Хорошего приема в Метелице Захар не ждал – от кого ждать-то? С Васильковым разве что бутылку распить можно, а там давай, паря, шагай своим путем, и без тебя забот по горло; о Капитолине, у которой находил сочувствие и ласку перед заключением, никаких сведений не имел, сегодня только и узнал, что она по-прежнему свободна; сын вырос без него, да и вырос-то в семье чьей… Не может быть такого, чтобы его не настроили против батьки.

Захар отлично понимал, что с Максимом, теперь уже взрослым хлопцем, наладить родственные отношения будет нелегко. И все же он не мог предположить, что Прося, жена Тимофея, которого, по сути, Захар и упрятал в тюрьму, не захочет отпустить Максима, избавиться от лишней обузы. Ну, племянник он ей – что из того – не родное ж дитя. Вот и пойми после этого бабью душу.

Однако что бы там ни было – настраивала она сына против него или нет, – Просе он обязан по гроб жизни, от нее безропотно примет любые слова. Да теперь и от Тимофея тоже. Хорошо все-таки, что он, Захар, первым вернулся и сумел избежать неминуемой встречи с учителем. Повезло. А с Максимом образуется, со временем приучит к себе, и станут они жить вместе. Не все сразу.

Выйдя со двора, он приостановился, закуривая. Вечер уже сгустился над деревней, но метелицкая улица, точно городская, играла яркими окнами хат, освещая дорогу и пробуждая в Захаре легкое недовольство: «Высветилась! И шагу не ступи». Другой раз эта непривычная для Метелицы картина, может быть, и порадовала бы его – все же родной с детства уголок обживается, – но сегодня ему не хотелось попадаться людям на глаза. И так, поди, вся деревня знает о его возвращении, теперь будут таращиться: куда пошел да с кем заговорил?

А пройти ему надо было всего-то сотни полторы шагов – к дому Капитолины. С ней он встретился, направляясь от Василькова к Просе, и успел перекинуться двумя-тремя словами, наспех, поскольку из окон сразу же стали высовываться любопытные. Она уже знала о его возвращении и, возможно, поджидала у своего двора. Во всяком случае, Захару хотелось верить, что поджидала. Объяснять ей, куда направляется, не надо было, и то, что ночлега у Лапицких просить не приходится, тоже ясно; она лишь спросила, где решил остановиться, и, когда он пожал плечами, разрешила приходить – не под забором же ночь коротать.

По улице он пронесся скорым шагом, исподлобья косясь по сторонам и радуясь пустующим завалинкам, скамейкам у заборов, запертым калиткам. Лишь у одной из калиток, на месте бывшего дома Гаврилки, две бабы (кто такие – не распознал) притихли настороженно с его появлением, прижались к стоякам и, проводив его колкими взглядами, зашушукались. Пусть их пошушукаются, на то и бабы.

Захар свернул во двор Капитолины и только там замедлил шаги, остановился в нерешительности. Раньше с ней было все просто и ясно, он принимал ее ласки как должное, а при желании мог и покуражиться. Тогда она угождала ему во всем, готовая исполнить любое желание, любой каприз. Но то было в сорок шестом, в пору его удачливости, когда и здоровье имелось, и деньжата водились, и никаких видимых постороннему глазу грехов за ним не числилось. Теперь же за его плечами восемь лет заключения и все остальное. Да такое остальное, что и вспоминать не хочется.

Как примет Капитолина? Может, накормит-напоит, как бездомного, приютит из жалости до утра, а там и на порог укажет. Все может быть. Не Захару теперь диктовать свои условия.

Не заметив, что папироса выкурена, он затянулся бумажным дымом, поперхнулся и гулко закашлял. Вслед за этим распахнулась дверь и на пороге появилась хозяйка.

– Ты, Захар?

– Собственной персоной. – Он кинул окурок на землю, старательно растер его подошвой кирзового сапога и добавил неестественно бодро: – Не шутейно приглашала?

– Проходь, проходь, через порог не шуткуют, – в тон ему ответила Капитолина и посторонилась, пропуская его вперед.

