По тому как Ветлицкого встретили, сразу стало понятно, что здесь никто никому не нужен, так и оказалось впоследствии: местная «осуждёнка» ждала отправления на этап, другие же, подобные Андрею, ждали очереди на судебно-психиатрическую экспертизу, причём пятеро, к удивлению, оказались из магинской тюрьмы, то есть земляки, прибывшие сюда не за шесть часов, как некоторые, а за двенадцать, но на «столыпине», однако, учитывая неделю томления на ИВС, в ожидании, когда милиционеры отремонтируют свои «жигули», то версия с «побегом на дороге» не показалась маловероятной.
Не желая ударить лицом в грязь и заодно демонстрируя свою опытность в подобного рода «заездах», Ветлицкий сразу поинтересовался у парня в спортивной майке, плотного, уверенного в себе «джентльмена» лет этак тридцати пяти, интуитивно угадывая в нём «старшого»:
– Где располагаться-то?
– Какой быстрый, – усмехнулся тот, он действительно оказался здешним «смотрящим за камерой», зэк со стажем («Не успел один срок отмотать, как опять „за манду“ на пять лет устроился».). – Постой-ка пока, где стоишь, осмотрись, а там видно будет.
Ветлицкий последовал совету парня и стал осматриваться: камера на четырнадцать спаренных мест, «алёнка», «чистюля», застеленная цветной клеёнкой «слониха», на ней чёрная полиэтиленовая банка с набором разнокалиберных ложек (Андрей сразу отметил, что среди деревянных есть и алюминиевые, запрещённые в Магинске), окно, напротив входной двери наглухо забранное железным зонтом с просверленными в них отверстиями для света – первый этаж всё-таки, за окном какой-то пропускник, угадывается по выкрикам проезжающих и характерному металлическое стуку ворот.
Потолок в камере низкий, прямой, значит, эта часть красногорской «кичи» современной постройки, хотя само здание основного корпуса постарше своей магинской подружки… Заботилось царское правительство о заключённых, ведь строительство тюрем и есть один из показателей такой заботы.
– Осмотрелся? – возвратил его на грешную землю «смотрящий». – Давай знакомиться, я Виктор.
– Андрей Ветлицкий.
– Сойдёт, значит Ветла. Вот твоё место, – и парень указал на верхнюю «шконку» посредине камеры. – Располагайся. Ты, как я понял, «на криминал»?
– Конечно.
– Ну, здесь почти все такие же…
Действительно, кроме нового знакомого, потом того самого «дедушки в красной рубахе», о котором Ветлицкий уже как-то упоминал и ещё двоих: Олега – внешне похожего скорее на менеджера, а не наркомана, как позже выяснилось, и ещё одного Витьки, тёзки нашего «старшого», парня по кличке «Колобок» – бывшего шофёра на красногорском ТВ, загремевшего за разбой, мастеровитый Серёга из Камска, чем-то похожий на того Серёгу, который сочувственно относился к Андрею в магинском централе, Ваня – восемнадцатилетний оболтус, спустивший весь домашний скарб «за наркоту», вплоть до телевизора и холодильника, ещё один Сергей, парень лет двадцати семи, умница, с тремя курсами университета, но вспыльчивый, что его и сгубило – убил сверстника на вечеринке. Кроме них было ещё два наркомана: вихлястый подросток Женька и опытный вор, кажется, туберкулёзник, Юрка, замашками похожий на Кислого. Кроме заурядных личностей было здесь трое, которые несколько из общей массы: первый – Жеха-Одеколон, бывший слесарь, изготовивший на работе тесак и пырнувший им прямо на рынке свою жену-«челночницу». Убил «особо дерзким и циничным способом», – как значилось в обвинении. Вроде сделать подобное в укромном месте менее ужасно и омерзительно? Но таковы уж наши понятия. Одеколон рассказывал, впрочем, такое он объяснял всем вновь прибывшим, что толпа бросилась на него, и милиции пришлось спасать убийцу от разъярённых сограждан. Второй обитатель «транзитки» – полусумасшедший Володя, тот самый «обиженный», что спал под нарами, тоже прикончил женщину, свою мать. Говорит, что ничего не помнит, а третий – уникальный старик, с приличной бородой, бывший диссидент, который всем показывал вырезки из газет десятилетней давности с описанием своих «подвигов», когда он, протестуя против «брежневщины» писал на заборах лозунги, призывая народ не молчать. КГБ порядком потрепало нервы «борцу за дело демократии», но на судебно-психиатрическую экспертизу он загремел за то, что крепко поколотил жену за измену, и та Свирида Антоновича не пожалела, а чего жалеть старикашку и теперь он доказывал свою правоту тем, кто ожидал очереди для отправки «на криминал», причём, в отличие от последних, Антоныч уже вернулся «оттуда», что давало ему право на постоянное запугивание новичков баснями навроде той, что «в больничке» пытают электрошоком, держат в смирительных рубашках и ставят болезненные уколы. Справедливости ради нужно сказать, что всё это было чистой воды враньём, той самой «лапшой», которую навешивал выживший из ума старикан ошалевшим от всего, что на них свалилось, подследственным. Кстати, Свирида почему-то дружно недолюбливали все зэки. Юрка-наркоман, не вынеся дедовой болтовни, пообещал тому нечто ужасное. Антонович только усмехнулся:
– Ну, что ты мне можешь сделать, трепло?
