Машины в Метелице появлялись нечасто. Каждое такое появление вызывало у сельчан любопытство: к кому, по какой причине? Заслышав гудение мотора, взрослые высовывались из окон, открывали калитки и пристально вглядывались в лица приезжих, детвора вприпрыжку, с криком преследовала машину по улице, собаки с остервенелым лаем кидались к колесам.

Став центром внимания целой деревни, Ксюша смущенно улыбалась и усиленно кивала головой – раскланивалась через стекло со знакомыми. А знакомыми были все от мала до велика. Артемка важно глядел перед собой, никого не замечая. Вернее, он всех замечал и все видел, но головы не поворачивал, держа ее необычно ровно, будто аршин проглотил. Еще бы – появился в родной Метелице не пехом со станции, а в кабине ЗИСа! Хлопцы, бегущие за машиной, видать, лопаются от зависти.

Встретил их Максимка. Он стоял у палисадника и улыбался.

– Тетка дома? – спросила у него Ксюша, выбравшись из кабины.

– Ага, дома, – усердно закивал Максимка. – Сичас она…

– Демид, развернись, заедеем во двор, чтоб не тягать на улицу.

Она открыла калитку и столкнулась с Просей.

– Приехали? Вот и слава богу, – заулыбалась Прося. – Максимка с утра на улице крутится – поджидает. А то кто ж его знает, может, машины не достала или еще что. Сичас ворота открою.

Машина во дворе не поместилась, передок торчал из ворот – тешил любопытных. Демид заглушил мотор. Прося уже приглашала всех в хату, к столу.

– День большой, – повторяла она, – успеется. Какая у вас там еда на скорую руку, а я приготовилась.

Ксюше есть не хотелось, Артемку она тоже покормила, а вот насчет Демида не была уверена – поел ли. Да и когда ему было готовить в своем бараке? К тому же и вправду торопиться некуда.

Еда в голодном сорок шестом была главной заботой в каждом доме, и Прося, по всему видно, гордилась своим угощением. Особых деликатесов в Метелице и до войны не знали, но простой крестьянский продукт здесь не переводился, даже в тридцать третьем и в оккупацию сельчане не испытывали всего того, что выпало на долю горожан. И сейчас упревшая в печи картошка, румяные оладьи, помазанные сметаной, внушительный кусок белого, в розовых прожилках сала, разные соленья были истинным благом, а для Проси – вдвойне, потому как выкручивалась она сама с двумя детьми, без мужа.

У Ксюши взыграл аппетит. Они закусывали, перебирая метелицкие и заводские новости, шутили, смеялись, беззаботно, как до войны. Даже обычно сдержанная Прося пробовала балагурить. Ей тоже требовалась разрядка от постоянных забот о детях, от тревог и тоски по Тимофею.

Демид утратил сдержанность и усиленно заигрывал с Ксюшей, выражая ей свое расположение. Она пыталась обернуть все в шутку, однако не могла скрыть смущения и оттого начинала сердиться. Ей было неловко перед Просей. Нашел время для ухаживаний, лешак толстолобый, пошевелил бы мозгами! Ладно уж где-нибудь в другом месте, только не здесь, в Метелице, да еще в присутствии Проси.

Только она подумала так – в памяти всколыхнулось все, связанное с этим трехстеном, где они сейчас сидят, с отцовской хатой, с местом этим, этой землей – все близкое, родное до боли. Веселость ее мигом прошла.

– Засиделись мы, пора шевелиться.

– Да где ж там пора? – Прося обернулась к старым, отцовским еще ходикам с тяжелой гирей на цепочке. – Вон и одиннадцать не пробило.

– Останется время – потом…

Демид, видно, понял свою бестактность и шумно, заскрипев табуреткой, встал из-за стола.

– Я пойду курну пока.

Когда он вышел, Прося поинтересовалась:

– Это заместо старого шофера? Прошлый раз, помнится, другой приезжал.

