Первая публикация: Древняя и новая Россия, 1875, № 12, с. 396–405.

В майской книжке «Древней и Новой России» Д. И. Иловайский напечатал рецензию, в которой самым решительным и беспощадным образом нападает на нашу статью о варягах в Византии, порицая самый метод исследования и отвергая его главные выводы. Несмотря на это, мы долго сомневались, следует нам отвечать на возражение Д. И. Иловайского или нет. Наше личное самолюбие нисколько не было задето, потому что г. Иловайский принял некоторые меры к тому, чтобы позолотить пилюлю, разумеем несколько лестных комплиментов нашим другим ученым трудам; да и вообще манера и язык нашего почтенного рецензента настолько благородны, что нелепо было бы оскорбляться хотя бы и резким по существу ученым разногласием. Напротив, мы боялись и боимся, сумеем ли мы сами сказать все, что считаем необходимым сказать, с таким же успехом относительно небезызвестной читающему миру ученой щекотливости почтенного Д. И. Иловайского… Для самого дела мы также не предполагали большой пользы от возбуждения полемики на страницах журнала, назначенного не столько для ученого, сколько для образованного круга читателей. С нашей стороны было бы слишком смело предполагать, что в кругу этих читателей наше исследование могло обратить на себя особенное внимание. Мы его даже и не искали, напечатав свой труд в издании, имеющем до известной степени специальный характер… Не по своей вине и не без некоторых сомнений мы обращаемся и теперь к читателям, на суд которых перенес наш спор Д. И. Иловайский и которые, быть может, вовсе не считали нужным для произнесения приговора познакомиться с самыми актами и документами, на которых этот спор основан.

Св. Георгий и св. Деметрий. Фреска. Ок. 1180 г., Кастория, Греция

Мы могли бы удовольствоваться сознанием, что так или иначе, а труд наш все-таки не был бесполезен. Пусть бы мы и не успели доказать своего главного положения, что варяги и русь у византийцев – одно и то же, что варягами в Византии были русские: все-таки в нашем исследовании оставалось многое такое, что, вероятно будет признано прочным приобретением науки. Нам первым пришлось указать на несколько новых фактов и данных, относящихся к варяжскому вопросу, которые отчасти совсем не были известны русским ученым, отчасти были пренебрегаемы: таковы отрывки Пселла, относящиеся к русской истории, таковы грамоты, упоминающие о варягах и колбягах, таковы указания на 6000-ный военный корпус, отправленный Владимиром в Византию после крещения, таков отрывок из Атталиоты, о котором речь будет ниже, – и еще кое-что, приводимое и самим Д. И. Иловайским в его рецензии.

Если мы теперь решаемся нарушить свое благоразумное молчание, то это мы делаем отчасти вследствие прямого желания и вызова, высказанного нам Д. И. Иловайским в устной беседе; он все-таки считает печатный спор единственным и необходимым средством для уяснения ученых вопросов. Сверх того мы надеемся кстати сообщить два-три новых указания, хотя и не особенно крупных, но не лишенных значения для варяго-русского вопроса.

Мы стоим на своем, что византийские писатели XII века не отличают варягов и руси и что, следовательно, почти до конца этого века, до появления в Византии англосаксов и датчан, византийский варяжский корпус состоял главным образом из русских.

Самая твердая наша опора – рассказ Атталиоты, византийского историка XII века, который пишет о том, что он сам видел, и который сам занимал довольно важное место в византийской армии, – рассказ, в котором упоминаются и русские, и варяги, но совсем не как что-либо отличное одно от другого.

Отрывок, нами приведенный из Атталиоты, оставался, можно сказать, совсем неизвестным русским исследователям, занимавшимся варягами; между тем из него – мы в этом и теперь убеждены, – несомненно, следует тождество варягов и руси, хотя Д. И. Иловайский и относится несколько иронически к такому нашему убеждению. Пусть судят читатели, кто прав и кто неправ.

Атталиота повествует о последних днях царствования Михаила VII Дуки и о двух восстаниях, поднявшихся против него одновременно в Европе и Азии. Отряд европейских инсургентов стоял вблизи Константинополя, в городе Офире (при заливе, теперь называемом Кучук-Чекмадие). Против этого отряда отправлена была императором из столицы экспедиция, состоявшая из варягов и еще других военных людей, находившихся под командою Алексея Комнина (впоследствии императора) и Франка Урселя. Следует самый рассказ Атталиоты, который мы сначала передаем перифразом для избежания всяких длинных комментариев, а потом – в буквальном переводе. Само собою разумеется, что в перифразе мы будем ставить слова «русь» и «варяги» только там, где они употребляются в подлиннике; а отряд Комнина и Урселя мы будем называть греческим отрядом для краткости и ясности. Инсургенты же в подлиннике называются то приверженцами Вриенния, то македонянами.

Из Константинополя были отправлены два отряда: один русский пеший – на кораблях, другой греческий – конный – сухим путем. Оба должны были подойти к Офиру в одно время, но с разных сторон: греческий отряд должен был напасть на городок или крепостцу Офир с востока и выгнать оттуда инсургентов навстречу другому отряду, который придет с запада, со стороны моря. Если бы этот план был точно исполнен, то полный успех экспедиции не подлежал бы сомнению; добыча не могла бы ускользнуть. Но план этот не был точно исполнен. Правда, что оба отряда, и сухопутный, и морской, т. е. конный и пеший, пришли к Офиру в одно и то же время. Но греческий отряд заметил вдали каких-то македонян и, вместо того чтобы идти на приступ к Офиру, бросился за ними и стал их преследовать. Греки в этом случае поступили очень нерасчетливо: догнать македонян им не удалось, да и с варягами они не соединились для одновременного нападения на крепость, которое было ранее условлено, т. е. этим увлечением был расстроен весь план. Когда с своей стороны варяги бросились на приступ и проникли в город с запада, то:

1) они принуждены были сражаться одни,

2) для бунтовщиков оставался открытым путь отступления с восточной стороны, со стороны суши.

