова величина арендной платы? Кто и когда должен эту плату вносить? Дядя Женя ничего подобного не говорил никогда. Подарки Оладьевы какие-то странные делали: хлам свой дяде Жене перекидывали, лыжи старые, советскую стиральную машинку…
– Да, Иван упоминал стиралку!
– Вот видишь, значит, началась игра «Подарочки-отдарочки». Скорее всего, он просто хочет тебе нервишки попортить. Сущность у человека такая.
– Нет, Галь, он настойчиво требовал, чтобы я подписала какую-то бумагу. Матом орал, называл нас ворами и обманщиками, вроде как с отцом всё было договорено, а мы обещание не сдержали…
Галя посмотрела на часы: рабочего времени осталось чуть больше часа, она вполне успеет на последнюю электричку до Заберезья, а если домой не заезжать – то и на предпоследнюю. Завтра-послезавтра у Гали выходные дни, можно подопечного с собой не брать, тем более что намечаются разборки с матерщинником-соседом, незачем ребёнку на это смотреть.
– Почему у Ванечки крыша течёт, – пробормотала она, – а потому что кровлю соседу отдал. М-да, чердачок Оладьеву-старшему залило конкретно. Не дрейфь, сестрёнка, вечером приеду, разберёмся.
Общение с соседом состоялось на следующий день. Иван говорил исключительно на исконно табуированном наречии, Галю на порог пускать отказывался, твердил, что будет вести переговоры только со Светой и только ей покажет планы, которые необходимо подписать.
– Никаких документов Света подписывать не станет, – отрезала Галя. – Нам повторное межевание не нужно, значит, заинтересованы в нём только вы, а вы – неадекватный, так что не морочьте нам голову.
– Подпишет, – прошипел Иван, – всё она подпишет. И краденое вернёт.
Галина наклонилась к приземистому Ивану, посмотрела в стальные озлобленные глаза и сказала:
– Угрожать нам не смей. Я тебе ещё смерть Евгения не простила.
Показалось – или Иван вздрогнул? Глаза отвёл.
– Светку изводить не позволю, – Галя развернулась и вдруг через плечо повторила придуманную недавно шутку: – Знаешь, почему у тебя крыша течёт? – Она постучала себя кулаком по лбу, иллюстрируя жестом, какая именно крыша. – Потому что кровлю соседу в аренду сдал.
Она засмеялась:
– Завтра вся деревня эту хохму знать будет. Или даже сегодня к вечеру.
– Сука! – выдавил Иван, а Галя помахала ему включённым диктофоном, который до этого держала в кармане.
– Все разговоры записываются, думайте, что говорите, дорогой сосед! Чао!
Вечером сёстры приготовили себе овощной салат, нажарили мяса, открыли бутылочку вина. Ещё одна была припасена на случай, если одной окажется мало. Галя часто приезжала с детьми, поэтому алкоголь был под строгим запретом: не могла и не имела права Галя расслабиться на работе, даже если работа эта перемещалась в место, предназначенное для отдыха. Но сегодня никаких запретов, можно и выпить, и посплетничать со Светкой, и песню спеть, и поплакать, и расцеловаться спьяну, признаваясь друг другу в сестринской любви.
– Ты прости меня, – говорила Галя, – я, наверное, виновата в том, что всегда называла тебя неумехой, белоручкой… Но я желала только добра…
– Я понимаю, Галь, только вот смотрела на тебя всегда и хотела, как ты: вскочила на коня, понеслась, порубила всех шашкой… Слова какие-то нужные всегда найдёшь, людей… На работе лучшая, в деревенской компании никогда не терялась…
«А дядю Женю не спасла. И помирить вас не удалось, – подумала Галя, – всегда и всё могу, а тут не сумела… У каждого в этом мире свой дефект всемогущества».
– Только я другая совсем, – продолжала между тем Света, – и даже подражать тебе не стану. Мне уютнее и спокойнее спрятаться в ракушку, свернуться калачиком и переждать бурю в тишине и покое.
– Но ведь так всю жизнь не проживёшь!
– Не проживёшь. Из ракушки выходить надо, что-то делать, а я не умею и не хочу. С детства ни к чему конкретному душа не лежала, и до сих пор не знаю, зачем живу. Так теперь ещё и корю себя последними словами после папочкиной смерти: не стоило его оставлять, надо было с ним жить, замуж не ходить, не ссориться с ним, может, по-другому бы всё сложилось.