– Сейчас на заводе их двое. Демид недавно у нас, Левенкова знакомый. Воевали они вместе, в лагере добрушском вместе были.

– Ага-а, вот оно как. А мужик он хорош, любота! Заметила, как он глазками-то стриг? Неравнодушный.

– Тоже скажешь… – нахмурилась Ксюша. – Просто дурь девать некуда.

– И то верно: на гулянку не попал, теперь вокруг пальца не обмотает, – хохотнула Прося. – А все-таки, может, есть чего меж вами?

– Ну что ты несешь? Опамятуй! Тут дохнуть некогда, а она… Тебя прямо не узнать.

– Эх, Ксюшенька, не все ж кукситься да слезами исходить. Вот ты приехала – и радость мне, душу хоть отведу. – И она опять принялась за свое, весело улыбаясь и поблескивая глазами: – Я к тому, что одной дохнуть некогда, а с хозяином совсем наоборот. И вправду, чего хоронить себя загодя? Девка ты в соку, да и за Артемкой строгий глаз нужен. По нынешним временам мужики в большой цене, особо не раскидывайся.

Все это Ксюша отлично понимала и знала, что у нее будет новая жизнь. Может, потому и уехала из Метелицы. Но сознаться себе в том, а тем более сказать вслух другому человеку, еще не могла. Не пришло время.

– Оставим, Прося. Оставим, – не потребовала, а как-то жалобно попросила Ксюша. – Давай о деле.

– Ну, как знаешь. Только мы уже не девочки-подлетки, отстыдились в свое время, надо рассуждать трезво. Сичас я…

Она прошла в горницу и вскоре вернулась с тугим свертком в руке. Сдвинув тарелки с края стола, развернула ситцевую косынку.

– Продала вот излишки, собрала кой-чего, думаю, на корову тебе хватит.

Прося аккуратно пересчитала деньги, свернула их трубочкой и передала Ксюше.

– Ты гляди, если это последние…

– Бери, бери, – замахала Прося руками, – выкручусь, мне нарядов не справлять. Я и так перед тобой в долгу по самую макушку.

– Скажешь тоже. Будто не родня мы.

– Родня, Ксюшенька, родней, а утроба у каждого своя – по отдельности. Оттого, что один сыт, у другого жиру не прибавится. Проживем, ничего, руки-ноги еще крепкие.

– Вот и ладно.

Ксюша встала, прошлась, разминая ноги, бесцельно потрогала теплую стенку печки, заглянула в горницу, потом в окно и, преодолевая желание войти в свою бывшую спальню, остановилась у дверей горницы. Уехала она отсюда еще летом, хотя и наведывалась в Метелицу по воскресеньям, но сейчас у нее было такое ощущение, точно с родной хатой прощается именно сегодня. Почему сегодня, она не могла понять, может, оттого, что собрала здесь и увозит последний урожай – следующий будет в Сосновке, – может, по другой какой причине, но это чувство прощания охватило ее всю – властно, до тоски, граничащей со слезами.

Ксюше хотелось войти в спальню – не в горницу, а именно в спальню – теплую и уютную, с тюлевыми занавесками на окне, самодельным платяным шкафом в углу, маленьким столиком у стенки, поближе к свету, и кроватью, широкой двухспальной кроватью с ребристыми металлическими спинками, увенчанными по углам блестящими шариками на узорных квадратах, которую ей купили перед замужеством. Это была ее спальня с тех пор, как она стала прятаться от старших братьев при переодевании; здесь она видела первые счастливые девичьи сны, здесь испытала томление и страх первой любви, сладость мужниных рук, услышала первый лепет Артемки. Здесь все было впервые. И безысходное горе тоже. Этот уголок в хате был для нее родным до каждой трещинки в потолке, до последней царапинки на стенах.