Этим, действительно, и воспользовались разбитые инсургенты: они сели на лошадей и устремились в бегство, не встретив никакой преграды себе и оставив позади себя пехотный отряд варягов. Алексей Комнин и Урсель, увлекшиеся преследованием других македонян, воротились на условленное место под Офиром уже поздно; но все-таки, командуя конным отрядом, они бросились в погоню за разбитыми и напуганными беглецами, бывшими защитниками Офира. Однако это преследование было непродолжительно: все дело ограничилось захватом в плен нескольких инсургентов. Гораздо более потерь понесли они в самом Офире, во время штурма, от русского отряда: несколько человек лежали здесь убитыми, другие тоже попались в плен[117].

Вот буквальный перевод отрывка, доказывающий, что никаких изменений по смыслу мы не сделали в своем перифразе:

Базилика в Турмарине, Сирия (реконструкция)

«Русские корабли, получившие приказание напасть с моря, подали знак воинам на суше, чтобы они ранее утром в одно время с ними подступили к Офиру, заперли там внутри противника со всеми его сообщниками и, вступив с ним в бой, оборотили его (к морю) и таким образом загнали бы всех как бы в сети под руку их (т. е. не кораблей, конечно, а русских, имеющих прибыть на кораблях), от которой враги найдут плен или убийство. Это был план ясный стратегический и обещавший полную добычу. Но в своем исполнении, не будучи вполне соблюден, он погубил плоды победы. В одном и том же месте собрались сухопутное и морское войска; но воины сухопутного отряда, отправившись вперед к городку, уклонились с своего пути, заметив каких-то македонян, расположившихся в отдалении на полях, и желая захватить их: их они не поймали и промахнулись в своей попытке, да и с варягами не успели соединиться, когда те подступили к Офиру. Между тем варяги все-таки, разломав ворота, проникли внутрь городка, и еще ранним утром бились полным боем с приверженцами Bриенния. Но последние, будучи конниками, сели на лошадей и устремились в бегство; так как на сухом пути (т. е. со стороны суши) не было видно военных людей, которые бы могли встретить их, то они избегли гибели. Позже явился Урсель вместе с Алексеем и погнались сзади, но, когда они хотели продолжать преследование и уничтожить большое число противников, потрясенных страхом и бегущих без оглядки, то не нашли послушания у собственных воинов, так как они боялись исхода (этой погони). Несколько македонян все-таки пали в замке от русских, а другие были взяты в плен ими же, а равным образом и конниками».

Признаемся, что мы по крайней мере двадцать раз читали и перечитывали этот отрывок, стараясь понимать его так, чтобы не выходило тождества руси, которая должна была напасть на Офир с морской стороны, варягов, которые действительно напали и проникли в город, и снова Руси, которая захватила в плен и убила несколько человек в городе, – и всякий раз находили это невозможным. Мало того, мы предложили этот отрывок на обсуждение в одном частном ученом собрании, где достаточно было лиц, хорошо знающих греческий язык и, конечно, не лишенных здравого смысла. Они тоже не нашли возможным никакого другого объяснения, кроме того, на котором мы должны были остановиться. А Д. И. Иловайский авторитетно и сухо замечает: «Тождество руси и варягов из данного примера так же не следует, как из всех предыдущих: варяги и русь участвовали в этом походе и сражались рядом, нисколько не мешая каждой части оставаться при своей национальности». Для нас, конечно, было бы интересно выслушать не столь односложный приговор, а несколько более мотивированный; если Д. И. Иловайский думает убедить нас простым отрицанием того, что мы считаем очевидностью, то он ошибается.

Затем следуют грамоты, недавно изданные и впервые нами указанные. В одной из этих грамот говорится об освобождении известного монастыря от сборов в пользу «варягов-руси или сарацин или франков»; во второй и третьей – об освобождении богоугодного заведения, основанного вышеупомянутым Атталиотой, от постоя военных людей: «Еще же руси варягов или кулпингов, или франков, или болгаров, или сарацин». В четвертой грамоте союзы исчезают, но русь все-таки стоит рядом с варягами: «руси, варягов, кулпингов, инглинов, франков». На том основании, что «русь» в грамотах везде стоит рядом с «варягами» и в трех грамотах нет между ними частицы «или», я заключаю, что оба эти названия слитно и вместе означают одно, что их надобно переводить словами: «руси-варягов или варягов-руси». На это Д. И. Иловайский мне возражает: «Но откуда следует, что частица “или” непременно должна начинаться со второго слова, а не с третьего. Голословная ссылка на Василики слишком недостаточна».

Что сказать на это? У меня было объяснено, откуда это следует, и в доказательство была приведена не одна голословная ссылка. У меня было написано, между прочим: «если бы слово “русь” составляло особенный, отдельный член в разделении или особую статью в перечислении, то юридическая точность жалованной грамоты и логическая правильность речи требовали бы разделительной частицы уже после первого члена пред вторым, пред словом “русь”. Так оно и бывает в тех случаях, где этому быть следует. Излишне было бы приводить примеры для этого, потому что нам пришлось бы выписывать страницы из “Василик” для доказательства того, что естественно и необходимо само по себе. Желающие иметь такие доказательства пусть прочитают внимательно, положим, самую грамоту Христодулу» (из которой взят один отрывок с русью-варягами), «и они найдут примеры на указываемое нами правило». Почему же Д. И. Иловайский не потрудился заглянуть хоть в грамоту Христодулу после того, как мною было указано очень доступное издание, в котором она напечатана. Там он нашел бы вот что: «этот остров не будет подчинен лицам царским или митрополичьим, или епископским или церковным» (Zachariae, Jus Graeco-romanum, III, 373). Или же: «Монастырь освобождается от всяких поборов в пользу судей или сборщиков податей, или других начальников» (ibid., p. 374). Выписок из византийского пятитомного свода законов (Basilica) я и теперь не считаю нужным приводить в большом количестве, хотя бы и не в греческом подлиннике. Развертываю несколько страниц наудачу. Т. I, с. 128. «Богадельни или странноприимницы, или больницы, или другие богоугодные дома, имеющие собственное управление» и т. д. А далее снова: «…странноприимница, или богадельня, или больница». Т. I, с. 138: «Если православный продает свое имение, на котором выстроена церковь, иудею, или самаритянину, или эллину, или монтанисту, или арианину». Том IV, с. 160: «Сыну или дочери, или внуку, или внуке, или следующим по нисходящей линии» и т. д. и т. д. Кажется, я имел некоторое право сказать, что там, где этому быть следует, частица «или» начинается в грамотах и юридических книгах уже со второго члена. Голословно же только отрицание Д. И. Иловайского.

