Сосновка появилась неожиданно, словно вынырнула из леса: золотистый бор отпрянул в сторону от железной дороги, и перед глазами возникли строения, крыши домов поселка.

Демид Рыков подхватил свой чемоданчик, спрыгнул с подножки вагона в песок, перемешанный с мелким гравием, мельком, по привычке огляделся и вздохнул полной грудью. Вот и прибыли, Демид Иванович, на новое жительство. Может быть, на жительство. В этом он еще не был уверен окончательно. Податься ему больше некуда, единственная надежда – Левенков, добрая душа, мягкий, отзывчивый комбат. Примет ли, поможет? Эти вопросы часто задавал себе Демид и всегда отвечал утвердительно. За полтора года жизни бок о бок он хорошо узнал Левенкова. Такой человек помнит добро, не забыл, верно, как Демид вынес его, контуженного, на своих плечах из-под огня в первые месяцы войны, спасал от голодной смерти в окружении, потом помог выбраться из добрушского лагеря. О нем хлопотал – не о себе, хотя на месте Левенкова мог бы, только пожелай, оказаться сам и пережить лихое время под крылышком той женщины из Метелицы. Как ее… Наталья, кажется? Да, комбат, без сержанта Демида Рыкова ты бы уже погиб по меньшей мере трижды.

«Ну да ладно, сыты будем – бабу скрутим, живы будем – не помрем», – подумал он весело и зашагал к поселку. Примет Сергей Николаевич и поможет, ведь еще в лагере сам приглашал приезжать в Москву после войны, обещался устроить. В Москву и ездил Демид, но застал там одну Надежду Петровну с детьми, Левенков же застрял на этом забытом богом и людьми заводишке. Чудно. Москва и десяток дощатых построек, домишек, бараков! Неужели эта Наталья так присушила комбата?

Попутчиков с поезда не оказалось, и Демид остановился у первого барака, выглядывая, у кого бы спросить о Левенкове. Поодаль играли ребятишки – другого справочного и не надо.

– Эй, стриженый, иди-ка сюда, – позвал он одного из них.

Паренек подошел и остановился шагах в трех, переминаясь с ноги на ногу.

– Давай, давай, – поманил Демид пальцем. – Не съем.

Тот приблизился и недоверчиво зыркнул из-под нахмуренных бровей.

– Ну?

– Ух ты, какой серьезный! Зовут как?

– А нашто это?

– Ну как же! Положено знакомиться. Вот меня, к примеру, Демидом зовут. Дядькой Демидом, значит.

– А-а… Ну, так Артемка я.

– Вот это другое дело. Инженера Левенкова знаешь?

– Дядьку Сергея?

– Правильно, его самого. Покажи-ка, где живет.

– А нашто это?

– Вот заладил. Надо, значит. Да ты не бойся.

– А чего мне бояться? Нас вон… – указал Артемка на своих друзей и отступил с опаской на полшага.

Пареньки лет девяти-одиннадцати, оставив игру, сгрудились в сторонке и внимательно наблюдали за незнакомым человеком. Худые, чумазые от летнего загара и пыли, одетые кто во что, но все с залатанными коленками и локтями, они не двигались с места и своим решительным видом крепко подбадривали Артемку.

Сдерживаясь от смеха, Демид оглядел грозную компанию и протянул уважительно:

– Да-а, это, конечно, серьезная компания. – Артемка начинал ему нравиться. – И взаправду бояться нечего, только почему ж такой недоверчивый?

– Доверяй тут…

– А что такое?

– Мало ли что, всякие ходют.

– Скажи ты, ходют. Всякие. Так и пускай себе ходят.

– Ну да, пускай! Тут же завод, никак. Объект! Мало ли кто ходит, и шпионы…

– Чего-чего?

– Шпионы. А то не? Вон и в газете писали.

Демид не выдержал и разразился своим трубным оглушительным хохотом. Артемка от неожиданности даже голову вобрал в плечи.

– Уморил, парень! Шпионы, значит? Это верно, к ногтю их. Только не повезло тебе, не шпион я – солдат, демобилизовался. А с дядькой Сергеем воевал вместе.

– Воевали?

– Вот те крест!

– Неверующий я.

– Ну, тогда чтоб мне на этом месте провалиться! Чтоб язык отсох! А теперь показывай, где живет инженер.

– Так у нас за стенкой и живет, – заулыбался Артемка, поверив наконец Демиду.

– Скажи ты! Прямо за стенкой?

– А то не! В одной комнате я с мамкой, в другой дядько Сергей с теткой Натальей, только сенцы разные и двери.

– Вот и отлично. Пошли?