Она хотела войти в спальню, но приказала себе: «Не смей! Отдала – не твое. И нечего душу травить». А может быть, там теперь совсем по-другому. Тогда и вовсе заходить не стоит. И вообще, пора грузиться, дело делать, а то взбредет бабе в голову от безделья. «Глупости», – решила она, отрывая спину от дверного косяка.

Они посидели еще немного, обсуждая домашние дела и заботы. Демид – Ксюша видела в окно – прохаживался по саду, оглядывая деревья, баньку в углу, по-хозяйски трогая шаткий плетень. Он, чужой человек, смело мог ходить по всей усадьбе, поскольку Валет подох сразу после смерти деда Антипа, а другую собаку Прося еще не завела. «И хорошо сделала», – мелькнуло у Ксюши. Каково бы ей было: открывает калитку, а чужой пес не дает войти. Она даже плечами передернула. Вот заведет Прося собаку – и станет Ксюша этому дому совсем чужой.

– Как Максимка, не болеет? – спросила она, отвлекаясь от нерадостных мыслей.

– Пока слава богу. Только боюсь я.

– Чего боишься?

– Разве не слыхала? Хотя да, откуда ты могла узнать, еще и не хоронили. Один из братьев Лозинских помер, Юрка. Позавчера, уже в больнице, в Гомеле. Может, там и похоронят – не знаю.

– А что с ним, болел?

– Да и не болел, кажись. Зачах незаметно.

Юра Лозинский был одним из тех девяти мальчиков, которых брали немцы в свой госпиталь из детдома летом сорок второго. Двое из них умерли в начале сорок пятого, за два месяца до победы, теперь вот третий. Шестеро осталось, и среди них Максимка.

Такое известие не на шутку обеспокоило Ксюшу. Судьбы этих детей накрепко связаны с Тимофеем, и несчастье с любым из них не может не отразиться как на нем, так и на Просе, его жене. Каждому не станешь доказывать, что Тимофей ни в чем не виновен. Люди привыкли судить просто: раз посадили, значит, было за что, без тучи дождя не бывает. Ксюша не раз слышала подобное, да и сама рассуждала похоже. Но только когда это касалось кого-то другого, не ее брата: с ним, она твердо знала, вышла ошибка. Однако со всеми ошибок быть не может.

– Тимофею не пиши об этом, – сказала она и, встав из-за стола, принялась натягивать на плечи Просину фуфайку.

– Ни в коем разе, что ты! Нам больно, а ему вдвойне.

– Пошли, а то Демид, верно, заждался.

Погрузились они быстро. Увесистые мешки с картошкой Демид носил играючи, весело, точно разминал застоявшиеся без дела мускулы, женщинам только и осталось управиться с такой мелочью, как морковка, лук да красные сладкие бураки. Квашеную капусту, соленые огурцы и моченые яблоки они собирались носить ведрами, но и тут Демид все переиначил, опустив обратно в погреб приготовленные заранее пустые бочки.

– Заполняйте на месте.

– Господи свет! – всплеснула руками Прося. – Надорваться вздумал.

– Не ершись, Демид, и вправду надорвешься, – поддакнула Ксюша. – Тут же пудов на восемь потянет.

Но это его только раззадорило.

– Не боись, граждане, – шутил он, умышленно коверкая слова. – Живы будем – не помрем!

И он действительно, на удивление женщинам и к восторгу подошедших с улицы Максимки и Артемки, выволок груженые бочки из погреба и поднял в кузов машины. Уж до чего был здоров дед Антип – первый силач в округе, – но даже он в свои лучшие годы не взялся бы за такое.

– Ну и мужик! Ну и хозяин! – шептала Прося, лукаво посмеиваясь. – Прямо завидки берут.

– Опять ты за свое! – ворчала Ксюша с напускным недовольством. – Отцепись.

