Пока дед Антип разговаривал с начальником, Артемка сидел на белой, еще пахнущей деревом лавочке у забора и разглядывал развалины каменного дома по другую сторону улицы. Под грудами кирпича и обломками стен ему мерещился ворох всевозможных ценных вещей. Дом, видать, был в несколько этажей, с подвалами, чуланами, тайниками, и, конечно, всякого добра там похоронено видимо-невидимо. Удивляло одно: почему в этих развалинах никто не копается? Метелицкие хлопцы давно бы излазили вдоль и поперек, каждый бы гвоздь, каждую уцелевшую доску прибрали к рукам – в хозяйстве все пригодится. Правильно говорил дед Антип – бесхозяйственные эти городские.
Артемка вздохнул и с досадой отвернулся от «богатых» развалин. Хотелось нырнуть в темные узкие провалы, покопаться в грудах битого кирпича, но было боязно – это тебе не дома в родной деревне, а в чужом, незнакомом городе.
В Артемкином представлении Гомель был другим: более загадочным и красивым, более шумным и людным, с машинами на улицах, с широкими стеклянными витринами магазинов… Дед Антип говорил, что города нет, спалили его, разрушили. Но Артемке не верилось: как это можно спалить каменный город? Это же не Метелица, где стоит пустить «красного петуха» – и деревня сгорит. Оказывается, можно спалить и целый город. И хотя город походил на бугристый без конца и края пустырь, Артемке в нем было тесно. Дома – каменные, заборы – каменные, дороги на улицах застланы камнем, стежки вдоль заборов и те уложены квадратными кирпичиками. Ступить негде, того и гляди, поранишь ноги. То ли дело в Метелице – приволье! А что развалины тут «богатые», так это еще бабка надвое сказала. Неужто городские хлопцы такие дураки, что не излазили их, не выщупали как следует?
Артемка еще раз покосился на развалины и, зная, что не осмелится туда полезть, решил про себя: «Камней куча… и ломаного гвоздя не отшукаешь».
На крыльце показался дед Антип, злой как черт. Это Артемка определил с первого взгляда.
– Пошли, – буркнул дед Антип и зашагал по улице, широко размахивая своими длинными руками.
Артемка прихватил узелок с едой и посеменил за дедом. Спрашивать, отчего он сегодня такой сердитый, не решился.
До обеда плутали по городу. Дед заходил в какие-то дома, чего-то там говорил, и они опять шагали по запыленным каменным улицам. Потом он надолго исчез в дверях большого зеленого дома на улице Советской, и Артемка терпеливо его ждал, читая афиши на заборах, вывески, читая все, что только попадалось на глаза. Много нового, неизвестного доныне, открылось Артемке. Например, он узнал, что дома в Гомеле были под номерами, а улицы имели названия. Чудно! В Метелице единственная улица никак не называлась, зато о каждом доме можно было сказать: хата деда Евдокима, хата Лазаря, хата председателя…
«Чего это они для одной метелицкой улицы названия не придумают?» – рассуждал Артемка, стараясь не думать о завязанной в узелок еде. Проголодался он изрядно.
Только после полудня вышел дед Антип из зеленого дома, все такой же злой и хмурый. Они зашли в полуобгорелый скверик, расположились на небольшой лужайке и принялись уминать холодные драники с малосольными огурцами.
Перекусив, дед Антип сказал:
– Ишо в одно место сходим. Уморился небось?
– Да не-е, – протянул Артемка. Жаловаться на усталость он не мог, потому как сам напросился ехать в Гомель.
Дед оглядел его, видать, оценил Артемкино терпение и удовлетворенно хмыкнул. Артемка приободрился и осмелился спросить:
– А чего ты все ходишь да ходишь по домам?
Этот вопрос озадачил деда. Он долго молчал, шумно сопя носом, потом ответил задумчиво:
– Правду, внучек, шукаю.
– Ну да, – не поверил Артемка. – Чего ее шукать…
– А того, што сама она не приходит, потому как гордая, любит поплутать человека. А и то – не засиживайся. – И закончил уже сердито: – Ноги истопчешь, пока найдешь ее, лярву!
Артемка ничего не понял, но согласно кивнул и вопросов больше не задавал, видя, что дед сегодня не в духе и говорит как-то путано.
К вечеру у Артемки болели пятки, будто избитые вальками, какими обычно бабы выстукивают постиранное белье. Исходив вслед за дедом вдоль и поперек всю центральную часть города, он сидел на высохшем мурожке близ входа на платформу и устало вытягивал босые, серые от пыли ноги. В таком положении пятки не болели и ему становилось легче.