– Свет, чего гадать, как бы и что сложилось? Смерть – она всегда всю прошлую жизнь перерисовывает. Ах, если бы только оживить родителей, я бы стала такой послушной, такой примерной девочкой! Ничего бы без спроса не взяла, в запретные ящички бы не полезла, допоздна гулять не убегала бы, а сидела бы день-деньской с папой и мамой. Но ясно же, что так не было бы! И гуляла бы, и ссорилась бы… Вообще надо жить, отказываясь от всяких «если бы». Всё мечтаем о чём-то несбыточном, а настоящий момент из-за этого упускаем. Ах, если бы порция была побольше, а вино подали красное, а не белое… Ах, если бы погода была получше… Ах, если бы жить на юге, а не на севере… Жизнь такая, как есть. Случилось так, как случилось, принимаем и живём дальше!
– Я всё понимаю, но чувствую себя виноватой…
– Ты разве желала отцу смерти?
– Нет, Галь, никогда!
– Может быть, ядом поила, убить хотела?
– Ну что ты несёшь?!
– Ненавидела?
– Злилась, но нет, не ненавидела точно.
– Тогда не бери на себя лишнего. Я тоже себя корила и до сих пор корю: поздно к врачу дядю Женю отправила, а может, надо было не к этому, а к другому. И связи были, и деньги, а толку ноль. И не потому, что врачи плохие или я прошляпила, а потому, что у каждого своя жизнь, Свет. За другого её не проживёшь, даже если со всех сторон человека станешь контролировать. Всё равно останется что-то, чего ты никогда в его жизни не увидишь и не узнаешь; хоть волоком тащи человека в правильном направлении, он сумеет вырваться и убежать. Дядя Женя жил в меру счастливо и в меру сложно. Что уж тут ему Алевтина пела – нам не узнать, ясно, что она его от семьи отваживала. Но это был его выбор, выбор взрослого мужчины, не нам в этом разбираться и не нам судить. Тебе-то, конечно, сложно принять: как же, папочка всегда говорил, что плохих людей нет, а сам выгнал, накричал… Думала так?
– Думала. А теперь жалею…
– Выпьем-ка!
И они снова налили, хотя, будем откровенны, и так уже были изрядно пьяны. Но в этих двух румяных, говорливых девушках зарождался сейчас бунтарский дух, который может иногда сослужить плохую службу. И дух этот ещё раз доказывает, что даже самых благоразумных людей алкоголь меняет, и, увы, редко в лучшую сторону.
– Тост, сестрёнка! – Галя встала, торжественно подняла бокал и заплетающимся языком заговорила: – Помню, дядя Женя рассказывал, как нашёл в бутылке с растительным маслом двух утопившихся мышей: горлышко бутылки было широким и позволило им попасть внутрь…
– Позволило, да? – пьяненько изумилась Света.
– Позволило, – подтвердила Галя, – не перебивай. В отличие от лягушки из притчи, эти несчастные мышки…
– Несчастные, – всхлипнула Света.
– …не смогли взбить из растительного масла сливочное!
– Почему?
– Да не порть ты тост расспросами! – Галя на секунду призадумалась. Пьяный мозг отказывался логично разъяснить, почему из растительного масла не взбивается сливочное, но помнил точно – нет, не взбивается. А что получается, если взбить растительное? Майонез? Но тогда нужны ещё горчица и яйца… – Ну вот, потеряла мысль, начну сначала.
И она повторила рассказ про несчастных мышей и про находчивую лягушку, отчаянно бившую лапками, и добралась наконец до сути:
– Так выпьем за то, чтобы понимать: когда барахтанье лапками на пользу, а когда – пустая суета.
И Галя залпом выпила бокал вина, опустилась на стул, приобняла сестру и заботливо спросила:
– Как у тебя с деньгами, сестрёнка?
– Сейчас неплохо.
Даже сквозь пелену опьянения Галя почувствовала, что у Светы есть от неё какая-то тайна. Непонятный оттенок произнесённой короткой фразы и лёгкое смущение – хотя откуда бы на этих разгорячённых алкоголем щеках ещё больше румянца?
– Давай-ка выкладывай: у тебя кто-то появился?
– Хорошо, я тебе расскажу, только ты не смейся.
– Не буду! – Галя постаралась сфокусировать взгляд, но не сумела, хотя сама себе казалась сейчас сосредоточенной до крайности.
– Это телефонный роман.
– Что?
– Ну… Человек позвонил, ошибся номером, мы всё равно поболтали, поняли, что у нас много общего, мы недавно оба потеряли родителей… И вообще у него такой голос… Особенный…
Света замолчала, не зная, стоит ли признаваться Гале. Не стоит, конечно! Потому что Галя будет не столько смеяться, сколько ругать и читать нотации и говорить: «Ты что, Светка, дура, как так можно?!» И всё в таком духе.