* * *

В Сосновку они вернулись засветло. Засветло разгрузились и расставили все по местам. Ксюше надо было рассчитаться с Демидом, но она не знала, сколько дать за его труды и за машину. Спросить же не решилась, чтобы не поставить в неловкое положение и его, и себя. Хотя кто их знает, эту шоферню, может, для них называть цену в порядке вещей? В самом деле, почему это человек должен стыдиться получать за свой труд. А тут еще примешивались черт-те знает какие отношения с Демидом. В общем, спросить не отважилась.

Она отсчитала втрое больше среднего дневного заработка: одно дело производить бухгалтерский расчет по государственным тарифам и совсем иное – платить за шабашку в выходной, да еще за машину – и подошла к Демиду.

– Возьми вот… Спасибо, сама бы ни в жизнь не управилась.

Он покосился на деньги и, заталкивая под сиденье тряпку, которой только что вытер руки, прогудел глухо:

– Спрячь, Ксения Антиповна. Не надо.

– Ладно, ладно, бери. Как-никак весь выходной ухлопал на меня, – принялась было настаивать Ксюша.

– Не возьму я с тебя.

– Как это?

На минуту она растерялась, потом догадалась о причинах отказа, смутилась, сунула деньги в карман и, не находя места рукам, начала старательно поправлять на голове свой кашемировый платок.

– Не возьму, да и все. – Он заметил ее смущение и весело заулыбался: – А вот от ужина не отказался бы.

– От ужина? Ага, конечно… ну да, темнеет уже. Так это… ты загоняй машину в гараж, а я соберусь там… – И она заторопилась в дом.

Демид не торопился, видно, поставив машину, отправился в барак переодеться и дать Ксюше время приготовиться. Заявился уже по темному, умытый, причесанный, в свежей рубашке, когда стол был накрыт и на керогазе, потрескивая, дожаривалась картошка. Вкусный запах расплывался по всему дому, щекоча в носу и нагоняя аппетит. Артемка несколько раз подходил к сковородке поглядеть, скоро ли поджарится. К этому времени он успел очистить от золы поддувало грубки, принести из сарая березовых дров, распалить жаркий огонь – это было его постоянной обязанностью – и теперь слонялся без дела, путаясь у Ксюши под ногами и нервируя ее. Она и так завозилась, даже привести себя в порядок не успела.

– Картошечка? – спросил весело Демид. – Наипервейший продукт в Белоруссии, как я успел заметить. Так, Артемка?

С его приходом в кухне сразу стало тесно и оживленно.

– Без бульбы какая еда! – ответил Артемка солидно, как дед Антип когда-то. – Да если еще со шква-арками!..

– Да с огурчиком.

– Вкусно.

– Или, скажем, с капустой, – подзадоривал Демид, сохраняя серьезное выражение.

– Ага, особенно когда целые кочаны, с кочерыжками.

Засиделись они допоздна. Артемку Ксюша накормила и отправила спать, Демида же как гостя выпроводить не могла. Да и желания такого не было, наоборот, хотелось посидеть спокойно, послушать его красивые рассказы о могучей Волге, которая еще с детства, с первых песен, школьных учебников и книжек вошла в ее сознание чем-то близким, неотъемлемым, вместе с понятием родины. Ни Днепр, протекающий по Гомельщине, ни Сож, ни соседние Припять и Березина не вызывали у нее, у чистокровной белоруски, таких чувств и мыслей, как эта русская река, пролегшая через всю Россию где-то в тысяче верст от родной Метелицы. Реку эту Ксюша никогда не видела и наверняка не увидит, однако ощущала с ней крепкую родственную связь. Задумалась она над этим впервые только сейчас, слушая и разговаривая с волжанином. Неужто все услышанное и прочитанное в детстве, в юности так сильно? Или тут кроется что-то другое, недоступное для ее понимания?

Демид рассказывал, как ловил на Волге осетров – Ксюша слышала о такой рыбе, ее в Метелице называли царской, – как следует варить уху – это оказалось целой наукой, как однажды, поспорив, пытался переплыть на какой-то Голодный остров и выдохся. Рассказывал он и о Сталинграде – городе, о котором в Метелице узнали в начале сорок третьего, о котором с гордостью шептал дед Антип каждому прохожему, опасливо косясь по сторонам, – не дай бог услышит полицай.