Войдя в хату, Захар тут же с удовольствием отметил: ждала. В горнице чисто прибрано, занавески на окнах предупредительно задернуты, стол накрыт на двоих, на плите – большая чугунная сковорода с порезанным под яичницу салом, и сама хозяйка одета по-праздничному: в синей шелковой блузке, в юбке отутюженной, в туфлях с каблучками.

Начало неплохое, и дальше бы так.

– Ну, повернись-ка, повернись, дай разглядеть, – заворковала Капитолина, оглядывая его со всех сторон.

– Господи, истощал-то как! Не узнать Довбню Захара, одни мослы и остались. Небось хлебнул, горемычный.

– Да уж не с курорта.

– Вестимо, не с курорта. Садись давай, к столу прямо и садись. Какой разговор на сухое горло. – Она крутнулась, сунула сковороду на огонь. – Я щас, только яишню сготовлю – это мигом. Прося, верно, к столу не пригласила?

– Не до стола там, Капа.

– Ну да, оно так… Сына повидал? Как он? Хороший хлопец, смирный.

– Отвык сын, чурается батьки. А вымахал – прямо жених!

– Растут… Не успеешь обернуться, как прибежит какая-нибудь с дитем в подоле: принимай внука.

– Или внучку, – улыбнулся Захар.

– А то и с ходу двоих, – подхватила весело Капитолина.

Такая же поворотливая, разбитная, как и прежде, она хлопотала у плиты, выходила за чем-то в сенцы, крутилась у стола, выставляя то бутылку «Московской», то горчицу, и болтала без умолку обо всем подряд, развевая Захаровы тревоги. Ее вид – плотной телом, грудастой бабы – и беззаботность вселяли уверенность в завтрашнем дне. Рядом с ней было надежно и не хотелось думать ни о чем серьезном. Казалось, ни Тимофея Лапицкого, ни деда Евдокима, ни восьми лет скитаний по лагерям не было. Все как раньше, в сорок шестом, шкварчит сало на сковороде, готовится любимая Захарова яичница, привычно снует по хате Капитолина, распаляя желание покачиванием бедер, и дразнит лукавой усмешкой, перехватив его взгляд; стоит бутылка на столе, и оконные занавески плотно сдвинуты.

От духмяного запаха жареного сала он сглотнул слюну. Капитолина заметила это и задвигалась еще проворнее.

– Щас, уже готово. Раскупоривай да разливай. – Она ловко подцепила ухватом сковороду и угнездила ее посередке стола – горячую, с дымком. – Беленькой вот припасла. Для затравки.

– А свою не гонишь больше?

– Спрашивает! Неужто за трудодни можно справиться. Для затравки, говорю.

Он открыл бутылку, налил в стаканы, Капитолина скинула свой кухонный передник и присела к столу.

– Одна, значит, живешь.

– Женихов нету, – улыбнулась она.

– Да нет… я о сынах.

– А-а… Вылетели пташки. Отдала в РУ. Ну, давай, с прибытием тебя, с волей!

– Спасибо, Капа. За встречу!

Они громко чокнулись, выпили и навалились на еду. У Василькова, перед встречей с сыном, Захар не стал пить и есть, лишь пригубил. Остальное время расспрашивал Алексея о всех переменах в Метелице за эти годы. Без таких знаний и шагу не ступишь. И теперь он торопливо унимал свой аппетит, Капитолина же закусила немного и, подперев кулаками подбородок, наблюдала.

– Истощал-то как, – повторила она опять. – Неужто голодом морили?

– Всяк пришлось, – отделался он односложным ответом.

Об истинной причине своей худобы Захар не захотел говорить никому, даже вспоминать было неприятно. Но разве такое забудешь.

Всегда и везде он привык чувствовать себя хозяином положения: до войны, когда еще холостяковал, в оккупации, на фронте, по возвращении в сожженную Метелицу. Казалось, чем еще можно удивить Захара или напугать. Кровь он видел, знал грабеж и воровство и любому блатному в Гомеле мог дать щелчка по носу. В нем была сила и дерзость – главное, по его разумению, что дает человеку независимость от кого бы то ни было, укрепляет уверенность в себе.