Красное, но еще слепящее глаза солнце повисло где-то за станционными путями и готово было в любую минуту нырнуть за крышу длинного закопченного здания вагоноремонтного завода. В привокзальном садике было тесно. На скамейках, на обочинах вдоль ограды, на узком мурожке сидели люди. Время от времени одни вставали, суетливо торопились к поезду, но освободившиеся места тут же занимали другие, подходящие из города. В садике было много детей, годков Артемки, постарше его и поменьше. Среди сидящих и снующих туда-обратно людей прохаживались цыганки, приставая то к одному, то к другому: «Давай погадаю!» В своих длинных, до пят, широких пестрых юбках они казались глядящему снизу Артемке похожими на небольшие копешки сена с клевером, полевыми цветами, с желтыми головками одуванчиков. Вслед за ними, как на привязи, понуро топали грязные, загоревшие до черноты, тощие цыганята. С виду они казались вялыми и безжизненными, только блестящие, рыскающие по сторонам в поисках огрызков глаза говорили о готовности этих хлопят сплясать, спеть или украсть. Но огрызков нигде не было.
Неподалеку от Артемки, у самого входа на платформу, сидел обросший щетиной нищий. Перед ним лежал картуз с расколотым пополам блестящим козырьком. Кое-кто из прохожих кидал в картуз копейки, но большинство проходили мимо, даже не взглянув на нищего. Шагах в двух по правую руку от Артемки, опершись спиной о тонкий ствол акации, полулежала седая тетка. Она чем-то походила на тетку Наталью, когда немцы заставляли ее копать себе могилу у забора школы. Только тетка Наталья, насколько помнит Артемка, была перепуганной и жалкой, а эта – сердитая, пугающая своим неподвижным видом. На тыльной стороне ее ладони виднелась какая-то наколка. Артемка любопытствовал прочитать, что там написано, но, как ни старался, не смог, поскольку рука находилась к нему ребром.
На коленях он держал кулек хамсы, которую раздобыли с дедом в небольшом магазинчике, выстояв длинную очередь. Хамса вкусно пахла, и Артемка то и дело глотал слюни. Сейчас он сидел один, дед Антип опять куда-то ушел, на этот раз, видать, до ветру.
Молодая красивая цыганка прицепилась к однорукому мужику в солдатской гимнастерке и никак не отставала.
– Красавец, хороший, всю правду скажу! – клялась цыганка, дергая головой, отчего на кончиках ее ушей болтались блестящие серьги в виде полумесяцев.
– Я ее и сам знаю, – отмахивался однорукий, весело улыбаясь.
– Э-эй, хороший мой, что ты можешь знать? Человек не знает – карты знают! Что было, что будет – все карты скажут!
– Чего они мне скажут? Хуже, чем было, не будет, а хорошее я и так приму за милую душу.
– Не веришь? Ай, гордец, нехорошо! Не я говорю – карты говорят. Слушай, что было…
– Ладно, давай, – так же весело, как и отказывался от гадания, согласился однорукий и добавил уже серьезно: – Только не о том, что было, – никакие карты не скажут… Давай, резвая, что там ждет меня?
Цыганка выхватила откуда-то из складок юбки колоду карт и принялась гадать.
Артемка наблюдал за гаданием, но запах хамсы не давал ему покоя. Решил попробовать. Чуть приоткрыл кулек и вытянул хамсину. Серебристая рыбка была такая мягкая и духмяная, что Артемка тут же ее проглотил. Было обидно, не распробовав как следует, не поняв вкуса, проглотить хамсинку. Он не собирался есть – только попробовать, подержать во рту. Пришлось достать вторую. Только он начал понимать вкус хамсы, как и эта проглотилась сама собой. Артемка даже разозлился. Так можно и весь кулек съесть, а что он скажет деду? После долгих колебаний все-таки решил: возьмет еще одну – и язык себе прикусит, а не проглотит, будет смоктать. Просунув два пальца в отверстие кулька, вытянул за хвост третью хамсину и только хотел отправить ее в рот, как увидел перед собой маленького цыганенка.
– Дай! – сказал цыганенок, протягивая тонкие грязные пальцы.
Не попросил – потребовал, и это насторожило Артемку, настроило против цыганенка.
– Много вас тут! – Он насупился и прижал кулек с хамсой к животу.
