Время было не позднее, а на дворе стояла настоящая ночь: черно и тихо, только у конюшни, под широкой жестяной тарелкой-абажуром на столбе покачивалась электролампочка да за домом перешептывались сосны о чем-то потаенном и безрадостном.

Демид сидел на лавочке и курил свою неизменную «звездочку», Левенков пристроился рядом, у самого квадрата оконного света, похожего на большой белый лист бумаги на черной земле. Оба они безотчетно глядели на этот квадрат и молчали – то ли оглушенные пронзительной свежестью осеннего вечера сразу после застолья, то ли от предчувствия нелегкого разговора. Во всяком случае, Демид знал, что разговор будет тяжелым, и не находил слов.

– Ну так что, Демид, отдохнешь немного или сразу за баранку? – заговорил Левенков. – Торопиться в общем-то некуда…

Было видно, что ему неловко с первого же дня запрягать в работу фронтового товарища и вместе с тем хочется поскорее запустить в дело простаивавшую машину.

– Да я хоть завтра.

– Вот и добро. Возьмешь ЗИСа, машина еще крепкая, послужит. Завтра с утра пойдем в контору, представлю тебя нашему начальнику, и оформляйся.

– Оформляйся… – Демид вздохнул прерывисто, сплюнул прилипшую к губе табачину и выпалил одним духом: – Без документов я!

– Не понял…

– Без документов, говорю.

– Что, потерял? Украли? Впрочем, беда это небольшая, оформим на постоянную работу, когда получишь. Нашему заводу, в порядке исключения, разрешено принимать сезонных рабочих без особых формальностей. Берем из соседних деревень по справкам, так что…

– Не то, Сергей Николаевич, не то! Теперь я получить могу только по шее.

– Как это? – растерялся Левенков. – Натворил чего? Говори, не утаивай.

– Ничего я не натворил. Хотя теперь уже, считай, натворил.

– Ну, брат, знаешь…

– Так вышло, не моя вина. Не моя, понимаешь! Тебя после добрушского щупали?

– Немного проверяли – так, больше для проформы. Воевать надо было.

– Ага, воевать! А сейчас, вишь ли, воевать не надо. Эх! – Демид с силой отщелкнул окурок и скрипнул зубами. У него всегда получался этот скрип, когда начинал по-настоящему злиться. – Во-первых, лагерь… сам сдался, хоть и деваться было некуда, а попробуй докажи; во-вторых, три недели у союзничков – тоже не известно, что я за птица; в-третьих, накладка у меня получилась с этим Иваном Дерюгиным, чтоб ему, землячку, в гробу перевернуться, если только есть такой! Начались проверки-перепроверки… Дал я тягу.

– Да зачем, не пойму? Проверка – естественно. Тебя одного, что ли! И при чем тут Дерюгин?

– Э-э, Сергей Николаевич, зачем, зачем… В тюрьму ворота широкие, да из тюрьмы узкие. А с Дерюгиным влип я, как кур в ощип.

…Убежав от бауэрши и пристав к колонне пленных, Демид попал в лагерь. Лагерного опыта ему не занимать, знал, где и как себя вести, чтобы выжить. Перво-наперво надо было назваться чужим именем. Береженого бог бережет, излишняя осторожность не помешает. Из осторожности он не стал придумывать себе имя, а назвался хорошо знакомым, накрепко укоренившимся в памяти именем однополчанина-земляка, такого же, как и он сам, шофера автобата. Все это было просто, как дважды два: меньше выдумок – больше шансов уцелеть. В лагере всяко оборачивается, запросто и память отшибут.

В конце апреля сорок пятого вся немецкая охрана бежала ночью, втайне от заключенных, побросав не только всю лагерную документацию, но и награбленное «свое личное» барахло. Многих людей эта уцелевшая документация, попавшая к нашим через союзников, избавила от излишнего недоверия и проверок, Демиду же только навредила. Совершенно не подумав, чем это может кончиться, он захотел восстановить свое настоящее имя. Потом обзывал себя всякими словами, но было поздно.

– А зачем вам понадобилось менять фамилию? Вы не коммунист, не командир. А-а? – спросил моложавый старший лейтенант, постукивая по столу аккуратно подпиленными узкими ногтями на тонких белых пальцах.

– Да так, на всякий пожарный…

– Будем юлить? – Худое лицо старшего лейтенанта вытянулось, и прищуренный взгляд колко уперся в Демида.

– Мне юлить нечего. Опасался розыска, значит.

– Какого – нашего? Немецкого?