Таким он и попал в лагерь, не сломленным и растерянным, готовым покориться чужой воле, но еще более злым и самоуверенным. Ничего, проживет и там десяток лет, а то и меньше. На Cевере засчитывается день за три – это сколько же ему отбывать?.. Перекантуется, здоровья хватит и на больше. Не собирается же он рвать жилы на лесоповале, другие есть – мелкота всякая.

Сначала все так и шло, как он предполагал: командовал бригадой в двадцать человек, имел добавку в столовой, лучшее место у барачной грубки, брать на пупка не приходилось. Все шло хорошо, пока не столкнулся с профессиональными жуликами. И оказалось, что настоящего жулья он еще не знает – ни нравов их, ни подлости. Захар проходил по «мокрому» делу, не скрывал этого, выдавая себя за человека отпетого, и к нему относились с опаской и почтением. По существу, таким он и был.

Однажды в перекур он грелся у костра, сидя на свежесрубленной лесине. Подошел незнакомый ему «зэк» и, бесцеремонно подвинув его, уселся на лучшее место. Мало того, так еще и потребовал, уверенно протягивая к папиросе свои худые скрюченные пальцы: «Дай-ка!» Захар сразу не сообразил, что это могло быть провокацией: мало ли кому в лагере он не понравился. Да если и понял, все равно спустить этому типу не мог: вокруг сидели бригадники, уверовавшие в его авторитет.

Одним движением плеча он сшиб наглого гостя с лесины и, не оборачиваясь, проворчал: «Топай отседова, мозгляк!» Тот заскрипел снегом, поднимаясь, и молча ушел.

Бригадники загудели одобрительно, но кто-то заметил, что теперь ему надо опасаться. Захар пропустил мимо ушей то замечание: не осмелятся, а полезут – не велика беда, с десяток таких мозгляков он, слава богу, раскидать сумеет.

Однако не сумел. На третий день, после ужина, его подстерегли в темном углу. Не успел и повернуться, как в бок воткнули что-то острое – то ли шило, то ли заточенный гвоздь. В санчасти и не определили. Живым остался по случайности: из пяти колотых ран ни одна не оказалась смертельной. Провалявшись месяц на больничной койке и конечно же не сказав, кого подозревает в нападении, он попросил перевести его в другое место.

Раны – ранами, они вскоре затянулись, беда была в другом: что-то отбили внутри у Захара, и долго еще он отхаркивался кровью, пока не почувствовал, что все-таки выживет. Но прежних сил так и не смог набрать. Может быть сейчас, на воле, покажется хорошему врачу, сможет окрепнуть. Он понимал, что надо лечиться, но от чего и как, не знал. А пока что еда ему не шла впрок.

Переменился он не только внешне. Что-то надломилось в нем, пропала уверенность в себе, появилась робость, осторожность и виноватость. Виноватость перед сгинувшей безвременно Полиной, перед сыном… Перед всеми. Испробовав на собственной шкуре людскую жестокость, он понемногу научился оценивать и свои поступки, рассматривая их как бы со стороны. Раньше не задумывался над этим, раньше знал твердо: он прав. Во всем прав. Прав хотя бы потому, что хочет жить по собственным законам, по своему желанию. На желания других наплевать, их подавить можно, коли есть сила и умение. Когда же не стало ни сил, ни уверенности в себе, он понял, что на каждое желание есть другое, на всякую силу находится большая.

Времени для раздумий у него было предостаточно. Все обдумал-передумал и теперь хотел лишь одного: тихого уголка и уюта. Захар никого больше не тронет, и вы его не трогайте. Пожил в свое удовольствие, для себя, шумно, надо и для сына пожить. Ему он все отдаст, ничего не пожалеет, лишь бы Максим поверил своему батьке, забыл все уличные наветы и простил.

– И как дальше надумал? – спросила Капитолина, прервав его воспоминания.

Захар поднял глаза от стола и неожиданно для себя весело сказал:

– А вот на тебе жениться надумал.