– Его зовут Дмитрий Ефимов, – всё-таки выдавила она из себя: желание поделиться девичьим секретом оказалось сильнее страха перед гневом сестры.
– Ты проверяла? – Галя отреагировала довольно спокойно.
– Нет… Он позвонил… Ну… Знаешь, некоторые совершенно не думают, что могут ошибиться номером: он заговорил, даже не дождавшись моего «алло». Я, говорит, Дмитрий Ефимов, мы с вами договаривались созвониться. Я по объявлению. Тут мне удалось вставить реплику, я сказала, что он ошибся, но уже через пару минут перезвонила ему сама, попросила ещё раз представиться и рассказала потом ему историю про Дмитрия Ефимова, который должен однажды появиться в моей жизни.
– И давно вы общаетесь?
– Сейчас посчитаю. Папочки не стало в марте, а Дима мне впервые позвонил в мае… Значит, сегодня примерно полтора месяца. Он, кстати, мне денег присылает иногда, когда прошу, – шёпотом поделилась Света.
– Чёрт знает что! – взорвалась Галя. – Это ни в какие ворота не лезет! Дома сидишь, ничего не делаешь, у меня деньги берёшь, у бывшего мужа клянчишь, теперь вообще у какого-то подозрительного незнакомца одалживаешься!
– Я не бездельничаю, тут в деревне забот хватает! А он не незнакомец! Это Дима! Дима Ефимов!
– Ещё подозрительнее! – припечатала Галка. – По какому объявлению он звонил?
– Что?
– Он ошибся номером, когда звонил по объявлению. Что это было за объявление?
– Я не спрашивала…
– А может, не было никакого объявления? А на другом конце провода – мошенник или маньяк! Может, это Ванечка наш драгоценный!
– Какой Ванечка?
– Сосед твой, матерщинник!
Света надулась.
– Чтобы вместо Димы этот старый урод оказался? Нет!
– Да, моя дорогая, да. Деньги на карту пересылает от имени Дмитрия?
– Нет… Говорит, что со своей карты свободно средствами распоряжаться не может. Завёл специальную, чтобы мне помогать.
Галя покачала головой и, чтобы немного успокоиться, принялась убирать со стола: смахнула в ведро объедки, выбросила закатившуюся за сахарницу пробку от бутылки, выудила из-под стола и саму бутылку. Ещё одна уже валялась в ведре. Теперь энергично тёрла мочалкой грязные тарелки, ополаскивая их тонкой струёй под рукомойником. Воды в доме почти не осталось, придётся тащиться к колодцу.
– Там кто угодно может оказаться – на другом конце провода! – ворчала она. – И хотеть тоже может чего угодно! О чём вы разговаривали?
– Обо всём! – Света растерянно пожала плечами.
– О чём ты ему рассказывала?
– Обо всём, – повторила Света.
– О чём? – не унималась Галя.
– Да обо всём, обо всём я ему рассказывала, без разбору! Про жизнь, про детство, про родителей, про деревню, про тебя… И мне нравится с ним разговаривать. Я не верю, что он обманщик, а тем более маньяк!
– А вот сейчас мы ему и позвоним, маньяку! Я с ним потолкую по-матерински! – Галя чертыхнулась: вода в рукомойнике закончилась и теперь нечем смыть пену с очередной тарелки. – По-старшесестрински потолкую! Давай телефон!
– Нет!
– Телефон или…
– Или что? В угол поставишь?
И сёстры расхохотались. Одна – поняв, что завоспитывалась, вторая – от облегчения: Галя рядом, с ней не страшно!
– Галь, а он не убьёт меня?
– Дима?
– Иван. Дом не спалит?
– Точно! – вдруг осенило Галю. – Пойдём!
– Куда?
– Хочет назад свой штакетник? Сейчас будет ему штакетник!
Пьяный азарт охватил Галину. Если бы на трезвую голову у девушек спросили, знают ли они, где Евгений хранил шуруповёрт, бензопилу, а также умеют ли они этими инструментами пользоваться, обе ответили бы на все вопросы однозначно: нет. На двоечку из десяти баллов оценили бы свой скаутский навык разводить костры с одной спички. Но после избыточного количества спиртного вопросы отпали. Инструменты будто сами прыгнули в руки. Неумело и неловко, но всё-таки довольно быстро две пьяные девушки откручивали, отламывали, отрывали штакетины от металлических поперечин, получая истинное удовольствие от процесса и, похоже, даже не задумываясь о том, что ломают собственный забор.
