Вечером следующего дня открылась дверь, и «кум», замаячив у порога своей крепкой фигурой, всё в той же зимней казённой шапке, в зелёной меховой душегрейке, приказал:

– Ветла, с вещами!

«Что, куда? – Ветлицкого охватил ужас. – Почему на ночь глядя, ясно, что не на этап, об освобождении он тогда ещё и думать не смел. Господи, неужели опять к каким-нибудь людоедам? Да за что же такие муки?» – В голове прокручивалось несколько вариантов: «Если поведут направо, значит, в неизвестную камеру, если сразу пересечём коридор, то в изолятор, но там уже сидит Майор, если налево, то в ту самую мутную „хату“, о которой ходит столько противоречивых слухов…»

Свернули налево, миновали кабинетик оперативника, сразу за ним, Иванович приказал:

– Садись у стены и голову вниз!

Ждать пришлось недолго, но Андрею показалось, что прошло много времени, на самом деле, как он потом прикинул, ровно столько, сколько понадобилось Ледогору собраться из той камеры, куда вели Ветлицкого, поменяться местами.

Когда Васька шёл по коридору, Андрей оглянулся:

– Не верти башкой! – грубо прикрикнул оперативник. – Пошли! – И втолкнул его почти в конуру – узкий пенал: две спаренных «шконки» справа, одна – слева, и того шесть мест, на маленьком столике магнитофон, и на всю «хату» лишь два обитателя, один из них, старый знакомый – Серёга Котов.

– Во, Андрей, здорово! – удивился он. – Знакомься, а это Фёдор. – Да не трясись, здесь тебя трогать никто не будет… – почти как «на криминале», когда Сан Саныч сказал: «Тут тебя прессовать не будут».

– Да я, Серёга, всё понимаю. – На душе стало немного легче, хотя кто его знает?

– Сам виноват, что меня не искал, – сказал Котов, продолжая давнишнюю игру, начатую ещё в городском изоляторе. – Я каптёру и чаю, и конфет дал, чтобы он затянул тебя в нашу «хату»…

– Так получилось, – уклончиво ответил Ветлицкий и стал устраиваться на свободном месте, про себя отметив, что матрасы здесь получше, чем там, где ему приходилось бывать до этого.

Не успел Ветлицкий осмотреться, как дверца «кормушки» откинулась наружу и зычный голос оперативника крикнул:

– Эй!

Серёга шустро подскочил к двери.

– Суй рыло в кормушку! – скомандовал всё тот же голос.

Котов послушно склонился над раздаточным оконцем и стал глухо переговариваться с кем-то третьим, невидимым, потом резко распрямился и дверца тотчас захлопнулась.

– Ну, наглец, ещё и закурить ему дай! Откуда у меня курево, небось не табачная фабрика…

– Кто был? – спросил Фёдор, молодой парень, так же, как и Андрей, оболваненный «под Котовского».

– Ледогор, сигарет ему, видите ли, отвали! Иванович тоже умник, привёл фраера. Нашли снабженца, а вот хрен они у меня сосать не будут? Давайте лучше чай пить…

У обитателей крохотной камеры нашлись и конфеты, но, соблюдая приличие, Ветлицкий взял только одну карамельку, да так, катая её в деревянной ложке, и выпил свою кружку чаю, благо хлеба было достаточно.

На другой день, сразу после проверки, оперативник забрал магнитофон и увёл Котова. Серёга вернулся быстро, торжественно неся перед собой небольшой телевизор. Это что-то новенькое, ещё никого не «прессуют», а «ящик» уже в камере. Кажется, Иванович решил новичка успокоить…

– У Фёдора Ивановича выпросил! – радостно сообщил «старшой», ещё бы, люди и на воле днями просиживают у голубого экрана, а то здесь, за решёткой.

Несмотря на заметное «потепление», неопределенность своего положения Андрей воспринимал как жесточайшую пытку, тем более не зная, для чего его так изолируют, наверное, готовится очередная подлянка? Серёга же почти не обращал на него никакого внимания, он то смотрел телевизор, то переговаривался через стенку с соседней камерой, которую занимали женщины.

– Танюша! – кричал он, предварительно постучав три раза. – Ауё, как меня слышите?

– Нормально.

– Ты чем занимаешься?

– Спать укладываюсь.

– А меня возьмёшь?

– Я баба честная…

– Не спорю, ну а всё же?

Такой ни к чему не обязывающий трёп заводился на полчаса. За это время заочные любовники успевали обсудить множество сексуальных проблем и вполне удовлетвориться общением друг с другом. Молодой Фёдор на равных вставлял свои замечания, встревая в разговор, и Серёга воспринимал это как должное. Но вскоре такая тюремная идиллия закончилась, к ним подселили двух юнцов-наркоманов. Серёга сразу невзлюбил одного из них и гонял нещадно. Заметив, что Андрей не одобряет такого дела, вроде бы как оправдался:

– Зря ты его, Андрюха, жалеешь. Вот попадёшь к таким в стаю – загрызут.

Паренёк старался не перечить Котову, сильно его угнетала эта обстановка, хотя по сравнению с тем, что Ветлицкий видел, такая жизнь была раем, но и без этого молодой наркоман быстро сник, впрочем, их вскоре перевели в другую камеру, а сюда с очередного этапа завалила орава из четырёх довольно-таки потрёпанных граждан, все с баулами, все горластые и суетливые. Не успели оглядеться, как лязгнули запоры на двери и раздосадованный Иванович всех вновь прибывших выгнал «на коридор».

У Андрея ёкнуло сердце, когда он увидел оперативника: «Сейчас опять по мою душу…» – но всё обошлось, правда, телевизор забрали и магнитофон не вернули, но Серёга такой демарш воспринял спокойно, проболтав с соседками допоздна, днём он укладывался спать.