– Пошли. – Он повернулся к своей компании и крикнул: – Это к нам тут…

Ни Левенкова с Натальей, ни Артемкиной матери дома не оказалось, и они уселись на лавочке под окнами. Поначалу Артемка казался молчуном, потом разговорился и с охотой ответил на все вопросы. Демид узнал, что батя его погиб и что из Метелицы они с мамкой приехали совсем недавно, а зовут ее Ксюшей или Ксенией Антиповной, и что дядька Сергей инженер – ого! – Каторжанина (начальника) и то не боится, и что если он, то есть Демид, шофер, то на завод его с руками и ногами возьмут, потому как вон в гараже ЗИС стоит, а ездить некому.

Разговор с Артемкой почему-то наводил на благополучные мысли, навевал спокойствие, уверенность в будущем. От всего окружающего: этого по-взрослому рассуждающего парнишки, притихших сосен за домом, вытертой лавочки под окном – было так уютно, мирно, по-домашнему. И Демиду вдруг захотелось домашнего уюта и покоя. Он никогда не замечал в себе особой любви к детям, к семейной жизни, да и задумываться над этим некогда было. А вот потянуло – тоскливо, требовательно.

Он вспомнил, что в чемодане есть хорошее угощение, и открыл его.

– На-ка вот, вкусные.

– Мне? – не понял Артемка, глядя на круглую жестяную коробку леденцов.

– А то кому ж?

– Да я чтобы особо, так не любитель… – Видно, ему трудно было поверить в такой царский гостинец, но и глаз от коробки, разрисованной яркими, распаляющими детское воображение красками, он уже оторвать не мог.

– Бери, бери, – подбодрил его Демид, довольный, что купленные в Москве на всякий случай леденцы так кстати пригодились.

Открыть коробку и добраться до гостинца Артемка не успел: подошла, как сразу понял Демид, его мать. Она по деревенскому обычаю поздоровалась с незнакомым человеком, заметила в руках у сына угощение и укорила:

– Выцыганил! И не стыдно?

– И ничего не выцыганил…

– За какие ж такие заслуги?

Она взглянула на Демида, строго вскинув черную бровь, и тот понял, что вопрос больше относится к нему и касается не только леденцов.

– Я к Сергею Николаевичу, – пояснил он. – Воевали вместе и в лагере, в добрушском, тоже вместе. Меня Демидом… а вы, если не ошибаюсь, Ксения Антиповна?

Кивнув утвердительно, она посмотрела уже доверительно, с открытой улыбкой, на секунду высветив белые ровные зубы, и, указывая на сына, сказала:

– С ним не ошибетесь. Но если попросту – Ксюша.

Демид мельком, незаметно окинул ее взглядом с ног до головы, для чего пришлось склониться к чемодану и без нужды переставить его на другое место. В растоптанных туфельках, простенькой серой юбке и вигоневой жакетке, Ксюша стояла перед ним в неловкой позе, чуть скособочась от объемистой, оттягивающей руку хозяйственной сумки, и на первый взгляд казалась ничем не привлекательной, уставшей за суетной день бабенкой. Но Демида, умевшего ладить с женщинами и знающего толк в их настоящей, а не внешне броской красоте, ее вид не ввел в заблуждение. Он заметил и туго сбитые икры стройных Ксюшиных ног, и всю ее ладно скроенную фигуру, и горделиво посаженную голову с крепким узлом черных волос на затылке, и смуглую от загара, атласно-гладкую кожу на щеках, на шее. На мгновение он даже ощутил ее гладкость – до того был уверен в этом.

«А хороша!» – отметил Демид и тут же усмехнулся сам себе. Об этом ли думать ему.

– Он скоро будет, – прервала Ксюша неловкое молчание. Она извинилась и, позвав за собой Артемку, ушла в дом.

«Все-таки хороша, – подумал снова Демид и мечтательно улыбнулся, забывая о своем положении. – Э-э, да где наша не пропадала!» Он вспомнил бауэршу с русским именем Анна – хозяйку небольшого имения близ Эрфурта, тридцатипятилетнюю вдову фрау Анну Блой – и самодовольно прищелкнул языком. Ничего себе была немочка, вот только под конец оказалась овцой паршивой.

В Германии он очутился осенью сорок третьего, попав вторично в плен. Промотавшись недели полторы по пересылкам, он умудрился затесаться в колонну «восточных рабочих» и избежать лагеря военнопленных. Потом с партией человек в пятьдесят – русских, поляков, литовцев – попал на биржу труда, где упитанные деловые немки отбирали себе работников, придирчиво и оценивающе оглядывая каждого, как лошадей на ярмарке. Еще бы зубы пересчитать и потрепать по шее для полного сходства. Но многие из пригнанной партии, уже побывав в немецких лагерях, знали, что работа у бауэра давала возможность остаться в живых и не опухнуть с голодухи, потому как немцы – хозяева рачительные и за своей собственностью умеют приглядывать.