Она хохотнула, не приняв его слова всерьез, и игриво вскинула бровь, а ему вдруг подумалось: «Почему бы и нет». Баба она покладистая, свойская, сама не без грехов – ему подходящая пара. Какая еще другая примет. А эта, чем черт не шутит, может, и согласится, ведь когда-то готова была кинуть хату и ехать с ним в Гомель. Но то когда-то, а сейчас? По всему видно, что сегодня Капитолина расположена вспоминать старину, но как дальше – вопрос.

– Мало ты выпил для женитьбы. Давай-ка, в стаканах пересохло.

– И то верно, – согласился он, не чувствуя никакого опьянения от первой чарки.

– Давненько я не прикладывалась, – вздохнула она, беря стакан. – Разве что когда пробу снимешь глоток-другой…

– Что так?

– А не с кем.

– Ну, тогда будь здорова!

Они выпили еще и еще. Закусывали и разговаривали оживленно, полушутя, но шутки их и оживление казались натянутыми, ненатуральными. Они отвыкли друг от друга, испытывали неловкость, пробуя восстановить прежние отношения, и, чтобы избавиться от нее, подливали один другому. Бутылка «Московской» опустела, на столе появился самогон, а хмель все не брал. Только после четвертой или пятой чарки Захар почувствовал себя вольно, закурил, откинувшись к стенке, и заговорил серьезно:

– Хату мою, Васильков сказывал, отдали заведующему школой. Кто таков?

– Да учителка, она и заведует… Елена Павловна.

– Та пигалица?

– Была пигалицей, а щас – начальство! Бабой стала, детишков своих народила.

– Ну бог с ней, кому-то надо жить. К тому же она чужая, не метелицкая.

Капитолина глянула на него с удивлением, беспокойно задвигалась на табуретке.

– Что-то не пойму. Как-то ты легко так… И требовать назад не собираешься?

– Чего требовать! Конфискована хата. А легко… Так не мозолем нажита. Как пришло – так и ушло.

– Оно так. А все ж-таки свое. Добродушный ты, погляжу я, какой-то.

– А таким и был всегда, только никто не замечал, – усмехнулся Захар. – Нет, Капа, ничего я ни от кого требовать не хочу. Оттребовался. В Метелице, сама понимаешь, оставаться нельзя, народ памятлив, будут глаз колоть. Поищу что-нибудь в Гомеле. Найду угол какой, работу… Много ли надо. Максима хочу забрать, там и учеба рядом. Его тоже, видно, попрекали не раз батькой-бандитом. Не хочу этого, а он не понимает, внушили… Добродушный, говоришь? Да нет, Капа, другой.

– Другой, – подхватила она. – Истинный бог, другой. Это ж сколько надо, чтоб переменился человек!

– А малая малость.

– Ой ли…

– Точно, Капа. Это нам кажется, что горбатого могила исправит. Не-ет, правят горбатых, да еще как правят. И совсем немного для этого требуется – одна хорошая встряска. Понятно, ежели трясти не круглого дурака. Ну да ладно, что-то мы не в тот огород, – улыбнулся Захар и встал, разминаясь. – Ногу отсидел.

– Да сапоги-то скинь, дай передых ногам.

– Дельно.

Он прошел к порогу, оперся одной рукой на высокую дубовую помойницу-треногу и, слегка покачиваясь, долго стягивал свои разбитые сапоги, не в состоянии зацепить носком за каблук. «Однако есть маленько. Взяло. Ах, шельма, умеет гнать!» Ему было весело от хмеля и беззаботно. А ступив босыми ногами на приятный холодок выскобленных до желтизны сосновых половиц, и вовсе почувствовал себя как дома.

– Кидай портянки на припечек, – подсказала Капитолина, наливая по новой чарке.

Эти ее обыденные слова еще больше усилили ощущение домашности. Захар осмелел. Возвращаясь к столу, он мимоходом облапил ее сверху, через плечи – как отреагирует? Ничего, не отпрянула – прижалась к нему спиной и затихла.