– Дай, – повторил цыганенок, но уже не потребовал, а жалобно попросил. Тонкие пальцы его мелко задрожали, и круглые немигающие глаза уставились на Артемку.
Он растерялся. Увидел, что цыганенок голодный и совсем не нахальный, а жалкий и беспомощный, что ему сильно хочется есть и только оттого это требовательное «дай!». Артемке тоже хотелось есть, но не так, как этому цыганенку. Он и не помнит, когда наедался досыта, но хорошо знает, что голодать не приходилось. И видеть голодающих не приходилось.
Он сунул в дрожащие пальцы цыганенка хамсину, и она исчезла за его сомкнутыми губами.
Рядом с первым цыганенком появился второй, третий, четвертый. У всех у них блестели глаза, все они тянули свои грязные, жадные, дрожащие пальцы и просили вразнобой: «Дай! Дай! Дай!»
Артемке стало страшно. Казалось, еще секунда – и обступившие его цыганята накинутся на кулек, как стая кур на щепотку проса, расхватают хамсу, передерутся между собой. И, уже не думая о том, что скажет деду, он принялся вытягивать из кулька серебристые рыбешки и совать в тянущиеся к нему руки цыганят такими же, как и у них, дрожащими пальцами. Цыганята отталкивали друг друга, толпились, будто их было не четверо, а добрых десятка полтора, заслонив собой и вокзал, и привокзальный садик, и всех людей, поджидающих поезда.
Спохватился Артемка, когда кулек был пустым и цыганята разошлись. На коленях лежала серая мокрая бумажка с крохотными серебристыми чешуйками от хамсы и вкусно пахла.
«Што я деду скажу?» – подумал Артемка с испугом и не нашел ответа. Пустая бумажка раздражала своим запахом, и он, скомкав ее, сунул за спину.
– Жалостливый? – услышал Артемка насмешливый голос. Он повернулся. Говорила седая тетка с наколкой.
– Жалостливый? – переспросила она и криво усмехнулась.
– Они ж голодные, – оправдался он, с опаской косясь на странную тетку.
– Всех будешь жалеть – сам подохнешь! Сердобольных развелось…
– А вот и неправда, – с неожиданной для себя дерзостью ответил Артемка и приподнялся, готовый в любую минуту дать деру.
– Щенок! – процедила тетка сквозь зубы, равнодушно оглядела его и, привалившись к дереву, приняла прежнее положение. Рука ее легла вдоль ноги, и Артемка прочитал заинтересовавшую его еще раньше наколку. Синими кривыми буквами в две строчки было выведено:
«Кто боится смерти,
тот недостоин жизни».
«И неправда, – подумал Артемка. – Смерти все боятся». И тут же услышал дедов голос.
– Артемка, поспешай, наш поезд подошел! – звал его дед от калитки.
Он встал и поплелся к деду. Проходя мимо цыганят, задержался на минуту: они так же понуро стояли возле своих матерей и не обращали на Артемку никакого внимания. На выходе еще раз приостановился и обернулся к цыганятам, но ни один из них так и не поглядел в его сторону. Только седая тетка глядела на Артемку и насмешливо улыбалась.
– Поспешай, поспешай, – торопил дед. – Отстанем.
Пропажу кулька с хамсой дед Антип обнаружил только в вагоне, когда поезд набирал ход. Артемка хотел было соврать, сказав, что кулек забыл второпях, но передумал и выложил все как было. Дед вздохнул и сказал с укором:
– Привезли гостинца… Эх, ра-аз-зява!
– Они ж голодные…
– А ты – сытый?
Артемка не был сытым. И оттого, что ему хотелось есть и набил себе пятки, оттого, что дед Антип серчал за пропажу хамсы, а цыганята даже не глянули в его сторону, когда уходил, Артемке захотелось плакать. Губы помимо воли искривились.
– Ты штой-то? – спросил дед миролюбиво.
– Они ж голодные…
– Эк, заладил! Ну, будя, будя, нашел чего жалеть… Никакой пользительности от этой мелюзги – одно баловство.
Видя, что дед перестал сердиться, Артемка немного успокоился, и желание плакать прошло, но оставалась какая-то непонятная обида на цыганят, на тетку с наколкой. Необычное и новое, увиденное им за сегодняшний день, нагромождалось одно на другое, путалось в голове. То представлялась непонятная наколка на жилистой теткиной руке, то дрожащие пальцы цыганят, то блестящие под вечерним солнцем белые рыбешки. И все время чувствовался вкусный запах хамсы.
Артемка уморился, его одолевала дремота.