Прокурор, высокий худой мужчина, с усталым и каким-то отрешённым лицом, сидел напротив входной двери за столиком, слева – Наталья Петровна, возле неё молодой человек.

– Ваш адвокат, – показала «следачка» на молодого. Теперь я жалею, что не знал тогда, скольких трудов стоило моим родным добиться присутствия адвоката, после того как оперативники убедили Ветлицкого, письменно отказаться от защитника.

«Я впервые сталкиваюсь с таким делом, когда препятствуют моей работе», – сказал он потом Валентине, но Андрей уже держал слово, которое дал в отделе, и поэтому ответил:

– От адвоката МЫ решили отказаться, – давая понять тем самым, что решение отказаться от защиты отнюдь не добровольное, но прокурор сразу кивнул мужчине на дверь.

– Может, я послушаю? – спросил молодой человек несмело.

– Зачем же, от ваших услуг отказываются.

После ухода адвоката Ветлицкий повторил всё то, что было приказано сказать, и он на себе мысленно поставил большой чёрный крест, правда, отвечая прокурору, мол, чего же тот хотел, добавил: «Учить детей и писать книги». И, как говорится: «Туши свет!» – тот и потух. Железная дверь лязгнула, Ветлицкого вывели в коридор, а дальше туда, в камеру к уголовникам. Ни рассуждать, ни анализировать свершившееся не хотелось, как не хотелось спать и есть. Просто лежал и смотрел в потолок, на котором среди набелённых неровностей угадывались очертания различных звериных и человеческих физиономий, а то и просто корявые рожи невообразимых чудовищ.

– Андрюха, ты спишь? Тебя на коридор, – толкнул его ногой Цыган, чувствовалось, что вся эта тихушная «прессовка» ему не по душе, поэтому он сердился.

– Не сплю, – сказал Андрей и неспеша поднялся. Голова кружилась, тело болело, и всё время поташнивало. В 742-м кабинете опекуны, оперативники, оба без пиджаков, пистолеты на помочах под мышками (точно так же разгуливали они перед домашними Ветлицкого, проводя обыск в первую ночь после его ареста). Одна бойкая на язык соседка, из понятых, заметила: «Нас не перестреляйте». – «Молчи, бабка, что считаем нужным, то и делаем!» – прикрикнул на неё Семён, кроме их пистолетов я обратил внимание, на столе лежали ножницы, рукой дотянуться можно.

– Итак, что ты говорил прокурору?

– Что я мог ему такого сказать?

– Не умничай, а выкладывай…

Андрей не знал, для чего было нужно, чтобы именно он рассказал оперативникам о разговоре с прокурором, тем более (в чём арестованный убеждался ни раз), суть его дела до мельчайших подробностей знали не только оперативники, но и все те заключённые, которые осуществляли, мало сказать надзор, а в открытую принимали участие, чтобы полностью загрузить Ветлицкого чужим делом, хотя та же Хельга Степановна, следовательница, сменившая Наталью Петровну, имела другое на сей счёт мнение, и, когда Андрей однажды прямо спросил её об этом, ответила:

– Ну что вы, никто наших дел не читает.

– И даже оперативники из шестого отдела?

– Конечно, – вроде бы слегка смутилась женщина, но тут же справилась с собой и поинтересовалась, почему это Андрей называет отдел шестым.

– Не знаю, все так его называют.

Ветлицкий, ещё не раз оговариваясь, называл это подразделение шестым отделом, и всякий раз Хельга Степановна, вроде бы чувствуя некоторую неловкость, давала понять, что всё это ерунда, но парней из отдела борьбы «против личности» как бы даже побаивалась…

После того как он вкратце пересказал беседу с прокурором, Семён неожиданно потёр ладоши:

– Всё, – сказал оперативник, злорадно улыбаясь. – Теперь-то ты крепко увяз, значит, надо браться за работу. – И он направился к столу, полистав уже знакомую подшивку с заявлениями потерпевших, ещё раз улыбнулся. – Итак… заставим тебя «вспомнить», к примеру, два последних майских преступления.

– Как майских? Выходит, что последние нападения были в мае, а сейчас-то декабрь.

– Какая тебе, собственно, разница. Давай разбирать детали. Ты понял, что мне надо? Понял? Сейчас быстро-быстро будем прогонять «твои» похождения, и не вздумай вилять. Значит, первое, в средине мая, по… – Далее следовало название улицы. – Вспомнил?! – Женя, замкни дверь, я ему вправлю шарики… так, улица? Повторяй за мной.

– Такой не знаю.

– Как не знаешь, только что о ней говорили. Я её только что называл.

– Вы называли…

– Правильно, там всё и произошло. Здание консультации помнишь? Так в этом же доме, только с другой стороны. Ты шёл за женщиной…

– Да ни за кем я не шёл.

