Солдаты еще затемно попили чаю, перекусили остатками со вчерашнего стола и укатили в направлении Гомеля.

К городу стягивались войска. Немцы укрепились на правом берегу Сожа, на высоком холме, и выбить их оттуда было нелегко. Антип Никанорович знал это и, провожая солдат с тоскливым чувством, почему-то боялся заглянуть им в глаза. Только прощаясь с кавказцем, глянул на него и охнул от неожиданности: что-то болезненное и щемящее толкнуло изнутри. Лицо кавказца было бледным и сосредоточенным, глаза отчужденные, как неживые, а на губах – улыбка.

«Господи! Неужто чует смерть свою?» – подумал Антип Никанорович и не выдержал – обнял так быстро полюбившегося ему хевсура.

Проводив солдат за ворота, вернулся в хату. Ксюша уже возилась у печки, Прося чистила бульбу, срезая кожуру тонкими вьющимися стружками. Проснулся Тимофей, слез с печки и, постукивая своей деревяшкой, подался прямехонько к ведру с водой промочить горло. Потом он ополоснул лицо, вытерся полотняным рушником и только тогда огляделся и спросил:

– Ушли?

– Подались, голуби, – отозвалась Прося и заговорщицки подмигнула Ксюше.

Тимофей взглянул на батьку, на Просю, потом долго вглядывался в Ксюшу, румяную от тепла печи, веселую, с загадочной улыбкой на губах, и наконец спросил:

– Что-то не узнать тебя, Ксюш. Ни дать ни взять – на выданье.

– А чего ж, и на выданье! – рассмеялась Ксюша и проворно заработала ухватом в печи.

Прося хохотнула вслед за Ксюшей, а Антип Никанорович крякнул и вытянул из-за печи продолговатый ящик с инструментом.

– Что это с вами сегодня? – Тимофей пожал плечами и еще раз оглядел всех по очереди.

– Да Савелий пришел! – не выдержала Прося.

– Когда?! – Тимофей вскочил с табуретки и заковылял в горницу.

– Поднимай, пора уже! – крикнула вдогонку Ксюша.

Вчера Антип Никанорович не стал будить Тимофея, да и с Савелием не поговорил толком. Узнав зятя, он открыл ему и, ступая между спящими солдатами, провел к своей лежанке, зашептали было на радостях, но чей-то сонный голос взмолился: «Поимейте совесть! Дайте спать!» Посмеялись своему странному положению в собственной хате, и Савелий подался в спальню.

…За садом выглянуло неяркое осеннее солнце и осветило трехстен. Но и этот бледный свет казался сегодня праздничным. Откровенной радостью блестели глаза Ксюши, улыбались Тимофей и Прося, Артемка вертелся возле батьки, мешая ему бриться, только Максимка с завистью поглядывал на своего счастливого друга и сиротливо жался к теплой печке.

– Значит, на побывку отпустили. А потом куда? – спросил Тимофей, продолжая начатый еще в спальне разговор.

– В Городню, на курсы лейтенантов. Так что буду наведываться. – Савелий потрогал выбритую щеку тыльной стороной ладони и взялся за помазок. – Курсы шестимесячные, до самой весны… Эх, бритва добрая, батя!

– Чистый булат! – сказал Антип Никанорович с гордостью. – Да ты ж знаешь, ишо с Первой мировой привез.

– Послезавтра надо быть на месте, – продолжал Савелий. – Еще и сам толком не знаю, куда, к кому явиться. Курсы только открываются. Ну а у вас что нового?

– Что у нас, – вздохнул Тимофей. – Видел, все погорело? Детей негде учить. Яков – за председателя, еще не выбирали, но выберем, больше некого. Он мужик толковый, потянет. После обеда собираюсь в Зябровку насчет школы. На всю округу одна Зябровка и уцелела, там сейчас белорусское правительство. Они вслед за фронтом продвигаются, налаживают хозяйство. По нынешним временам надо торопиться, иначе взыграет голодуха. Что еще… Вот пропали мужики и бабы, которые в лес не ушли, остались сторожить свое барахло. Дядька твой Макар тоже пропал.

– Невесело, – вздохнул Савелий, вытер остатки мыла с подбородка и поднялся.

Антип Никанорович хотел полить Савелию, но Ксюша, ревниво замахав руками, опередила батьку, будто у нее хотели отнять что-то очень дорогое, принадлежащее ей одной.

Антип Никанорович понимающе улыбнулся и сел на прежнее место.

Позавтракав, Савелий заторопился к своему партизанскому комиссару Якову Илину, а Антип Никанорович достал треугольный напильник и принялся точить пилу.

* * *

Савелий вернулся после полудня, переоделся и вышел в сад. Антип Никанорович успел уже собрать раскиданные по саду бревна и уложить с помощью Тимофея нижний венец.

– Тимофей в Зябровку ушел? – спросил Савелий.

– Подался, – отозвался Антип Никанорович и добавил, как бы извиняясь перед зятем за то, что отнимает у него кратковременный отпуск: – Только бы сруб поставить, а там я и сам управлюсь. Вон, – указал он на искореженные гусеницами танка серые от времени бревна, – пяти штук не хватает. Лесины имеются.

– Успеем, батя, поставим сруб. Завтра я целый день дома. – Савелий нетерпеливо потер ладони. – Ну, с чего тут начинать?