Сверх того я обратил внимание на то, что две из этих грамот даны тому самому Атталиоте, о котором была речь выше, и, нужно думать, даже написаны им самим, так как они содержат подробное перечисление сел и земель, принадлежавших Атталиоте, тогда приближенному сановнику императоров. Как это служит в пользу нашего чтения «варягов-руси», понятно само собою.

Я обратил также внимание и на перемену порядка отдельных речений (русь-варяги, варяги-русь) и по этому поводу заметил, что здесь это ровно ничего не значит, а что «напротив, такое небольшое изменение в расстановке без окончательного разлучения обоих речений доказываешь только то, что соединение их не случайно». Д. И. Иловайский упрекает меня за слова «ровно ничего не значит», опустив наше дальнейшее пояснение, и потом прибавляет несколько торжественно: «Напротив, это (изменение порядка) прямо означает, что у греков не было определенного термина “варяго-россы”; иначе он везде употреблялся бы одинаково». Мы очень благодарны за такое замечание, потому что и сами так думали и нигде не утверждали, чтобы «варяги-русь» был термин. Замечание Д. И. Иловайского не обличает дальновидности; вместо опровержения он говорит в нашу пользу. Термин способен делаться чем-то окаменелым; раз войдя в употребление, он сохраняется неизменно, несмотря на перемену отношений, им выражаемых. Таким образом, если бы кто захотел возражать против нашей теории о тождестве варягов и русских в XI столетии, то он мог бы сказать: «положим, в грамотах XI века варягами называются русские; но это старый термин, оставшийся от старинного времени – от IX или X века, когда под русью еще разумелись скандинавы, а не славянская русь»…

Сражение пеших воинов, нач. XII в. Миниатюра Библии

В дальнейшем своем рассуждении по поводу грамот и нашего их толкования Д. И. Иловайский кое-что перепутал; но так как это сделано, конечно, без всякого злого умысла и не особенно важно, то мы проходим это молчанием.

Над нашими второстепенными доказательствами Д. И. Иловайский останавливается несоразмерно долго и опровергает их уже не голословно, а противопоставляя свои собственные соображения. Но мы никак не можем сказать, чтобы эти опровержения и собственные толкования нашего оппонента имели хотя тень основательности.

Мы отмечаем упоминание о русских у Скилицы (писатель самого конца XI века), в истории похода Романа Диогена против турок-сельджукидов, останавливаемся на этом известии и спрашиваем: откуда взял это сведение о русских и вообще о походе Романа Диогена этот писатель? Всякий, кто даст себе маленький труд сличить рассказ Скилицы с сочинением его старейшего современника Атталиоты, спутника Романа IV в его турецких походах, тот убедится, что Скилица не имеет ни одного своего факта, и увидит, что он буквально всю историю походов Романа Диогена выписал из книги Атталиоты. Значит, и сведение об участии русских в походе он, Скилица, должен был заимствовать у Атталиоты. Но у Атталиоты совсем не упоминается о русских. Помянуты франки, которые есть потом и у Скилицы, помянуты печенеги, которые есть потом у Скилицы – хотя под другим именем узов; а русских нет. Русских нет, но зато есть варяги, которых, обратно, не находится у Скилицы. Мы заключаем отсюда, что Скилица взял своих русских также у Атталиоты, как и все другое, но нашел или увидел их в лице варягов, т. е. заменил словом «русские» слово «варяги». Такое заключение мы подтверждаем некоторыми наблюдениями над порядком размещения, в каком разные составные части армии византийской являются у того и другого писателя; а действительное присутствие русских в походах Романа подкрепляем свидетельством арабского писателя Ибн Атира.

Что же возражает на это Д. И. Иловайский? Нам кажется, что он совершенно не понял силы и смысла нашего доказательства, хотя оно совершенно ясно и просто. Если бы понял, то не стал бы указывать на слова Скилицы: «…и других попавших случайно иноплеменников», которыми Скилица кончает свое исчисление народов в армии Диогена; в числе этих других иноплеменников ничто-де не мешает разуметь именно русских. Но речь наша шла совсем не о том: мы спрашивали, повторяем: «Откуда Скилица взял свое определенное известие о присутствии воинов, которых он называет собственным именем “варяги”?..» Когда сравнивают критически одного писателя с другим, то обращают внимание не на случайные неопределенные фразы, маскирующие иногда заимствование или плагиат, а сравнивают фактические данные, их порядок и тождество или различие, сравнивают собственные имена, имена действующих лиц, географические названия и т. д., вообще, все такие слова и названия, которых нельзя придумывать по произволу, а надобно либо самому знать, либо узнать от других. С этой точки зрения слова «и других попавших иноплеменников» вовсе не идут в сравнение ни с русскими Атталиоты, ни с варягами Скилицы. Сравнивайте собственные имена первоначального, оригинального писателя с собственными же именами его компилятора, а не с какими-либо ничего не значащими фразами. Сравнивайте далее язык вообще, сходство или тождество слов и выражений.