– Шёл, не шёл, ты, не ты… – Далее следовал набор соответствующих случаю слов. Ветлицкий смотрел снизу вверх на оперативника, ожидая удара. Семён замахивается, но кулак едва касается кожи, это как в бесконтактном каратэ, только ветерком обдаёт лицо. Позднее, в тюрьме, один из «прессовщиков» попробовал пугнуть Андрея для начала таким способом, но у него ничего толкового из этого не получилось, и синяк был обеспечен. У опера приём получился чисто. Видимо решив с битьём погодить, Семён открыл сейф и достал из него план города.

– Смотри сюда, – стал водить он пальцем по бумаге, – видишь центральную улицу, теперь здание возле одного из желтоватых прямоугольников, обозначавших дом, стоял крестик, дальше ещё… Их было много, таких крестов, и оперативник время от времени указывал на них. Когда же нужного результата не достигалось (Ветлицкий плохо знал город, хотя планы читать мог, всё-таки учитель географии), он хватался за чистый лист бумаги и чертил фрагменты нужного квартала авторучкой. Их достаточно потом накопилось, таких чертежей, но после незапланированного попадания подследственного в больницу все они куда-то исчезли, впрочем, как и та схема путешествий со Старцевым по тайге в поисках Иванова золота, а заодно и черновики описания преступлений, которые Ветлицкий набрасывал со слов Семёна. Пропал и лист с приблизительно записанными для него усердным опером датами лет и месяцев случившихся происшествий, которые тоже должен был заучить.

Не знаю, кому из начальства пришло в голову таким способом попытаться заштопать прореху в хитоне отчёта по раскрываемости уголовных дел. Андрей далёк был от мысли огульно обвинять всю милицию, как-то случай свёл его с парнем, который в людном месте закрыл своим телом гранату. Он потом охранял Ветлицкого в приёмном покое республиканской больницы, куда его привезли оперативники, после того как до этого похитили всё из той же больницы, чтобы дать показания следователю городской прокуратуры о доведении Андрея до попытки самоубийства. Назад потерпевшего лечащий врач отказался принимать, мало ли что с ним могли сделать милиционеры за время умыкания из хирургической палаты, вот и пришлось коротать больному длиннющую зимнюю ночь в приёмном покое прикованным за руку к больничной кушетке.

Охранник этот сочувствовал тому, кого он должен был охранять, но снять наручники не решался, такова инструкция, да и проверить их могли в любую минуту. Примерно через полгода они встретились в городе.

– Я знал, что ты невиновен, – сказал он Андрею и заторопился прочь, неподалёку его ждала женщина, тогда припомнился его рассказ, как трудно ему было бороться за жизнь после случившегося в баре, как постепенно, один за другим, отваливались его друзья, как он выжил, благодаря заботам не той ли женщины, которая поджидала его в сторонке?

– Хорошо, что у вас есть такие друзья, – сказала как-то жене Ветлицкого Хельга Степановна, имея в виду всех, кто бросился на защиту.

– Разве у вас не так? – спросила Валентина. Следовательница молча покачала головой. Вот ведь как получается, но это он уже забрался далеко вперёд, а пока молодой и настырный Семён со своим напарником Женей, сытые и энергичные старательно напитывают оперативной информацией вконец замордованного учителя средней школы, запугивают всевозможными страшилками, которые ожидают того в тюрьме, но и уже содержат в изоляторе с двумя уголовниками, чтобы те помогали операм принудить к самооговору соседа по камере, хотя «прессовщики» явно перестарались, потому что всего через неделю, на втором официальном допросе у Натальи Петровны, замордованный писатель попытался свести счёты со своей уж очень безоблачной до этого жизнью.

– Ты всё запомнил? – нагло усмехаясь, спросил Семён. – Или повторить?

– Мне вспоминать нечего.

– Ладно, не умничай, а лучше бери бумагу и авторучку: посидишь, подумаешь и запишешь подробно, не мне тебя учить, как писать, писатель. Смог же накатать истории, сможешь и «явки» настрочить. Да пиши, чтобы правдоподобно выглядело, а то…

Вникая в их разглагольствования на тему, как надо писать, Андрей только диву давался: сначала слушая Семёна, потом Хельгу, не верилось, что такую фарисейскую чушь может нести женщина в самом расцвете лет, но перещеголяла всех одна из работников следственного отдела, которая, прочитав книгу между строк, поняла – автор «Зеркала» и есть тот самый преступник, которого столько лет не может поймать милиция. Как сказал позднее один из адвокатов: «Нет ничего страшнее неудовлетворённой женщины».

После появления Ветлицкого в «хате» с листами чистой бумаги его сокамерники заметно активизировались, воспринимая подобное как сигнал к действию. Кажется, они даже потирают руки, хотя формально оба как бы не в курсе, чего от него требуется наверху.

– Так ты за что, Андрюха, сидишь? – начинает один из них, тот, что помоложе и который уже не раз намекал Ветлицкому, мол, пора сознаваться.

– А сам-то разве не слышал? – прерывает дружка Серёга.