Демид не сомневался, что его заберут в работники, и в лагерь после биржи труда он больше не попадет, потому держался спокойно и равнодушно, не заглядывая просительно в глаза холеным немкам: возьми, дескать, я хороший и трудолюбивый. Противно было осознавать себя «живым товаром», видеть, как люди просятся в неволю, но другого выхода не было – это все же лучше крематория. Белокудрая фрау Анна лишь скользнула беглым взглядом по кряжистой Демидовой фигуре и кивнула писарю за столом: беру. Вместе с ним она выбрала еще четырех поляков и одного литовца с непривычным для русского слуха напевным именем Бангуолис. Все ребята были крепкие, еще не успевшие истощать на лагерных пайках и осунуться от побоев, за исключением литовца, худого, высокого, в очках, как потом выяснилось, учителя, малого башковитого и хорошего товарища.

Первым делом их отправили в баню, сменили одежду и выдали часы – «штамповку». Подъем, туалет, завтрак, работа – каждый шаг расписан по минутам, каждый невольник занят строго определенным ему делом. Немецкий порядок прежде всего! Так им растолковала фрау Анна, заявив высокопарно: «Arbeit macht frei» (труд делает свободным). Бангуолису досталась метла, наводить чистоту в усадьбе. Демиду – скотный двор, остальных определили на полевые работы. Жить можно. Здесь не били «для порядка», не истязали ради потехи, не держали под угрозой крематория, как в лагерях. Здесь надо было знать свои обязанности, как можно чаще поглядывать на «штамповку» и самому действовать, как «штамповка», – четко, размеренно, не отставая и не торопясь. Это было единственное, что угнетало Демида, привыкшего жить по своим собственным законам: захотел – поработал, захотел – напился. С кормежкой же, которой Демидову организму требовалось вдвое больше, чем выдавала хозяйка, он быстро уладил, обнаружив в углу конюшни, в слежалом сене за яслями несколько гнезд, куда ходили нестись куры, тоже, видно, не признающие немецкого порядка. Пока куры неслись, «доппаек» ему был обеспечен.

Хозяйствовать и смотреть за порядком бауэрша любила сама, потому ее появление в поле или на скотном дворе было привычным и никого от работы не отвлекало. Да и отвлекаться не полагалось, следовало лишь приветствовать хозяйку снятием головного убора. Так и сделал Демид, когда фрау Анна заглянула на конюшню. Он грузил в это время перегной на подводу, чтобы отвезти на картофельное поле. Урожай был убран, и теперь поляки удобряли землю.

Фрау Анна остановилась у подводы и, чисто по-бабьи упершись ладонями в бока, стала глядеть на Демидову работу – сначала строго, потом одобрительно, с любопытством. Демид самодовольно ухмыльнулся: гляди, мол, немочка, есть на что полюбоваться! Силу в себе он чувствовал бычью и знал, что его распирающие рубашку плечи, жилистая напружиненная шея, волосатые руки, к которым и наручников не подберешь, не могут не нравиться, будь ты хоть немкой-итальянкой, хоть графиней-баронессой. Он поддел на вилы полуметровый в толщину пласт перегноя – гляди, паршивка, на русского мужика, – рванул вверх, и в это время казалось надежный кленовый держак, резко треснув, отвалился.

– О-о! – воскликнула фрау Анна. – О, рус Ива-ан!

– Демид, – выпалил он сердито. – Рус. Демид.

– Дьемид?

– Точно, Демид!

– Ко-ро-шо, рус Дьемид. – Она вскинула тонкую подведенную бровь, неожиданно игриво улыбнулась и зашагала к дому, вызывающе вихляя бедрами и зная, конечно, что ей смотрят вслед.

– Паршивка, чего надумала? – проворчал он, злясь то ли на немку, то ли на себя за ненароком сломанный держак. – А ничего бабешка…

К ужину Демиду выдали двойную порцию, объяснив, что так распорядилась хозяйка: много поработавшему – много еды, а назавтра вручили новые вилы с держаком из металлической трубы. Давай, рус Демид, ворочай хоть по десять пудов – выдержат. Вот тебе и немочка, придумала.