Держась этих правил, мы никак не могли сделать с отрывком из Ибн Атира то, что советует нам Д. И. Иловайский. Ибн Атир, писатель, совершенно независимый от двух названных византийцев, пишет, что армия Романа IV состояла из византийцев, франков, русов, печенегов, арабов и грузин. Д. И. Иловайский по этому поводу замечает: «Если принять систему автора, то, сравнивая Атира со Скилицей, придется арабов отождествить с македонянами (стоящими у Скилицы на соответственном месте), а грузин с болгарами».

Нет, это не наша система, мы отвергаем ее с негодованием; мы предоставляем ее кому-нибудь другому. С какой стати мы стали бы ожидать и требовать, чтобы Атир, в отношении к Скилице совершенно самостоятельный писатель, размещал слова и названия в таком же порядке, как Скилица?.. А если бы уже решились сравнивать оба отрывка, византийский и арабский, то, конечно, сделали бы это совершенно иначе. Мы бы сказали, что византийцы Атира = македонянам, болгарам и каппадокийцам Скилицы, печенеги Атира = печенегам Атталиоты и узам Скилицы, арабы и грузины Атира = другим иноплеменникам Скилицы. Оставались бы у Атира русы, а у Скилицы – варяги…

Свое рассуждение по поводу нашего сравнения Атталиоты и Скилицы Д. И. Иловайский заключаете следующими в высшей степени странными словами: «А будто Скилица свои известия почерпал только из Атталиоты, то это не совсем верно: первый много заимствовал у второго, но имел, конечно, и другие источники». Вот единственное замечание, которое мы считаем прямо оскорбительным и обидным. Как! Мы заявляем притязание на критику источников, постоянно ссылаемся на взаимное отношение между ними и даже в одном месте похвалились этим, как особенностью нашего исследования против других подобных трудов, и вдруг – мы «ничего» не знаем, говорим неправду в самом элементарном, самом первоначальном вопросе критики, вопросе об источниках Скилицы! Мы будто бы сказали такую нелепость, что Скилица заимствовал свои известия только у Атталиоты, тогда как хроника Скилицы относится большей половиной своего содержания к такому времени, о котором Атталиота совсем ничего не писал. С какой, однако, стати и на каком основании Д. И. Иловайский обвиняет нас, хотя и косвенно, в непростительном легкомыслии или даже шарлатанстве? Совершенно некстати и без всякого разумного основания. Мы никогда и не помышляли написать, что Скилица все свои известия почерпал у Атталиоты, а утверждали, утверждаем и будем утверждать, что в истории походов Романа IV Диогена Атталиота служил единственным источником для Скилицы. Это не новость и не наше открытие, а истина, бросающаяся в глаза и замеченная другими, кто имел в руках того и другого писателя. Пусть попытается опровергнуть ее Д. И. Иловайский: он сделает тогда открытие в науке и в византийской историографии… Мы не имеем обыкновения писать что-нибудь наобум.

Кроме Атталиоты, другой самостоятельный и оригинальный писатель XI века есть недавно изданный Михаил Пселл, с русскими отрывками которого мы познакомили в своей статье исследователей варяжского вопроса. Мы утверждаем, что всякий раз, как он говорит о «секироносцах» – обычное обозначение варягов, то под ними он разумеет тавроскифов, т. е. русских. В доказательство мы привели одно место из Пселла, где описывается церемониал, которым окружен был Исаак Комнин, провозгласивший себя императором в 1057 году. Здесь русские (тавроскифы) являются в таком виде, в каком мы привыкли представлять себе варягов по описаниям позднейших византийцев: они окружают трон императора, составляют некоторого рода лейб-гвардию и вооружены топорами; одним словом, это – варяги, и самые основательные византинисты, которым сочинение Пселла было известно по рукописям, относили указываемое нами описание к варягам (Дюканж), только упуская из виду и не упоминая, что эти варяги Пселла, по его собственным словам, суть русские. Наш уважаемый противник также не отвергает, по-видимому, того факта, что у Исаака Комнина должность варягов исполняли pycские. Но, чтобы ослабить силу нашего доказательства, он прибегает к следующему возражению, подсказанному и опровергнутому в самой нашей статье: церемониал, которым окружал себя Исаак Комнин, быть может, имел не обычный, правильный характер, а соответствовал революционному положению узурпатора; тавроскифы (русские) занимали место варягов потому только, что были сообщниками Исаака с самого начала его восстания. В опровержение такого толкования мы указали на другой пример придворного церемониала уже в 1042 году и в самом Константинополе, в столице, описанный тем же самым Пселлом. Напрасно Д. И. Иловайский не последовал нашему приглашению поближе сравнить сцену 1057 года с придворным чином императрицы Феодоры (1042 г.). Феодору также окружали «люди племени тех, которые потрясают секирою на правом плече», т. е. несомненно, варяги. А какой национальности были эти секироносцы, окружавшие Феодору? Чтобы узнать это, нужно обратиться к предыдущим страницам Пселла и к седьмой главе нашего исследования. Феодора была обязана возведением на престол «союзникам и наемникам, содержимым императорами во дворцах». Пселл, которому принадлежат подчеркнутые выражения, прямо объясняет, что под этими союзниками и наемниками он разумеет тавроскифов, т. е. русских; а вооружены эти союзники топорами или секирами (р. 92). Итак, эти союзные секироносцы низвергли Михаила V Калафата, возвели на престол Феодору. Зачем же далеко ходить, чтобы узнать, кто разумеется под секироносным родом, окружающим трон Феодоры вскоре после ее восшествия на престол?.. Очевидно, что, как в «военное время», так и в «мирное время», секироносцами, или варягами, были русские. То, что люди секироносного рода, упоминаемые под 1042 годом, были русские, это мы узнаем и полагаем не по аналогии с церемониалом Исаака Комнина, а совершенно независимо от того, хотя, конечно, трудно предполагать, чтобы русские, являющиеся с секирами в 1057 году, только в этом году приучились владеть таким оружием, а не ранее.