Демид понял, что допустил ошибку, заявив свои права на собственное имя. Это начинало его злить. Сейчас начнутся выяснения: что да как, да почему. Злил и старший лейтенант своим откровенно недоверчивым прищуром, холеными руками, а главное, недвусмысленным вопросом: какого розыска. Пришлось рассказать (опустив, конечно, связь с бауэршей) о пребывании в категории «восточных рабочих», о чем он умолчал вначале, чтобы все выглядело проще, без лишней путаницы. И на тебе, дернул черт за язык с этим Дерюгиным.

– Ну, убежали, потом снова оказались в их руках – так что, они не узнали своего беглеца? – Вопрос был с явной насмешкой.

Ничего не попишешь, надо говорить о добровольной сдаче в плен. Но теперь ему уже окончательно не верили.

– Сам – в плен? Лю-бо-пы-ытно. Хм! Много любопытного. Скажем, упорные попытки откреститься от фамилии Дерюгин… В какой части служили?.. Да-да, правильно, у меня записано. Итак, Дерюгин, плен, бауэр, снова плен, союзники… Не много ли на одного?

– Было и не такое.

– Знаю, было. Их имена занесены в посмертные списки героев.

– Имена всех?

– Нет, не всех… пока.

– Но что мне оставалось делать? – вспылил Демид. – Что?!

Старший лейтенант переменил тон и уже не тихо, бархатно-мягко, а сухо, скрипуче-надтреснутым голосом, переходя на «ты», отрубил:

– То, что обязан был сделать при первом пленении!

– Что-то я не пойму.

– Оружие было?

– Когда?

– Да еще тогда, в сорок первом.

– Значит, стреляться? – стиснув зубы, процедил Демид.

– Так поступали настоящие бойцы.

– Я, выходит, не настоящий…

– Кто ты, я еще не знаю. Но буду знать!

– А ты-ы!.. – Демид захлебнулся, чувствуя, как по телу пробежал озноб. В нем взорвалась та болезненная злость на грани бешенства, когда он уже не отдавал отчета ни словам, ни поступкам, когда почти ничего не соображал и впоследствии не помнил, что с ним было. Он боялся этого состояния, боялся себя самого за то, что может сотворить непоправимое, даже убить. Обычно эта злость вскипала за пьянкой, когда ему шли поперек. Сейчас же он был трезв, но все равно сорвался.

– А ты, – повторил он, – бывал хоть раз на передовой?

– Не забывай, с кем разговариваешь! Перед тобой офицер! – повысил голос старший лейтенант, вскинув острый птичий нос. – В плену я, естественно, не бывал.

– Оно и видно… по пальчикам. – И уже окончательно теряя контроль над собой, закричал: – Сам стреляйся! Сам, понял?!

– Что это значит? А ну встать! Смирно!

– А вот это ты видел? – изогнулся Демид в дугу. – Ложил я на тебя!.. С привеском!

– Изменник! – взвизгнул старший лейтенант. – Сгною!

Неизвестно, чем бы все это кончилось, только на крик вбежала охрана, скрутила Демида, еще не окрепшего, не набравшего сил после лагерей и пересылок, и потянула прочь.

– Гноили меня! Гноили! Теперь ты?! – хрипел Демид с пеной у рта. – А не хотел ты?.. На… на… гноильщик! Видали таких!

Спустя полчаса он раскаивался в случившемся и уже в который раз давал себе зарок не распускать нервы, держаться до последнего, чего бы это ему ни стоило. Теперь же хорошего ждать не приходится. Этот старший лейтенант штучка еще та, может так повернуть дело, что и пятерым не расхлебать.

Но главная беда была даже не в нем. На запрос в часть сообщили такое, отчего Демиду впору было рвать волосы на голове. Деталей никто не знал, но налицо был тот факт, что по вине Дерюгина в немецкие руки попала машина со штабной документацией. Тут пахло «вышкой». Вместе с машиной пропал и Дерюгин. Сержанта же Демида Рыкова считали погибшим при подвозке снарядов. Всем стало «ясно», что, сменив фамилию, Демид пытается замести следы.

И тогда он решил бежать, не дожидаясь окончания дела. Пускай разыскивают Дерюгина Ивана.

Рассказав все это Левенкову, Демид сплюнул в сердцах и заключил:

– Все у меня наперекосяк!

Он закурил новую папиросу и украдкой поглядывал на своего бывшего комбата – что скажет? Теперь от него зависело, оставаться Демиду на заводе или искать другое убежище.

– Сам же и виноват, струсил, – отозвался Левенков. – От недоверия все это. Надо было дождаться окончания разбирательства. Ведь есть люди, которые знают тебя в лицо. Могут подтвердить, кто ты на самом деле.

– Где они, те люди, – махнул рукой Демид. – А насчет трусости – это верно. Струсил! Нигде не трусил, а тут спасовал. Обидно же, черт! Все прошел, из таких переплетов выкручивался и на тебе, у своих, у себя дома!.. Эх, славяне!.. Запутанного у меня много – как захочешь, так и повернешь.