– Ну что, Капа, в Гомель со мной поедешь?

Плечи ее вздрогнули, спина напружинилась, задеревенела.

– Шуткуешь спьяна?

– Нет, серьезно. Не пьяный я – в рассудке.

Она порывисто откинула голову, втиснулась макушкой в его живот и, прижав руки своими, выдохнула:

– Ох, Заха-ар!..

– Согласна?

– Подожди, дай опамятовать, оглушил. Подожди… Да лапищи-то убери – видно, – добавила уже с усмешкой.

– Занавески ж…

– Любопытный и сверху заглянет. Садись.

Захар сел на прежнее место, закурил новую папиросу. Что же она, не хочет, боится? Явно оттягивает, соображает что-то.

– Ты не ответила.

– Отвечу, Захар. Я ж, поди, не девчушка-подлеток – тертая. Вот завтра поутру тверезым спросишь, я тверезой и отвечу.

– Да не пьяный я, Капа!

– Потом, после…

Они выпили еще по глотку. Есть Захару больше не хотелось, он поискал взглядом, чем бы запить.

– От голова дурья! – спохватилась Капитолина. – Взвар же у меня, из погреба. В сенцах поставила.

Она принесла духмяного яблочно-грушевого взвару, прямо из чугунка налила в поллитровую кружку, в стакан, торопливо выпила, торопливо отошла к постели, разобрала ее и, дойдя уже до порога и потянув руку к выключателю, выжидательно поглядела на Захара.

– Напился, – кивнул он. – Туши.

Объятия Капитолины были порывисты, нетерпеливы и, как прежде, грубо откровенны. Захару это нравилось. Однако сначала с тревогой, потом с испугом и стыдом он начал осознавать, что с ним происходит что-то непонятное, неожиданное, о чем никогда не задумывался, даже предположить не мог о возможности такого. Впервые не узнавал себя, впервые ощущал томительный стыд перед женщиной за свое бессилие. И чем настойчивее старался преодолеть немощь, тем более томительно и безвыходно становилось.

Наконец он нервно откинулся к стене, злясь на себя и лихорадочно соображая, что бы такое соврать – скажем, насчет резких болей в животе, – но опытная Капитолина опередила его, нисколько не обидясь.

– Ничего, Захарушка, – зашептала она успокоительно, – это пройдет, со всяким бывает. Не набирай в голову, не думай. Как-никак семь лет – срок немалый… Поостынь, забудь…

– Черт те что со мной! Никак лишку выпил, – выдавил он через силу, чтобы только не молчать постыдно.

– Может, и лишку. Не думай. Ты когда в Гомель-то?

– Если успею – завтра дневным. Надо у председателя отпускную взять да получить документы. Не станет мурыжить, думаю.

– Тебя не станет, – вздохнула Капитолина. – А меня не отпустил.

– Ты что, хотела уехать из Метелицы?

– Спрашивает! Давно хотела… от языков людских. Думаешь, мне тут сладко или хлопцам моим? Памятлив народ, злоблив, все дедом-старостой шпыняли, потому и отправила хлопцев своих в ФЗУ. А он-то, батька, хоть кого пальцем тронул? Да за ним же Метелица, как у Христа за пазухой всю, почитай, оккупацию пережила. За то и уходили в немецкой комендатуре. Может, он через Любку с отрядом связь держал, кто знает. Да чего там, Захар, гады и есть! Мне их морды видеть…

– Вот и поехали, чего не соглашаешься? – решился Захар повторить свое предложение, хотя и понимал, что не сейчас вспоминать об этом.

Но Капитолина повела себя неожиданно.

– Ой, Захар, я не соглашаюсь… – Она приподнялась с подушки, повернулась к нему. – Да я хоть завтра! Чуешь, хоть завтра куда хочешь отсюдова!

– Что же ты сразу темнила? – обрадовался он.

– Да то… Не поверила.

– Серьезно я, а ты…

Капитолина ничего не ответила, только порывисто вздохнула, приникла к нему, обнимая проворной рукой, и Захару не стало более чего стыдиться.