В понедельник утром Андрея снова вызвали на допрос всё к тому же молодчику с лицом «железного Феликса». Отдохнувший за воскресенье оперативник жаждал наверстать пропущенный день и взялся вкачивать в Ветлицкого сразу два происшествия: одно непосредственно на улице, что находится в районе рынка, а второе – на Трудовой. Причём здесь была знакома только остановка с одноимённым названием, но даже не на нужной улице.

Они никак не могли понять друг друга, наконец всё закончилось сплошными оскорблениями и угрозами в адрес Ветлицкого, лихорадочными поисками листа чистой бумаги и новым чертежом, выполненным той самой рукой чекиста, о чистоте которой так пёкся основоположник революционной законности. Вальяжная Наталья Петровна неспеша заполняла протокол допроса, уличную сцену Андрей худо-бедно запомнил со слов настырного оперативника и теперь не без его редких, но нетерпеливых подсказок излагал своими словами, а вот с целями случилась заминка. Семён уже со стула несколько раз приподнимался. Ах, если бы не присутствие дознавательницы… Как ни гримасничал, строя жуткие глазки, строгий репетитор, но многое из того, о чём он внушал вчера, перепуталось в памяти и забылось. Впрочем, даже то, что уже было сказано до этого, не вызывало у Натальи Петровны большого энтузиазма: какая-то усталость от учеников, а то ещё подзарядка энергией от рукоприкладства… И тут «мента» осенило.

– Да он же ещё днём об самой главной своей причине упоминал, забыли, Андрей Андреевич.

– Какой главной?

– Задёргался…

– Ей-богу, не…

– Вот-вот, о Боге, о конце света… напомнить? – С этими словами оперативник наклонился к тумбочке и поставил на стол чёрный пластмассовый органайзер с целым набором каких-то блестящих штучек, притом многозначительно посмотрев на опрашиваемого, процедив сквозь зубы:

– Он о конце света распространялся, вот и выходит, что на это нужно было кому-то обратить внимание.

– Я такого не говорил.

– Забыл?

– Да при чём здесь конец света, что я, сектант какой-то, и подписывать протокол не стану с такой галиматьёй.

– Станешь, как миленький станешь. Ты у нас, всё подпишешь.

С этими словами оперативник поднялся из-за стола и пошёл к двери. «Всё, – подумал Ветлицкий, – теперь он и дознавательницы не побоится, хотя они все здесь, видать, заодно…»

Путь к органайзеру был свободен. Вот случай разделаться с этой жизнью, возможно, последний, дальше пойдут одни издевательства, цепь унижений и всё равно смерть. Вспомнились слова элегантного майора: «…Тебя доставят в суд на носилках». – Чего ещё ждать, пока на Андрея не повесят все эти мутные дела?

Ветлицкий срывается с места и прыгает на стол, хватая ножницы из органайзера. Наручники мешают, нужно поднять рубашку, майку и ударить себя в живот… От двери прыжками несётся опер, сходу он толкает Андрея со стола, тот падает и локтем задевает раму. Слышится звон стекла, чей-то крик, может, Наталья Петровна визжит с перепугу, но сознание почти отключается, припоминается только, что уже на полу несколько человек пытаются отобрать у него ножницы. Потом Ветлицкого усаживают на стул…

– Я больше не буду плясать под вашу дудку, хватит исполнять все дурацкие прихоти и разрешать умозаключения. Такое обращение вы называете корректным?

– Хорошо, хорошо, – быстро соглашается дознавательница, вот вам протокол, только подпишите, и всё…

– Не буду я выдумки, которые вы тут со своими оперативниками изобретаете, подписывать.

– Согласна, только тогда так и отметьте, своей рукой.

С Андрея снимают наручники, но окружающие стоят настороже. Ветлицкий, несмотря на неудобство, боли от ран не ощущает, но мокрая майка липнет к телу, берёт авторучку и пишет, что от всех показаний отказывается, требуя предоставить адвоката. Сидящий напротив пожилой мужчина неудовлетворительно покачивает головой, поборник справедливости замечает этот жест и говорит ему:

– Да, отказываюсь. Хватит на себя наговаривать. Вы сначала поймайте настоящего преступника, а потом головой покачивайте.

– А мы его уже нашли.

– Где?

И этот, как потом выяснилось, полковник, тоже тычет пальцем, едва ли не в лоб:

– Он перед нами!

На пороге кабинета появляется человек в белом халате. Оказывается вызывали скорую помощь. Врач осматривает раненого, щупает живот… дальше Андрей мало чего запомнит.

Его выводят из кабинета и ставят лицом к стене. Видно, что под ногами набежала целая лужица крови, начальники, наверное, совещаются с доктором, что делать с таким клиентом? Наконец решение принято, и того везут в медицинском рафике, кажется, в республиканскую больницу, где он, почему-то запомнилось именно это, хочет чтобы все знали, перед ними тот самый учитель и писатель, которого незаконно задержали, а теперь заставляют взять на себя чужие преступления, объявляя маньяком и едва ли не душегубом, но его вины в том нет.

Пришедшая женщина-хирург осматривает рану и удовлетворённо кивает медичкам:

– В операционную.