До конца недели Демид натирал мозоли железным держаком, проклиная и хозяйку, и свою дурость – нашел перед кем похваляться силой, болван! Единственное, что его оправдывало в собственных глазах, это двойная порция. Но и работать теперь требовалось за двоих. Стерев ладони до кровавых мозолей, он отшвырнул «персональные» вилы и показал свои руки управляющему господину Хемницу; тот деловито оглядел их, выдал рукавицы, но вилы не заменил. Работай, немцы любят работящих.

Вечером того же дня, после бани, Демида вдруг позвали в дом. Это его удивило и озадачило, потому что в дом никто из «восточных рабочих» не допускался, их место было в пристройке около скотного двора. И потом, после бани по строгому немецкому распорядку полагался отдых. Что-то здесь не то, и Бангуолис, хорошо знавший немцев, посоветовал быть осторожным. Он предположил, что Демида назначат на должность надсмотрщика. Такого «повышения» каждый рабочий боялся, как черт ладана. Одно дело быть немецким невольником и совсем другое – прислужником.

Но Бангуолис ошибся. Бауэрша приказала передвинуть на новое место старинный пузатый шкаф в своей гостиной. Шкаф оказался настолько тяжелым, что даже Демиду пришлось поднатужиться, тем более что в одиночку передвигать такую махину было несподручно. Что же она, немочка, рус Демида за лошадь принимает? С помощником он бы справился в момент, но в гостиной, кроме хозяйки, никого не было. Пришлось попыхтеть. Зато в награду его ждало неожиданное угощение. Фрау Анна достала из буфета графин шнапса с бутербродами из ветчины. Вот это совсем другое дело.

– Bitte, – пригласила фрау Анна, наполнив рюмку. – Arbeit macht frei[18]. – И она широко заулыбалась.

«Свободным, значит… – с усмешкой подумал Демид, услышав знакомую фразу, которую неоднократно видел начертанной крупными буквами на воротах лагерей. – Так налила бы свободному человеку стаканчик, а не этот наперсток». – Он пренебрежительно покосился на рюмку и деланно смущенно крякнул.

Фрау Анна поняла его правильно, опять заулыбалась приветливо и выставила на стол вполне подходящий фужер граммов на двести. Она осторожно наливала из графина и лепетала, румянясь щеками и поблескивая маслеными глазками:

– Oh ja, ich habe darüber nicht gedacht. Solch ein starker Mann braucht mehr. Die Russen trinken mit vollen Gläsern, ich habe gehört…[19]

Наливала она долго, сосредоточенно, как лекарство, примеряясь глазом, – не плеснуть бы лишку, – видно, считала, что от двухсот граммов можно опьянеть. Демид глядел на эту процедуру и едва сдерживался, чтобы не крикнуть: «Да лей ты, немчура, не цеди!» Но фрау Анна так и не долила доверху. Откуда ей было знать, что фужера этого паршивого шнапса Демиду едва ли хватит на один глоток.

Она поднесла фужер и настолько откровенно, по-бабьи лукаво заиграла глазками, что Демид понял: надо уходить. Выпить шнапс и уносить ноги, пока не поздно. Не к добру все это.

Давно он не прикладывался к спиртному, и теперь, ощутив приятную горячую волну от выпитого, весь его склонный к запоям организм потребовал: еще. Потребовал наперекор воле, вопреки сознанию. И бауэрша, восхищенная тем, как он одним духом опорожнил фужер, налила еще, разговаривая без умолку, хлопотливо, но с достоинством поворачиваясь у стола и лаская его нетерпеливым взглядом. Через два на третье он понимал немецкие слова, кое-как разбирался в болтовне хозяйки, отвечал то к месту, то невпопад, чем смешил ее до колыхания пухленького тела под цветастым плотным халатом, но в голове стояло неотступно: «Уходить! Не к добру это. Выпить вторую и бежать. Не оставлять же налитое…»

И он выпил, и опять почувствовал приятное знакомое тепло и легкий счастливый хмель, и заметил всю обстановку гостиной, чего раньше не замечал: цветы на тумбочках, статуэтки на высоких трехногих подставках, тяжелые шторы на окнах, на дверях, весело пляшущий огонь в камине, вечерний мягкий сумрак… и фрау Анну в пестром халате с вздернутыми до локтя рукавами, возбужденно румяную, такую домашнюю всю, свежую, пахнущую дурманящими мазями и духами. Она была разговорчивой и подвижной – то садилась в кресло напротив, по-городски закидывая ногу на ногу, сверкнув при этом белоснежными коленками, то подступала к Демиду и, говоря что-то о русских медведях, ощупывала его массивное плечо, то плавно изгибалась за березовым поленом, чтобы подбросить в камин. И он заметил, что под халатом у немочки нет никакой другой одежки.