Далее Д. И. Иловайский пишет:

«Да простит нас автор, если мы заметим, что настоящее исследование его наполнено подобного рода сближениями и выводами… Между прочим можно ли серьезно предлагать такую дилемму:

“Способ доказательства, которого мы держались в этой главе, следующий:

Симмахикон (союзный корпус) = тавроскифы, т. е. русы.

Симмахикон = варяги (в Грузии и Италии).

Следовательно, русы = варяги”».

Смеем уверить Д. И. Иловайского, что ни серьезно, ни в шутку мы своего доказательства в таком странном виде не предлагали, равно как и не называли его дилеммою. Мы резюмировали таким образом содержание одной известной главы (XI), и без указаний на содержание этой главы выписка, сделанная Д. И. Иловайским, есть нелепость, за которую мы не принимаем ответственности. А содержание подразумеваемой главы было следующее: когда Пселл говорит о союзниках, о союзном корпусе, он разумеет русских. «Союзники и наемники, я разумею тавроскифов» – вот его слова (Симмахикон = тавроскифы). Рассказывая о событиях 1047 года, он говорит, что союзнический корпус был тогда в глубине Грузии. А из грузинских источников мы видим, что действительно в тот самый год, который имеет в виду Пселл, в Грузии действовал корпус, состоявший из 3000 варягов (Varangues) (Симмахикон = варяги). Мы думаем, что отсюда совершенно серьезно можно предполагать, а при существовании других оснований – даже и доказывать, что союзный корпус, состоявший из тавроскифов, и варяги грузинской летописи – одно и то же.

К этому грузинскому известию Д. И. Иловайский чувствует какую-то особую неприязнь, как вообще к новым и незнакомым доселе фактам и свидетельствам. Он упрекает нас, зачем мы обходимся с такими источниками слишком доверчиво, как будто с математическими данными, зачем цифру 3000 принимаем за несомненную. Что сказать на это? Если Д. И. Иловайский на каком-либо основании думает, что варягов в Грузии было не 3000, как сказано в летописи, а 2998 или 2987, то мы готовы согласиться с ним. Относительно достоверности грузинской летописи вообще Д. И. Иловайский пусть обратится к исследованиям ее издателя и переводчика акад. Броссе (Введение). А, в частности, относительно событий 1047 года за достоверность грузинского источника ручается его согласие с византийским.

Из свидетельства грузинской хроники о 3000 варягов мы делаем догадку о полном составе варяжского корпуса, принимая в расчет, что другие варяги в этот же 1047 год действуют в Южной Италии. Что варяги в 1047 году действительно были там в большом числе, это мы не «полагаем», а знаем наверное и приводим в доказательство целый ряд выписок из южноитальянских анналистов; «полагаем» же только то, что и там варягов могло быть не менее 3000 человек.

Затем Д. И. Иловайский говорит еще об «интересных приемах», которыми исследователь (т. е. нижеподписавшийся автор статьи о варягах) старается будто бы устранить прямые свидетельства источников о (скандинавской?) национальности варягов XI столетия; следует очень искусно и сильно сгруппированное перечисление наших грехов против Вриенния, Кедрина-Скилицы и Анны Комниной… Все-то они прямо говорят о скандинавизме варягов, и всех-то мы их неизвестно почему отвергаем. «Насколько критично такое отношение к источникам, предоставляю судить читателям компетентным», – прибавляет к своему обличению Д. И. Иловайский. Нет спору, что с полемической точки зрения он написал эффектную страницу, но с точки зрения истины и критики исторической – не сказал ничего такого, что носило бы характер убедительности.

Не говоря о состоятельности отдельных возражений, мы позволим себе утверждать, что все упреки, обращенные к нам Д. И. Иловайским относительно натяжек, произвольных толкований, только тогда имели бы полную силу, если бы он опроверг наши прямые доказательства, на которые опирается наш взгляд, доказательства, взятые из документов и современных писателей XI века (Атталиота и Пселл). Твердить, что византийцы нигде, ни единым словом не проговорились о русском или тавроскифском происхождении варягов – легко, еще легче, чем «не понимать» Атталиоты и не читать Пселла. С объяснения приведенных нами из этих писателей мест Д. И. Иловайскому, собственно, и следовало начать свое предприятие, так как из всех результатов нашего исследования он выбрал для обсуждения одно положение о тождестве варягов и руси. Положим теперь – просим читателя хоть на время разделить наше убеждение, – что опровергнуть прямых наших доказательств не удалось почтенному Д. И. Иловайскому, что грамоты, Атталиота и Пселл считают варягов и русь за одно и то же. В каком же положении очутимся мы относительно нашей задачи ввиду противоречия других источников: Кедрина, Вриенния и т. д.? Лучшие и по качеству, и по древности источники – Атталиота и Пселл, а также грамоты – говорят, что современные им варяги были русские люди. Писатели позднейшие (XII и XIII вв.), излагавшие историю своего времени (Киннам, Хониат), говорят, что варяги были англосаксы. Противоречия между теми и другими нет: они говорят каждый о своем времени, а состав варяжской дружины, как это принимает теперь и Д. И. Иловайский, мог измениться; мы даже имеем положительные доказательства, когда это сделалось (после 1081 года). Но вот есть еще третий разряд писателей, живших также в XII веке, но описывавших события XI века: это составители компиляций, совершенно неоригинальных, а вполне извлеченных из других готовых авторов: относительно XI века из того же самого Атталиоты и Пселла. И вот эти последние писатели противоречат своим древнейшим источникам: говорят, что в XI веке варягами были – кто? Не русские, а кто-то другой, по одному – кельты, а по другому – жители страны, близкой к океану. Как следует понимать это, и в ком нужно предположить ошибку? Разве такое необычайное дело, что не только средневековые писатели, но и новые ученые переносят воззрение и обстановку своего времени на прошедшие времена; кельты и жители страны, близкой к океану, во всяком случае, суть те же самые англосаксы, которые известны под такими же обозначениями другим писателям XII века. Итак, всего проще предположить, что Кедрин и Вриенний просто-напросто, хотя совершенно ошибочно, думали, что то, что было при них, было и прежде. Почему «кельты» или «жители страны, близкой к океану», должно обозначать именно скандинавов, этого мы никогда не в состоянии будем понять.