Юрка опешил, действительно, драться в «транзитке» не полагалось, тем более «прессовать». Вообще-то, насколько Андрей понимал, Хельга зря торопилась с отправкой Ветлицкого «на криминал» в легковом автомобиле, всё равно будущих «психов» выдерживали недели по две, а то и более в камере красногорской тюрьмы, где они просто ожидали своей очереди к врачу-психиатру, но уже здесь за теми, кажется, начиналось наблюдение.
«Дозревшие» уходили «на больничку», а взамен приводили новеньких с этапа или подобных Антоновичу, от Сан Саныча из психушки.
Не успел Андрей обжиться «на верхотуре»: расстелить одеяло, пристроить в головах торбу с вещами, как «смотрящий» со своей «шконки» спросил:
– Бакланишь, Ветла?
Скорей всего, он имел в виду, что тот является новичком в той системе, куда попал, хотя, уловив скрытую иронию в его вопросе, Ветлицкий всё-таки ответил утвердительно:
– Бакланю.
Виктор кивнул и пригласил на собеседование.
Минут двадцать «жевали сопли», как говорят в таких случаях. «Старшой», не очень-то нажимая на суть дела, пытался выведать нечто поверхностное: как жил раньше да что думаешь делать? Андрей же и вообще не склонен был исповедоваться «смотрящему». Ещё Игорь посоветовал когда-то:
– Будут спрашивать, за что сидишь, скажи, что подрался на вокзале, а жена пострадавшего оказалась шишкой на ровном месте, тем более у тебя и статья-то 206-я, а это хулиганка.
Конечно, Хельга потом постаралась в отместку за его упрямство закатить едва ли не сто одиннадцатую по новому УК, но только прикрыв её тридцатой. На вопрос о последней уклончиво ответила:
– Да так, просто попытка.
Один из друзей после предположил:
– Может, они побег постараются тебе навешать? Эти «ребята» просто так не отпускают, но вернёмся к красногорской «транзитке». Провести Ветлицкому пришлось там, как выяснилось, две недели. За это время он успел получить две хорошие передачи от сына Валентины, своего пасынка, который на красногорском рынке зарабатывал на жизнь, причём у дверцы «кормушки» произошёл один из тех курьёзов, которые всегда сопровождают бедных «психов».
Дежурный, доставивший «дачку» к дверям камеры, стал выпытывать, как это и положено по инструкции, от кого передача да по какому адресу проживает её приславшее лицо. Андрей до того растерялся, что названия всех улиц, на которых проживали его красногорские родственники, вылетели напрочь из головы. Дежурный уже начал нервничать, но выручил всё тот же многоопытный «старшой», Виктор, прикольный, вообще-то, парень.
– Да ты что, – подскочил он к «кормушке», и обращаясь к бдительному охраннику, – разве не понимаешь, что перед тобой псих?!