В ход пошла бензопила.
Напиленный вкривь да вкось штакетник занялся почти сразу. Яркое пламя облизывало окрашенные деревянные рейки, сначала шипя и отплёвываясь, потом входя во вкус. Галя продолжала отрывать штакетины и бросать их в разгоревшийся костёр уже целиком, не распиливая на части. Огонь разгорался всё сильнее, а девчонки визжали от восторга и пьяной смелости, улюлюкали и призывали соседа:
– Что, Ванька-подлец, полезай в огонь! Вытаскивай свой штакетник! Вытащишь – весь твой будет! На все сто тысяч![2] Или сколько он стоит? А не полезешь – сгорит! Что ещё твоего есть в нашем доме? А? Сейчас тоже в топку бросим!
Огонь потрескивал, от крашеных дощечек летели искры. Девчонки пели неприличные песни и горланили в окна соседу нецензурщину, пока наконец возле дома не остановилась машина. Вышедший из неё молодой человек представился участковым, велел девушкам затушить костёр и отправляться спать, иначе ему придётся их оштрафовать или даже увезти в отделение. Девушки согласились уйти в дом.
Долго ещё по комнате витал запах девичьего бунта: вонь от жжёного штакетника.
Галя всегда тяжело приходила в себя после пьяного веселья. Светка же, наоборот, сколько бы ни выпила накануне, наутро была бодра и свежа.
Разбудил Галину запах кофе и два голоса. Светкин она узнала без труда, второй показался смутно знакомым. Разговаривали мирно – значит, это не Иван. Кто же тогда у них в гостях с утра пораньше?
Головная боль и тошнота сегодня пощадили: проявились весьма умеренно. Галя встала и пошла на кухню в ночной рубашке.
– Кофе? – предложила Света.
– Кофе, – согласилась Галя, вглядываясь в лицо молодого парня, прихлёбывавшего чай из большого бокала с розами и поглощавшего «хозяйский» бутерброд: куски колбасы и булки были настолько крупными, что вообще непонятно, зачем надо было что-то отрезать. Положил палку колбасы на целый батон – и ешь!
– Доброе утро, меня зовут Михаил. Я участковый. Ночью мы не успели толком познакомиться.
– А что, участковым разрешено ночевать в доме с двумя одинокими женщинами и «толком с ними знакомиться»?
– Галь, не заводись, а? Миша спал в машине. А утром я встала и пригласила его в дом.
Миша Гале приглянулся. Не «типаж», конечно, но от «типажей» она порядком утомилась. Вот такого бы простого русского участкового. Симпатичный, но на одну ночь с таким не получится. Навяжется, семью захочет, оберегать будет… Уж больно правильный – даже на вид.
– А почему вы не в форме?
– Не в форме, дамы, были вчера вы. А я одет в гражданское, потому что меня из постели выдернули. На своей машине приехал, не на служебной. – Он улыбался, а Галя неприлично пялилась на его улыбку и даже согласна уже была на семью, детей и на полный «не типаж». Да что это с ней, в самом деле? Лучше бы тошнота и головная боль!
– Что-то я в вас влюбилась, товарищ участковый, – без тени смущения заявила Галя. От Галиной прямоты парень едва не подавился батоном. А нечего такие огромные бутерброды делать! – Выходите за меня замуж? Ну или куда там мужики выходят, когда к ним тётки с похмелья сватаются?
– Посмотрим для начала, не рецидивистки ли вы. Вдруг опять отжечь соберётесь! Как вообще додумались, не испугались: пораниться могли, деревню спалить!
– Пьяные были. – Галя хлебнула кофе.
– Значит, так, хулиганки, беседу я с вами, считайте, провёл. Большие девочки, всё сами понимаете. А теперь расскажите мне, что за претензии у вас к соседу?
Разговаривали они до тех пор, пока Гале не пришла пора собираться в город. Михаил вызвался подвезти. Свете он дал свой номер телефона и велел звонить в любое время.
– Теперь вы объект, который охраняется государством! – важно произнёс Михаил и улыбнулся. Гале он тоже улыбнулся, но по-другому. И телефон не дал, а, наоборот, у неё номер спросил. Сказал:
– Позвоню, уточню: вдруг передумаете и не захотите меня «замуж взять».
Галя тоже улыбнулась – по-другому, непривычно, как никому прежде не улыбалась.
А на участке ещё долго валялся недожжённый желтоватый штакетник. Словно окурки огромных сигарет с фильтром.