Рунические граффити на стенах Софийского собора, оставленные скандинавскими наемниками

Наши «интересные приемы», посредством которых мы устраняем «свидетельства источников о национальности варягов», основаны на самом простом и элементарном правиле критики: свидетельства современные имеют преимущество пред позднейшими, источники первичные пред производными. Но этого мало. Не следует думать, что в самом деле Кедрин, Вриенний и Анна Комнина (о ней еще речь ниже) уже очень настойчиво твердят о кельтицизме или океанизме варягов XI века. У каждого из этих авторов находится только по одной заметке, с давнего времени эксплуатируемой в известном смысле русскими и нерусскими учеными, никогда не дававшими себе труда всмотреться в дело пристальнее. Мы первые решились коснуться этой традиционной святыни – и к каким мы пришли результатам? Мы пришли к заключению, что заметка Скилицы – Кедрина о кельтской национальности варягов XI века даже не принадлежит ни Скилице, ни Кедрину, а есть позднейшее толкование, вставка, глосса. Мы высказали ожидание, что, когда будет издан подлинный греческий текст Скилицы, то в нем, по всей вероятности, не окажется этой заметки. На такую догадку Д. И. Иловайский замечает: «Но ведь это простое предположение; как же строить на нем выводы?» Но:

1) совсем не на этом построены наши выводы, а

2) в добрый час молвить, наше предсказание уже давно исполнилось, и мы предсказывали только по незнанию, которое мы разделяли со всеми другими исследователями варяжского вопроса.

Едва ли кто теперь читает комментарии к византийцам первых их издателей (XVI века), хотя бы это было и не лишнее ввиду малого прогресса, замечаемого в позднейших изданиях. Из замечаний Ксиландра (Holzmann), издавшего в первый раз (в 1565 году) до сих пор перепечатываемый текст Кедрина, мы видим теперь, что в одном из древнейших списков Кедрина при слове «варяги» в том именно месте, которое нас интересует, стояла заметка переписчика, указывающая на его незнание, откуда и кто были варяги, и на его намерение объяснить это потом. Итак, слов «варяги же кельтическая нация, служащая по найму грекам», по крайней мере, в главном списке Кедрина первоначально не было, и они явились только в ответ на высказанное или представившееся недоумение. Как бы ни почтенна и стара была интерполяция по отношению к тексту Кедрина, она относится только к началу XIII века, как это видно из других заметок того же переписчика, следовательно, к такому времени, когда русские варяги давно были забыты, а существовали только англосаксонские и датские. Что касается до латинского Скилицы, то интерполяция попала сюда, очевидно, из буквально тождественного текста Кедрина. Вставка сделана до такой степени неловко, что она разрывает даже грамматический строй предложения; сделана она, конечно, самим Габием (переводчиком XVI столетия).

Д. И. Иловайский берет под свою защиту и Никифора Вриенния, который говорит, что придворная стража, участвовавшая в возведении на престол Михаила VII (1071 г.), состояла из людей «родом из варварской страны, близкой к океану, издревле отличавшихся верностью греческим императорам». Пока не была издана «История» Пселла, то эта заметка Bриенния, пожалуй, могла иметь некоторое значение. Но теперь мы знаем, что Вриенний именно в повествовании о событиях, предшествовавших возведению на престол Михаила VII, целые страницы выписывает из философа Пселла. В самом отрывке, где упомянуты эти царские стражи (варяги), он только слегка переделывает стиль своего подлинника, как это показывает текст того и другого, напечатанный en regard в конце 10-й главы нашего исследования. Но слова о происхождении царской стражи из далекой страны и о старинной ее верности суть уже не простое стилистическое изменение, а прямая вставка, интерполяция в первоначальном тексте. После того как мы получили первоначальный текст в руки, мы и знать не хотим его позднейших переделок. Пусть Д. И. Иловайский толкует о том, что Вриенний очень хорошо знал придворных варягов и мог указывать на их родину без всякого отношения к Пселлу. Конечно, знал, но только варягов своего времени (XII века); конечно, мог указывать без отношения к Пселлу, но здесь он именно находится в отношении к Пселлу, вставляет указание в текст, заимствованный у этого философа и историка. О событиях 1071 года в императорском дворце и о роли, какая принадлежала варягам, Bриенний знает только то, что вычитал и списал у Пселла: откуда же он узнал, что эти варяги были не те, которые обыкновенно разумеются у Пселла, а какие-то пришельцы от неизвестного океана?