– Вот-вот, я и говорю: все от недоверия. Ты ему не доверяешь, он тебе. Будем не доверять – пропадем. Все скопом пропадем.

– Рассуждения все это, а на деле как? Мы прошли через такое!.. И не свихнулись. Мы-то имеем право не доверять.

– Так-то оно так, Демид. Только были и другие, сам знаешь.

– Знаю, ну и что? Из-за одной сволочи тысячу измытаренных еще мытарить? Вот ты сам себе и наступаешь на носки: то – всеобщее доверие, то – «были и другие».

Левенков промолчал, не находя ответа. Ему, конечно, хочется добра для всех, такая уж натура у комбата. А Демиду своя шкура дорога, на остальное ему лично наплевать.

– Ладно, Сергей Николаевич, все это в общем да в целом… В конце концов, если хлюпик, то и закаляйся на лесоповале, учись постоять за себя. А то привыкли надеяться на дядю: вот придет он, махнет волшебной палочкой – и все в обнимочку разойдутся. Не бывает такого, потому я верю только в себя. Потому и дал тягу. Короче, с документами есть надежда?

Он начинал нервничать и ерзать на лавочке. Эти разговорчики хорошо вести, когда в кармане документы и жизнь хоть кое-как, да устроена. Демиду же надо думать о другом.

Левенков не успел ответить; довольно похохатывая и отдуваясь, на крыльце появилась Степанида Ивановна, за ней – остальные. Степанида Ивановна еще раз полюбовалась Демидом, похлопала его по плечу: «Волгарь, волгарь, леший тебя возьми!» – и нетвердо зашагала в темноту, Ксюша незаметно ушла к себе, а Наталья, сунув Левенкову телогрейку, вернулась в дом. И опять стало тихо, и опять Демид полез за папиросами, хотя во рту уже горчило от табака. Закурил, чтобы хоть чем-то заняться, унять все усиливающееся раздражение от ожидания затянувшегося ответа.

– Ты помнишь Башлыкова? – спросил Левенков.

– Какого это?..

– В сорок первом в добрушском лагере вместе были. Петр Семенович Башлыков, высокий такой, с усами.

Демид напряг память и, не вспомнив, пожал плечами.

– То ж в сорок первом…

– Ничего, это не имеет значения. Считай, что тебе крупно повезло. Башлыков у нас начальником паспортного стола и своих… ну, тех, кто через добрушский прошел, привечает.

– Значит, с документами можно уладить? – спросил Демид непривычно сдавленным голосом, сдерживая нахлынувшую на него радость.

Он не хотел показывать, насколько важно для него сейчас решить вопрос с документами, насколько он беспомощный в этом деле, чтобы чувствовать себя независимым. Это было не совсем честно по отношению к Левенкову, перед ним-то не стоило ломать коника, но такое уж было у Демида правило – ни в чем ни от кого не зависеть.

– Уладим с документами. Уладим. А завтра бери машину.

Где-то вдалеке, за дорогой, раздались переливистые, требовательные звуки знакомого Демиду с юности милицейского свистка. Он вздрогнул от неожиданности.

– У вас своя милиция?

– Да нет, – усмехнулся Левенков. – Это наш директор сторожа подзывает. Или за кем-то послать хочет, или просто проверяет. В печенках уже этот свисточек. – Он передернул плечами. – Прохладно… Пошли?

Войти в дом они не успели: свет в окне дважды моргнул и из двери послышался виноватый Натальин голос:

– Сергей Николаевич, зовут…

– Видел. – Он чертыхнулся и проворчал с досадой: – Опять!

– Что? – не понял Демид.

– Сломалось что-то. Механик у меня – ни то ни се, самому приходится… Телефоном, как видишь, тут и не пахло, завели сигнализацию: раз моргнет – зовут начальника, два раза – меня, три – старшего мастера. Система! Ну, ты меня не жди, отдыхай, кто знает, когда я там расхлебаюсь.

Он натянул на плечи телогрейку и, не заходя в дом, направился через двор, в сторону завода. Демид проводил его взглядом и, хрустнув замлевшими суставами, поднялся с лавочки. Он устал от переездов и неопределенности своего положения, от угнетающей неизвестности и ожидания перемен, но теперь, когда наконец все начинало образовываться, впервые за последние месяцы почувствовал себя спокойно и хорошо. Будут документы и работа – хорошо, заводишко за тысячу верст от Сталинграда, неприметный, затерянный в глуши, – хорошо, это Демиду на руку. И сосны за домом шептались уже не тоскливо и безрадостно, а умиротворенно и ласково, навевая покой и укрепляя уверенность в себе.