– Да слышал, но как-то не верится.

– Не верится, слышал, о чём с коридора сейчас кричали?

– Кричали? – машинально переспрашивает Ветлицкий Серёгу.

– А ты как думал, так что рассказывай, не виляя, может, в чём и поможем!

Припёртый к стенке прямым вопросом Андрей решается поведать товарищам по несчастью свою печальную Одиссею. Они слушают невнимательно, хотя и делают вид, что им всё это интересно, постоянно прерывая Ветлицкого различными замечаниями, особенно упрекая за то, что он пытается хоть как-то да оправдаться:

– Брось, Андрюха, мы же всё понимаем, ну, не виноват, и ладно, можешь операм лапшу на уши вешать, а перед нами басни рассказывать не надо. Поверь, плохого не посоветуем, особенно плюй на адвокатов. Зачем тебе такие расходы? Вот у меня был один некий защитничек, – пустился в рассуждение Серёга, – так тот на суде и двух слов не сказал. Знай, если адвокат с судьёй не живёт, так хоть из московской коллегии прощелыгу выписывай, влупят на полную катушку… Поэтому уже сейчас нужно принимать меры, и здесь ты на нас надейся. Бумагу тебе для чего всучили?

– Чтобы «явки» писать, с повинной…

– Какие «явки»? Ну, ты, фраер, даешь. Явки пишутся в первый день, а теперь валяй «чистосердечные признания». Усекаешь в чём разница? А мы хитрее их будем. Это тебе повезло, что опера простаки такие, – продолжал придуриваться Серёга, – в камеру дали писать. Они думают, что ты здесь с каким-нибудь лохом паришься. Рассказывай по порядку, мы им вату катать не будем…

Ветлицкий не знал, верить соседям или нет, позже стало понятно, что раскрутка началась ещё здесь, в изоляторе временного содержания, тем более легче было сломить человека, чем контрастнее настоящее и прошедшее. Не мог Андрей привыкнуть ни к действующему на нервы круглосуточному свету электрических лампочек (наконец-то стали понятны слова из песни о Таганке: где «ночи полные огня»), ни к вою служебных собак за стеной изолятора, ни к окружающей обстановке, где люди находятся преимущественно среди бетона и железа, ни к специфическому запаху заточения: дешёвого курева, отхожих мест и казённой еды, изредка перебиваемому ароматами солдатского одеколона от охранников и начищенных ваксой ботинок…

– Рассказывай, братка, будем закреплять на бумаге.

Скрипя сердце Ветлицкий кое-как записал два или три проштудированных с оперативниками случая нападений на женщин… После, когда выводили на допрос, дежурные просматривали то, что он нацарапал в камере, и, усмехаясь, возвращали. Они-то наверняка понимали, с кем имеют дело, но ему казалось, что теперь охранники будут думать об подследственном как о настоящем преступнике, отождествляя с тем, от лица которого написаны эти «чистосердечные» признания, или обыкновенном лохе. Вообще-то вопрос отношения к происшествию различных людей настолько неравнозначен, что, к примеру, когда уже после освобождения Ветлицкий встретил старого знакомого пенсионера-судью (когда-то вместе отдыхали на бальнеологическом курорте) и он выслушал рассказ обо всех злоключениях, удивился: «Ну а „явки“-то для чего писал?» – Перечитывая наброски, Серёга удовлетворительно кивал головой:

– Ты ещё нас благодарить будешь за то, что на путь наставляли истинный, мы так всё обстряпаем, что опера носа не подточат, а выберешься отсюда, тогда… – Но Ветлицкий давно уже поставил на себе крест и понимал, что выйти на волю будет практически невозможно. Конечно, глупо погибать так рано: только что втянулся в написание большого романа, спонсоров для издания подыскал, и на тебе: «посадил дед репку…» Нечего и гадать, строить какие-то планы, уж теперь-то оперативники постараются закрепиться на завоёванных позициях, коли пустились во все тяжкие. Вот вам и: «У нас разговаривают с подследственными на вы», эти слова подполковника, который принимал активное участие в аресте, по злой иронии перекликались с теми, что сказал поздней в коридоре горотдела милиции (когда Андрей, истекая кровью, стоял у стены) один из милицейских чинов: «Смотри, пока мы с тобой на ты разговариваем, перейдём на вы – хуже будет», а в голове сидело одно, как можно быстрее избавиться от кошмара. Сердце стучало так, что, казалось, готово в любую минуту рассыпаться на кусочки, и «сиделец» сознательно подстёгивал свои мысли, то мысленно разбивая голову о стену, то втыкаясь ею же в «робот» (о таком случае слышал от своих сокамерников). «Робот» – выступ на двери камеры, сваренный из железа предохраняющий намордник на кормушке, с узкими прорезями для обзора и дверцей сбоку. Он выступает двумя своими сторонами под прямым углом, напоминая не то часть рыцарского забрала, не то личину механической головы «железного дровосека».