Что касается Анны Комниной, то из нее уже ничего нельзя выжать относительно скандинавизма византийских варягов. Она называет варягами секироносцев с острова Фулы (Туле), а этот остров, как хорошо известно, означает у нее именно Англию. В ее время варягами несомненно были англосаксы. Но в начале своего сочинения Анна мимоходом и случайно обронила замечание о варягах XI столетия, т. е. не своего времени; из этой случайной заметки выходит, что, по представлению Анны, и в XI веке варягами были англосаксы, чего не можем допустить ни мы, ни Д. И. Иловайский. В объяснение легкого анахронизма, допущенного умною писательницею, мы можем привести теперь еще одно замечание, помимо тех, которые высказаны в статье. Есть две редакции сочинения Анны Комниной: одна – краткая первоначальная, а другая – пространная, общеупотребительная, но по своему происхождению позднейшая. В первоначальной краткой редакции (изданной в 1610 году в Аугсбурге) нет именно тех слов, которые всего сильнее отзываются анахронизмом и заставляли бы думать, что не только в 1081-м, но и ранее варягами были англосаксы; нет слов: «верность императору для них, т. е. варягов с Туле, есть отеческое предание, как бы завет и наследие». Это обстоятельство не лишено, конечно, значения и служит подтверждением нами высказанного предположения, что литературная стилистическая обработка ее материалов могла завлечь Анну в область хотя бы и не важных нарушений хронологии.

Свою характеристику наших критических приемов Д. И. Иловайский заключает следующим замечанием: «Не забудем, что переход от преобладания скандинавского элемента в дружине варангов к преобладанию англосаксонского совершался на глазах упомянутых выше историков, и они почти не замечали его, благодаря родству этих элементов. Совсем другое дело, если бы англосаксонская народность сменила славянскую; такой переход не мог остаться незамеченным». Замечание весьма благовидное, на первый взгляд, но только на первый взгляд. Мы намеренно, именно в предчувствии такого возражения, постоянно указывали, в какое время жил и писал каждый из вышеупомянутых историков, т. е. Кедрин, Вриенний, Анна Комнина и пр. Если Д. И. Иловайский захотел бы на эти указания обратить внимание, то он легко бы убедился, что не было таких историков, на глазах которых совершался бы такой переход. Одни жили или писали ранее его, другие – гораздо позже. Пселл и Атталиота писали свои сочинения ранее 1081 года. После них настает смутное время норманнских нашествий, крестового похода, когда литературная деятельность ослабела и смолкла. Анна родилась только в 1083 году, а писала свою Алексиаду уже при третьем Комнине, при Мануиле, т. е. после 1143 года. Вриенний, ее муж и ровесник, писал свое сочинение точно так же при Мануиле, незадолго до своей смерти (см. введение его сочинения). Кедрин равным образом относится ко второй половине XII века. Скилица кончил свою историю 1080 годом, хотя и был жив еще в 1092 году. Зато мы и находим у него, если не прямое указание на смену одной варяжской народности другою, то по крайней мере указание на некоторое раскассирование варяжского (русского) корпуса. Упомянуть прямо о появлении англосаксов он еще не имел повода в своей истории.

Наша система доказательств была, следовательно, гораздо обдуманнее и ближе к требованиям критики, чем полагает наш уважаемый антагонист. Не можем мы принять и того упрека в смелости и поспешности выводов, который он нам делает по поводу Варяжской Богородицы в Константинополе. На основании имени и местоположения (около храма Св. Софии, в виде, кажется, придела) мы заключили, что это была православная церковь. Д. И. Иловайский говорит нам: «Варяги, конечно, были католики, следовательно, и церковь их была латинская…» Д. И. Иловайский таким образом попал в западню, которая ему была устроена нами совсем без намерения… Мы не знали, что эта церковь Варяжской Богородицы упоминается в актах Константинопольского патриархата и является там состоящей в распоряжении православного Синода[118]: указание сделано было нам А. А. Куником тотчас после напечатания статьи. Положим, что документ патриархата относится к позднейшему времени (XIV столетию), все-таки подтверждается та догадка наша, что мнимая церковь Св. Девы Марии, выстроенная в Константинополе Гаральдом и его скандинавскими варягами, просто-напросто объясняется существованием православной церкви Пресвятой Варангиотиссы. Св. Олаф тут ни при чем…

Д. И. Иловайский пишет: «Главный вывод г. Васильевского: будто русы, приходившие в Византию в XII веке, сами называли себя варягами, находится в явном противоречии со всеми несомненными данными. Известно, что наша летопись собственно в одной басне о призвании варягов смешивает их с русью; но, повествуя о событиях XI, X и даже IX века, различает русь от варягов. Это различие подтверждается и таким официальным (?) документом, как Русская Правда, которая относится к варягам как к иноплеменникам».

Нас крайне удивляют эти строки. Во-первых, что русы, приходившие в Византию, называли себя варягами, – это вовсе не главный вывод нашего исследования, а мимоходом высказанная догадка в объяснение того, почему русские, составлявшие в Византии 6000-й корпус, названы были там варягами. Мы предполагаем, что это имя принесено было в Константинополь из Киева, из Руси. У князей киевских была иностранная дружина, состоящая главным образом из скандинавов, и члены этой дружины назывались варягами.

Затем сами русские вступили в такое же отношение к византийскому императору, в каком скандинавы находились к киевским князьям; как они должны были обозначать это отношение? Нужно ли им было выдумывать новый термин? Варяг на Руси и в Византии значит иноземец, варяги – иностранный легион, иностранный корпус или дружина. Отсюда понятно, что на Руси, как скоро она стала Русью (а летопись полагает, что переименование словен и полян в Русь совершилось вскоре и почти непосредственно за призванием князей), не могло быть русских варягов, потому что никто не может быть иностранцем на своей родине. Итак, во-вторых, спрашивается, где же мы противоречим летописи или Русской Правде, и кому возражает Д. И. Иловайский? По-видимому, он опровергает не столько нас, сколько самого себя, ибо с какого времени данные нашей летописи о IX и X веках стали для него несомненными? А если они несомненны, то, значит, ведут свое начало от такого времени, когда не представлялось никакого повода смешивать русь и варягов, потому что только в конце X века русские образовали в Византии варяжский корпус. С другой стороны, почему, в-третьих, Д. И. Иловайский не спросил себя, когда составлена или редактирована наша летопись? По этому последнему вопросу мы, конечно, не пойдем вслед за ним в глубь XIV века, но, если остановимся и на XII, то этого для нас будет достаточно. Уже в XII веке в самой Византии не было русских варягов, а были англосаксонские варяги, что принимает теперь и Д. И. Иловайский. Итак, по нашей теории, летопись, говоря о русских событиях, именно должна была отличать русь от варягов, особенно в IX и X веках, когда нигде не было других варягов, кроме скандинавов, особенно в XII веке, когда варягами в Византии были англосаксы и датчане. Д. И. Иловайский может от нас потребовать, чтобы мы указали ему какое-либо место из летописи, относящееся к XI веку и указывающее на тождество византийских варягов и руси. Но где же нам взять такое место, когда наша летопись – по какой-то странной, необъяснимой причине – ни единым словом не проговорилась даже о шеститысячном корпусе, отправленном в Византию Владимиром, о чем говорят византийские, арабские и армянские источники.