День выдался ядреным и солнечным. Голубело небо, прохладный воздух распирал легкие, взбадривал, наполнял беспричинной радостью и желанием двигаться, что-то делать. Земля была мягкой после вчерашнего дождя, податливо проседала под сапогами, будто ласкала ноги Антипа Никаноровича и приглашала: «Топчись, топчись, человек, не засиживайся, мне приятно носить тебя на груди своей». И он топтался вокруг баньки, сопел и добродушно ухмылялся, поглядывая на зятя.

Савелий работал жадно и торопливо. Приволок лесины из-под навеса, принялся тесать. Упарился, скинул фуфайку, поплевал на ладони, и топор опять весело заиграл в его руках, только щепа – по сторонам. Окреп Савелий в партизанах, набрался прежних сил, даже помолодел в сравнении с позапрошлой зимой. Что ни говори, а старому Антипу грех обижаться, мужик у его дочки добрый. Хоть и не рода Лапицких, однако крепок: шея гладкая, двумя четвертями не обхватишь, лопатки так и перекатываются шарами под рубахой, длинные ноги уперлись рогулиной над комлем бревна, только пружинят при каждом взмахе топора. Ладный мужик, по душе Антипу Никаноровичу.

– Жаден ты на работу! – заметил он одобрительно. – Соскучился, никак?

– Соскучился, – признался Савелий, распрямил спину и вытер вспотевший лоб.

– Гиблое дело…

– Что? – не понял Савелий.

– Когда робить не дают. Энто ж и в Библии сказано, што трудами своими жив человек. Для трудов и рождается.

– Ты что это, веровать стал? – У Савелия расширились глаза от удивления.

Антип Никанорович покачал головой и сказал:

– Не верую я, Савелий, ни в бога, ни в черта! Однако ж Библию читаю. Разумная книга, скажу тебе. – Он заметил улыбку на губах Савелия и чмыхнул недовольно носом. – Ну, чего, готово? Давай-ка укладывать!

Вдвоем они подхватили обтесанное бревно, уложили в стенку и сбили по углам скобами. Савелий продолжал улыбаться, чем рассердил Антипа Никаноровича и отбил желание разговаривать. Два венца уложили молча, и только тогда Антип Никанорович подобрел:

– Передохнем? Упарился я.

Уселись на колоду, вытянули ноги, чтобы «кровя отхлынула», как говорил обычно Антип Никанорович. Савелий глубоко вздохнул, задрал голову, оглядывая безоблачное небо, и протянул блаженно:

– Погодка-а…

– Впору свадьбы гулять, – подтвердил Антип Никанорович.

Помолчали, вслушиваясь в редкие звуки, долетающие издалека, но отчетливые, звонкие, как в лесу после грозы. Заскрипел колодезный журавль, сперва визгливо, по-бабьи, потом тише и протяжней, переходя в хрипоту, где-то дворов за пять к центру Метелицы постукивал топор, в другой стороне вжикала пила. Недалеко цвикнула синица и запрыгала как заводная по голым веткам яблони. Зима, значит, на подходе, раз синица в саду объявилась.

В стороне Гомеля тяжело и раскатисто ухнуло раз, второй, и весь успокоенный мир наполнился нарастающим гулом канонады. Антип Никанорович переглянулся с Савелием и вздохнул:

– Зачалось…

И сразу в глазах у Антипа Никаноровича словно прояснилось: на первый план выступили поваленные плетни и заборы, пепелища сгоревших хат, обугленные деревья, незасыпанная траншея, прорезающая насквозь метелицкие сады, еще не стертые дождями зубчатые следы гусениц танка. Сельчане копошились в своих садах, готовя временное жилье, пестрели бабьи платки, поднимались дымки костров – еду готовили прямо на улице.

Прибежали Артемка и Максимка, повертелись у бани и полезли в траншею. Антип Никанорович шугнул их оттуда, хлопцы потоптались без дела и вздумали забраться на яблоню.

– Неча голье ломать! – прикрикнул на них Антип Никанорович и решил дать им дело, зная, что его окрики этих обормотов не успокоят. – Эй, помощнички, давай-ка щепу – под навес!

Хлопцы обрадовались такому заданию и принялись собирать щепу.

– Захар не появлялся? – спросил Савелий, поглядывая на Максимку.

– Не, сгинул где-то. Вот малец остался сиротой. Чахлый он, ништо не помогает.

– Сгинул, говоришь? Не думаю, – сказал Савелий хмуро. – После победы все объявятся, вся сволота! Вот только… – Он умолк, задумался на минуту. – Слушай, батя, об этом знает Яков и я. На второй версте по лесному шляху, где начинается орешник, есть небольшая поляна. Там, под березой, похоронена Розалия Семеновна, учительница. Где лежит Григорий, ты знаешь. Так вот, последняя воля Маковского: похоронить их рядом.

– Ты на што это мне говоришь? – насторожился Антип Никанорович.

– Война… Всяк может обернуться.

– Глупство! – выдохнул сердито Антип Никанорович. – И в голове держать не моги. Гибнет тот, хто думает о смерти, уразумел? – И добавил уже спокойнее: – Сам сделаешь. Вот возвернешься и исполнишь волю покойного.

– Значит, ты понял? – продолжал Савелий.

Антип Никанорович засопел, задвигался, начал вставать.

– Э-э, давай-ка лучше робить! А энто ты выкинь из головы. Попомни мое слово: не думай о смерти – и все будет ладно.

– Да я так, на всякий случай, – оправдался Савелий и улыбнулся. – Конечно же сам схороню. Вместе схороним, всей Метелицей.