Пациента начинают готовить к операции. Медицинские сёстры недоумевают, что делать с наручниками, но никто их снимать не собирается, кажется, Семён увёз ключ с собой. Тогда женщины начинают срезать ножницами с Андрея сначала рубашку, потом майку. Приходит доктор и видит пострадавшего на каталке… в стальных браслетах. Услышав, что оперативники отказываются их снимать, возмущённо спрашивает кого-то:

– Может, будут ещё указывать, что нам делать? Живо убрать наручники!

Ищут оперативника… Временами Ветлицкому становится совсем плохо, только он всё силится поведать о своей беде, ведь должен же кто-нибудь завтра, сменившись с дежурства, рассказать своим близким или родным, что в больницу из горотдела привезли мужчину с распоротым животом. Парень-ассистент, которому Андрей тоже пытается объяснить ситуацию, в которой оказался не по своей воле, спрашивает медичку:

– Сколько?

– Двести сорок, – отвечает она.

Он понимает, что это о кровяном давлении. «Двести сорок…» – и далее провал.

Очнулся лишь ночью, на кровати, которая стоит посредине палаты, первой у входной двери. В хирургии всегда так, центральное место для тех, кого привозят из операционной. Приподнимает голову и видит, что напротив, в коридоре, сидят двое в милицейской форме. Пробует пошевелиться, не тут-то было, руки нарастяжку пристёгнуты наручниками к железной станине. Кружится голова, нестерпимо хочется пить, но никто не спешит на помощь… Наконец приходит осознание, что случилось, и… опять провал. Приходит в себя утром. Видит, охранники восседают на стульях по-прежнему на своих местах. Опять пробует шевельнуться, и опять стальные браслеты сдавливают запястья. Тело ноет, очень трудно дышать. Лежащий на угловой койке мужчина, подзывает одного из моих сторожей:

– Освободи ему руку.

– Не положено, – следует ответ и омоновец выходит в коридор.

Ах, если бы можно хоть маленько сместиться сначала на один бок, потом на другой… Лежачий больной на угловой койке разозлился не на шутку:

– Да подойдите кто-нибудь, мать вашу так!

Нехотя в палату заходит охранник.

– Отстегни собачник, – кипятится мужчина. – Освободи хоть одну руку, ему легче будет. Куда он отсюда убежит, видишь, ломает после наркоза, и воды дайте, мало ли что врач не разрешает, немножко можно.

Милиционер выходит в коридор, советуется с напарником и потом достаёт ключ, отстёгивая правую руку от койки… Не хочется обвинять омоновцев в равнодушии или в излишнем служебном рвении – среди тех, кто дежурил в эти дни у дверей больничной палаты, попадались разные люди. Были такие, что ревностно исполняли приказ, стоило невзначай спрятать свободную руку под одеяло, как подходил приличного роста верзила и жёстко советовал держать её сверху, или вот в туалет, всегда водили, как на расстрел, вдвоём, пристёгивая там к батарее центрального отопления и не разрешая прикрывать дверь… наверное, по инструкции. С подобной установкой пришлось столкнуться позже, возвращаясь из Красногорска в железнодорожном вагоне, «столыпине», выводя конвоируемых на оправку, там так же не разрешалось закрывать дверь в туалет и так же над тобой возвышался бдительный охранник, но то в вагоне, где около сотни заключённых, здесь же, в больнице, на Ветлицкого по-прежнему продолжали давить, хотя и среди охранников попадались вполне терпимые парни. Один из них даже предложил сыграть в шахматишки, но тогда было не до игры, хотелось пить, хотя врач не позволяла употреблять в сутки больше стакана.

– Столько положено по инструкции.

– А сверху нельзя, мне уже лучше…

Женщина улыбнулась:

– Ладно, уговорил, ещё полстакана от себя добавлю.

Несколько лет назад пришлось лежать здесь же, во второй хирургии, и операцию делала – эта же, светлой души, докторша. Не знаю, возможно, она, в отличие от охранников, не поверила в то, что привезли преступника, но в отношении к Андрею не чувствовалось отчуждённости, впрочем, как и от остальных медичек, нянечек, сестёр… Больные тоже проявляли сочувствие, предлагая кто кисельку, кто кефира, но лечащий врач разрешила пока только бульон.

На второй день убрали дренажную трубку, а на третий – перевели на угловую кровать, у окна, освобождая место для следующего оперируемого. Ещё лёжа распятым, как на кресте, Ветлицкий, лишь только охранники отвлекались, любезничая с медсёстрами, стал заговаривать с соседями по палате. Выяснилось, что к одному из них ездит на том же автобусе, который идёт через его поселок, жена.

– Напиши ей записочку, пусть передаст моим с кем-нибудь из попутчиков: я такой-то, учитель из местной школы. Схватили, загнали на ножницы невиновного…

И всё-таки, несмотря на случившееся, райским местом показалась Андрею больничная палата, после камеры изолятора и после недели в застенке здания, о пропаганде любви к которому так пекутся официальные лица силового ведомства.

После того как больные стали дружно протестовать, Ветлицкого перестали приковывать нарастяжку, но держать на цепи у койки продолжали. Наверное, здесь, кроме необходимости соблюдать инструкцию было у тех, кто «ломал» подследственного, какое-то мстительное чувство удовлетворения от сознания своего вселенского превосходства, своей безграничной власти над униженным и растоптанным тяжестью несправедливого обвинения человеком. Хотя чему тут удивляться, если ещё Бертольт Брехт писал: «Идут бараны, бьют в барабаны, а шкуры для барабанов поставляют всё те же бараны…»