Если бы мы относились к летописи с такою же свободою, с какою к ней давно относится наш уважаемый рецензент, то нам нетрудно было бы указать прямое объяснение этому странному явлению. Объяснение мы нашли бы в другой странности, именно в рассказе об отправлении в Византию из Киева скандинавских варягов в 980 году или вскоре после того: об этом отправлении, в свою очередь, молчат византийские источники, и не только молчат, но не дают никакого намека… Мы могли бы сказать, что и здесь и там имеется в виду один и тот же факт, но только в русском источнике он представлен в ложном освещении и с небольшой неверностью в хронологии, что весьма естественно в источнике, рассказывающем даже о крещении Владимира по смутным преданиям.

Но мы хотели быть осторожными. Нам казалось, что, и не утверждая такого положения, которое можно было бы утверждать только после тщательного исследования соприкасающихся вопросов, мы в состоянии дать рациональное и не противоречащее источникам объяснение первоначальной истории русского варяжского корпуса в Византии. Во всяком случае, мы заранее дали ответ на такие вопросы и недоумения, с какими к нам обращается в начале своей рецензии Д. И. Иловайский. Он находит совершенно непонятным, почему русские, упоминаемые на византийской службе уже с начала X века и называемые у византийцев русью уже с этого времени, будто бы переименованы в варягов с конца x столетия и почему, получив название варягов, не перестали называться русью после того… Ответ был уже крайне прост.

1. Русские и после поступления в варяги не переставали быть и называться русскими, т. е. не были, как выражается Д. И. Иловайский, переименованы.

2. После поступления шести тысяч русских на византийскую службу в России оставалось еще много русских, которые не могли быть называемы варягами, потому что не служили в Византии.

3. Есть существенная разница между небольшим количеством русских, служивших в византийских этериях и в византийском флоте ранее 998 года, и целым корпусом, поступившим на службу императорам в этом году. Только тогда, когда русские составили отдельный специальный корпус, особенным образом вооруженный, потребовалось и утвердилось особое специальное для него название… «По прошествии 45 лет (когда в византийских источниках в первый раз русские названы варягами) из 6000 посланных Владимиром едва ли многие оставались в живых и продолжали служить в Византии».

Но почему же Д. И. Иловайский думает, что все они были бездетны. Мы знаем положительно, что, например, франки, находившиеся в Византии на службе, обзаводились домами и семейством… На это мы указывали в своем исследовании, а также и на возможность постоянно поддерживающейся эмиграции…

Мы не оставили без внимания и ответа ни одного из возражений и недоумений Д. И. Иловайского. Мы очень хорошо сознаем, что в начале нашего исследования есть некоторые соображения, подлежащие спору и требующие дальнейшего объяснения, а может быть, исправления. Грех самообольщения да будет далек от нас. Но, кажется, за нами остается право сказать, что все возражения и упреки Д. И. Иловайского не только не обнаружили, конечно, существующих слабых сторон нашего труда, но или совсем не касались наших основных положений, попадали мимо цели, или же не отличались основательностью и проницательностью, не отличались главным образом строгостью логики и метода. Как ни велико наше уважение к литературному таланту Д. И. Иловайского, к его заслугам пред русскою школой, пред русскою образованною публикой, к его почетному положению в среде русских писателей и ученых – оно по справедливости и уже давно за ним всеми признано, – с каким бы сочувствием ни относились мы к его благородной публицистической деятельности, мы не можем из благодарности за его внимание к нашим трудам разделять его заблуждений, не можем разделять его презрения к филологической науке и сочувствовать его историко-критическим, а также и полемическим приемам. Мы не ослеплены и не связаны никакою предвзятою теорией и никакою школой в своих исследованиях, касающихся русско-византийской истории. Напрасно Д. И. Иловайский записал нас в число каких-то крайних защитников норманизма. Мы вовсе не заявляли о какой-либо решительной победе норманизма, и за свой труд мы взялись вовсе не с целью возражать исключительно Д. И. Иловайскому. Если мы в конце своего исследования написали, что скандинавская теория происхождения Русского государства до сих пор остается непоколебленною и что те, которые пытались поколебать ее, потерпели заведомую неудачу, то это, во-первых, относилось не к одному Д. И. Иловайскому, а во-вторых, этим мы не хотели сказать, что скандинавская теория непоколебима. Для нас несомненно только одно, что на ее стороне до сих пор остаются все преимущества метода и научности доказательств и что она никак не может быть поколеблена такими исследованиями, с какими мы должны были ближе познакомиться в продолжение своих занятий византийскими варягами… Д. И. Иловайский с некоторою иронией говорит о «неожиданной новости» нашего главного положения о тождестве варягов и руси в Византии. Ирония совершенно была излишня. Мы указали, почему теперь возможно наше новое мнение: оно возможно было потому, что в наших руках были новые источники. Вольно же было Д. И. Иловайскому не обращать на них внимания и продолжать сражаться устарелым и негодным оружием.