В новом году лета не было – была осень: холодная и дождливая. В иные дни солнце даже из туч не выглядывало – и это в июле! Ни дня без дождя. И как же это тяжело, когда и на Набережной, и на Волге – как осенью: ни прохожих, ни купающихся – ежедневные ветры с севера, сырые и пронизывающие. Однако и тогда я выкраивал час-полтора и шел на прогулку – движение, воздух! И в таких прогулках бывала своя радость: на Набережной безлюдно – меньше раздражений, больше тишины. А это то, чего нам очень не хватает в современной жизни. За время моих прогулок в солнечную погоду я уставал от навязчивых разговоров, от бесцеремонно «сидящих ногами» на скамейках – с вином и закуской, от бесконечных вспышек фотокамер туристов. Почему-то многие желали заиметь фотографию старика седого с бородой, с корявой тростью в руке. Поначалу я пытался уклониться от съемки или отгораживался ладонью, но надоело – стараюсь попросту не замечать. А тут как-то даже расстроился: дочь сообщила, что два снимка кто-то выложил в интернет. Воистину возмутительно: не только фотографируют без разрешения, но и выкладывают для всеобщего обозрения.

Когда же безлюдно на Набережной – покой дорогой. Одна беда – непогода: ветер, сырость. Зато во время тех безлюдных прогулок мне неизменно встречались две женщины с мальчиком. При первой же встрече я услышал – его окликнули: Ваня! В тот же день я разглядел их: одна из женщин полная, в годах, среднего для женщины роста, лицо добродушное, подвижная и разговорчивая, одетая, слава Богу, не в брюки. Она все что-то говорила и говорила ребенку, ловила его за руку, второй рукой на что-то указывала.

Вторая, как бы при ней, – прямая противоположность: рослая, худощавая, как будто с удлиненными руками. Ей можно было дать и сорок, и пятьдесят пять. Малоподвижная, молчаливая. На лице ее залегала сухая скорбь. Я решил, что эта женщина всю жизнь прожила без мужа и до сих пор в печали.

Мальчик Ваня при них во всем приметен. Лет ему, мне показалось, больше двух, но не больше трех. Коренастый, крепкий, плотно упитанный, он был как на пружинах, не мог стоять на месте. Ребенок в какой-то изумительной радости, так что глаза поблескивали, убегал, прибегал, хватал чаще полную женщину за руку и влек ее за собой. Или норовил убежать туда, куда детям нельзя: за ограду в овраг, к обрывистому берегу Волги, а то на проезжую дорогу. И тогда следовал окрик:

– Ваня, туда нельзя! Иди сюда!

Он останавливался, радостно подпрыгивал на месте, издавал звук восторга и указывал рукой в овраг или на дорогу. Однако послушно бегом возвращался. Он мало ходил, он бегал. Шел лишь тогда, когда его с двух сторон держали за ручонки.

Однажды я встретил их на скамейке. Поравнявшись, остановился и сказал:

– Здравствуй, Ваня!

Он вскинул на меня по-детски проницательный и хитрый взгляд, но молчал.

– Здравствуй, Ваня, – повторил я, склоняясь к нему.

– Поздоровайся, Ваня, с дедушкой, поздоровайся.

Ваня быстро оглянулся и тотчас чинно протянул мне свою крепкую ручонку.

– Ваня, – говорю, – да ты уже большой. Как ты, Ваня, живешь-поживаешь?

И вновь мальчик быстро оглянулся, как будто требовал одобрения.

– Покажи, Ваня, дедушке, как ты живешь, – подбодрила полная женщина.

Крепыш подпрыгнул на месте и выставил вперед руку с поднятым кверху большим пальцем. Женщины засмеялись, а я похвалил:

– Молодец, Ваня! А теперь до свидания…

– Помаши дедушке рукой…

И мы покивали друг другу ладонями…

В другой раз я наблюдал со стороны: они занимали скамейку возле крутого спуска к Волге. Женщины сидели на скамье, а Ваня бегал: он не мог играть на месте – постоять, отдохнуть, послушать – он бегал кругами вокруг деревьев, прыгал на одном месте и вдруг припускался вдоль по Набережной – и тогда одна из женщин бежала следом, взывая остановиться. Он сворачивал в травянистую аллею и бежал между деревьев в обратную сторону. И если успевал проскочить скамью, то уже другая женщина преследовала его… Понятно, будь Ваня с одной из них, умотал бы бедную до упаду. Его приводили к скамье, он указывал пальцем на ограду – и его отпускали. На этот раз он подбежал к литой ограде, тронул ее – и тотчас бегом к спуску крутому. Ваня уже побежал под гору, когда полная женщина, более легкая на ногу, догнала его и за руку вывела на пешеходный асфальт. Ваня указал рукой в дальний конец Набережной, женщина взяла его за руку, и они пошли. Сделали несколько шагов, Ваня высвободил руку, указал рукой вперед, сам зашел за спину женщины и стал ее толкать. Она сделала несколько шагов, Ваня развернулся и вновь побежал к спуску. На этот раз его поймали до прохода…

И я вдруг понял, что не слышал от Вани ни слова, он лишь указывал рукой, куда идти ему и другим.

«Неужели он еще не говорит при таком развитии?» – подумал я.

В то же время Ваню подвели к скамье, приласкали, хотя, по его поведению судя, он не нуждался в ласке. Слышу, одна из них говорит:

– Ваня, скажи: «Вова Путин».

И Ваня ответил:

– Во-пу-пут…

Довольные женщины в один голос одобрили:

– Молодец, Ваня, как ты живешь?

– В-о, – он подпрыгнул восторженно на месте и выставил вверх большой палец.

* * *

С тех пор Ваня не уходил из моего сознания.

Но лишь позднее я узнал: женщины эти – две Ванины бабушки. Только вдвоем они могли прогуливать внука. А говорить Ваня не мог с рождения. Но бабушки надеялись, что они научат его говорить, ведь он уже выговаривает «Во-пу-пут…».