– А-а-а, – только и пробормотал «дубак» и стал безропотно передавать в «хату» пакеты с китайской лапшой, конфеты, лук, сахар и печенье. Витёк не отходил от «кормушки», следя через её окошко за действиями охранника, и пока Ветлицкий расписывался в приходной ведомости, его ребята всё перетаскали на стол. Расписавшись, Андрей протянул руки за пакетами, но дежурный отдал последний, упавший возле двери «булик» куриного бульона «Кнорр», подобный тем, которые сейчас так усиленно рекламируются по всем программам ТВ. Хозяин посылки с растерянностью посмотрел на бульонный кубик.
– А это тебе, Ветла! – удачно пошутил Витёк, и железная дверца захлопнулась перед самым носом, и такое утверждение оказалось недалёким от истины: конфеты, сахар и «булики» перекочевали сначала на пустую «шконку» над спальным местом «старшого», а после в его бездонный «майдан».
– Чтобы мухи не ели, – опять сострил неунывающий Витёк, впрочем, добавив: – Если чего тебе надо, бери смело у нас.
Ветлицкий только вздохнул, наученный горьким опытом, что лучше не обострять отношения с теми, от кого следует держаться подальше. Изредка у него хватало решимости попросить немного сладостей, но «первая семейка» в этой камере состояла из четырёх человек, и продукты разошлись гораздо быстрее, нежели Андрей опять насмелился чего-либо попросить…
Плотно пообедав, Витька принимался рассуждать, кому в их камере ещё могут прийти подобного рода передачи. Ему самому, судя по тому, что даже бритвенного станка он не имел своего, вряд ли, а про письмо, полученное от сестры, сказал:
– Лидка больше писать не будет, денег нет на конверты, а у неё трое детей, так что мотайте на ус, ублюдки, – шеф голодает, вы же гаситесь каждый на своей «шконке», и хоть трава не расти. Каждый думает, лишь бы «на криминал» смотаться, но пора бы и о «хате» подумать…
То есть больше думать о нём, Витьке, чем о себе, и Андрею стало жаль тех вовсе нелишних денег, которые потратил Валентинин сын на передачи в тюрьму, тем более, кроме напряженки, получатель ничего не испытывал. Дело в том, что сокамерники поочерёдно подходили ко Ветлицкому и просили:
– Ветла, угости сахарком.
– Ветла, дай печеньку.
Тот затравленно озирался по сторонам, понимая, что если пойдёт с подобной просьбой к «смотрящему», то Витьке это не понравится и ничего хорошего такой делёж для Андрея не обещает, и тем не менее просили и ждали, когда владелец «дачки» поделится с ними тем, чем давно уже не владеет. Он разводил руками, и просители уходили с горьким осадком в душе и заметным раздражением, адресованным «жмоту»… Родные же такого понимать не хотели и продолжали бомбардировать красногорскую тюрьму продуктовыми «бомбами», между тем жизнь шла своим чередом и однажды даже оказалась несколько разноображена срочным переселением всей «хаты» в другое помещение (на время ремонта), оказывается, тюрьмы тоже изредка подвержены такому стихийному «бедствию», как ремонт.
– Забирайте всё, – командовал Витька, – в новой камере нам никто ничего не оставил…
«Психи» скатывали в рулоны матрасы; упаковывали в коробки посуду (в отличие от Магинска, здесь чашки не забирались после еды баландёрами, причём у рядовых заключённых «шлёмки» были пластмассовые, а у верхушки – железные, эмалированные, с ярким цветочным орнаментом чашки, в них и суп наливался погуще). Ветлицкий, заметив это, приспособился есть из такой посудинки, но Мишка, «дедушка в красной рубахе», сказал:
– Ты чего, Ветла, из ихних чашек ешь?
– Из чьих? – искренне удивился Андрей, потому что всё расставлялось на один стол сразу, и «первая семейка» обедала позже, да и баланду не всегда жаловала, так что претензий до поры до времени к любителю есть из козырных чашек не предъявлялось.
– Эмалевые шлёмки – ихние. – Уверенный в своей правоте дедок кивнул в сторону Витьки и Олега. Всё стало понятно. Итак, камера переезжала в другое помещение, которое находилось на противоположной стороне коридора и ещё ждало своего звёздного часа.