Но всякие разговоры в любой белорусской хате, за каким бы то ни было застольем или просто в беседе, неизменно переключались на войну. Происходило это незаметно и естественно, как дыхание. Каждая хата слышала вопль непосильного горя, каждой семьи коснулась безутешная скорбь, тяжесть непоправимой беды. Этим жили, об этом думали, молча – в одиночестве, вслух – на людях.

Заговорили о пережитом и Ксюша с Демидом – размеренно, тихо, приглушив голоса, чтобы не разбудить Артемку. И этот полушепот, домашняя обстановка кухни, общая для двоих тема сблизили их, располагая к откровенности. Ксюша в основном знала о скитаниях Демида по лагерям, о его приезде в Сосновку без документов и о помощи Левенкова в их получении. Она знала о нем намного больше других, и это также их сближало. Может, потому она и разоткровенничалась.

До сих пор Ксюша избегала разговоров о Савелии, не хотела ни перед кем плакаться, делиться своим горем – таила в себе как нечто сокровенное и близкое только ей одной. Но сейчас, совершенно не заметив того, начала рассказывать о Савелии и о себе. Зачем, почему именно Демиду, чужому человеку, говорила это, она не могла объяснить. Может быть, потому, что он ничего не знал о ее жизни, может, просто время пришло. Она ловила себя на мысли, что говорит о погибшем муже спокойно, без надрыва, и удивлялась. Еще месяц назад при каждом воспоминании о Савелии у нее к горлу подкатывал жесткий комок.

– Уважаю, – сказал Демид, выслушав ее, – уважаю таких мужиков.

Он плеснул в стакан остатки водки, одним духом выпил и без всяких переходов, дерзко и властно взяв ее за руку, сказал:

– Ксения, давай сойдемся.

Ксюша испуганно вздрогнула и пролепетала:

– Что ты, опамятуй!

– Я знаю, что не заменю тебе Савелия. Но буду стараться, душа из меня вон! Слышишь, Ксения Антиповна?

– Пусти, больно… – Она высвободила руку и невольно оглянулась на дверь, за которой спал Артемка.

Все это было так неожиданно, быстро и дерзко, что не могло не испугать. Демид застал ее врасплох. Ксюша не была готова к ответу, хотя уже неделю, две недели назад предполагала, чувствовала, что именно этим и кончатся его домогания. Но ведь не так быстро, не так сразу…

– Ответь, Ксения, – напирал он, не давая ей сосредоточиться.

– Пьешь ты, – пробормотала она глухо, не решаясь ни отказать, ни согласиться.

– Ну вот, сама же угостила.

– Это к делу. Я не о том.

– А что в том бараке остается? Так, от скуки. Ксения Антиповна, мое слово железное, если когда-нибудь обижу, если… Ответь, слышишь? Ты согласна? – И он снова потянулся к ее руке.

– Не знаю, – прошептала Ксюша. – Не знаю, уйди. Прошу тебя, уйди, не знаю…

– Не прогоняй, ведь все равно – судьба.

– Уйди, пока не отказала. Жалеть будешь.

– Ладно, ладно, ухожу. Железно.

И он, торопливо накинув на плечо свою куртку, вывалился за двери.

…В течение недели они виделись ежедневно – в конторе, на улице, у гаража. Демид терпеливо ждал, только поглядывал на нее вопросительно, молчаливо требуя ответа. Ксюша все обдумала, взвесила, но никак не могла решиться. В пятницу вечером спросила у Артемки, хочет ли он, чтобы дядька Демид жил вместе с ними? Артемка хотел. Еще бы, тогда он сможет кататься на машине сколько влезет.

В субботу Ксюша пригласила Демида поужинать и разрешила ему остаться.