Надо было уходить, но шнапса оставалось еще добрых две трети графина и стоял он рядышком, под рукой. А тут еще бауэрше взбрело в голову выпить самой. На столе появилась бутылка вина и чистый фужер. Не откажешься, тем более что приглашение выпить третью прозвучало как приказ, хотя и с улыбкой.

Выпила хозяйка, выпил Демид, закусил бутербродом и поплотнее уселся в кресле. Спрашивается, какого черта он должен уходить, когда его не гонят? От женщин и от водки он бегать не привык. «Ничего, живы будем – не помрем. Убегать от такой бабенки – срамота!»

Фрау Анна решительно уселась на подлокотник Демидова кресла и, толкая его в грудь, спросила:

– Рус Дьемид, wo ist dein hochgepriesen russisch Mut?[20]

– Ах ты, паршивка! – вырвалось у Демида.

– Was ist das[21] – пар-ши-вка?

– Это… как тебе объяснить… Это гут!

– О, Дьемид!..

– Значит, говоришь, арбайт махт фрай? – произнес он на русский лад, подхватывая фрау на руки.

– Ja, – хохотнула она прерывисто, – ja, frei[22]. – И указала, в какую дверь ее нести.

О своей связи с хозяйкой Демид рассказал одному Бангуолису, с которым успел подружиться. И литовец доверялся только ему, поляков же почему-то сторонился, держался с ними настороженно. Узнав о Демидовых вечерних похождениях (а они стали регулярными), Бангуолис предложил бежать, о чем мечтал с первых дней пребывания в имении, убеждая его в опасности, в ненадежности такой связи. Демид и сам понимал, что все это добром не кончится, но на побег не соглашался. Куда бежать на зиму глядя? До фронта тысячи верст: Германия, Польша… До своих не доберешься, это ясно как день. Во Францию, к партизанам (о них наслышан еще на пересылках)? Так попробуй найди их, не зная ни языка, ни местности. В нейтральную Швейцарию? Опять – чужбина, хрен редьки не слаще. Нет, бежать из глубины Германии, когда уже начались холода, – самоубийство. А Демид умирать не собирается, он еще поживет, тем более что жить милостями ласковой, тепленькой немочки не так уж плохо. До весны ни о каком побеге и речи быть не может.

Так он и перезимовал, нисколько не мучась угрызениями совести. Да и при чем тут совесть, если разобраться? Не сам он ведь сдавался в плен – взяли, не он выбирал эту усадьбу и бауэршу – его выбрали. Он терпит неволю, потому что связан по рукам и ногам. Терпит, потому что не видит выхода. Жить надо уметь везде, при любых обстоятельствах. В лес же, на явную гибель пускай бросаются сломя голову круглые дураки. Он не из таких. Даже Бангуолис – и тот понял, что надо перезимовать.

Но в начале апреля Демид был вынужден бежать.

В один из вечеров, после обычных трех фужеров шнапса, он по привычке подхватил фрау Анну, а для него Анютку, на руки и направился было в спальню (ее капризом было попадать в спальню только на его руках), но тут дверь гостиной открылась и на пороге появился остолбеневший Курт Хемниц.

«Картинка», – подумал Демид, не зная, что делать – то ли поставить бауэршу на ноги, то ли ждать, пока она погонит старикашку вон. Обвыклись они с немочкой – потеряли осторожность.

Однако фрау Анна повела себя совершенно неожиданно. Завидев управляющего, она завизжала, забрыкалась, принялась лихорадочно отбиваться от Демида и царапать его лицо, истерично выкрикивая:

– Bandit, russisches Schwein! Vergewaltiger! Kurt, halt ihn, schieß doch, Kurt!..[23]

– Ах ты, с-сука! – опешил Демид и тут же сообразил, что надо уносить ноги.

Он рывком кинул визжащую немку на пол, метнулся к выходу, намереваясь сбить этого плюгавого старикашку одним взмахом, но вдруг увидел перед собой дуло револьвера и остановился. Вот тебе и старикашка, кто бы подумал, что он носит с собой оружие.

Демида заперли в подвале. И только тогда он до конца осознал, в какую кашу влип. Эта паршивая немка конечно же не признается в порочащей ее связи с русским рабом, а за покушение на хозяйку – петля. Вот и скрипи теперь, рус Демид, зубами, вспоминай сладкие хмельные вечера за пузатым графинчиком и проклинай хоть немку, хоть себя – конец один. Завтра явятся гестаповцы.

Впервые в жизни Демид Рыков струсил.