18 марта 1921 г. в Риге был подписан мирный договор между Россией и Польшей. По этому договору государственная граница между Польшей, с одной стороны, и РСФСР, УССР и БССР – с другой, устанавливалась по линии г. Дрисса – г. Дисна – 30 км западнее Полоцка – ст. Загатье, откуда граница шла в юго-западном направлении до Радошковичей и Ракова (западнее Минска 30 км), а оттуда поворачивала на юг до истоков реки Морочь и по ней до впадения ее в реку Случ, откуда почти прямо на юг до г. Корец в 30 км западнее Новоград-Волынского, затем в юго-западном направлении шла через г. Острог, Кунев на Ямполь, откуда в южном направлении проходила через Щасновку – Волочиск – Сатанов – Гусятин до Хотина.

Согласно положениям договора, польские правящие круги обязались обеспечить для всех национальных меньшинств равные политические права и свободное развитие культуры и вероисповедания. Статья VII Рижского мирного договора гласила:

«Польша предоставляет лицам русской, украинской и белорусской национальности, находящимся в Польше, на основе равноправия национальностей все права, обеспечивающие свободное развитие культуры, языка и выполнения религиозных обрядов. Взаимно Россия и Украина обеспечивают лицам польской национальности, находящимся в России, Украине и Белоруссии, все те же права.

Лица русской, украинской и белорусской национальности в Польше имеют право, в пределах внутреннего законодательства, культивировать свой родной язык, организовывать и поддерживать свои школы, развивать свою культуру и образовывать с этой целью общества и союзы. Этими же правами, в пределах внутреннего законодательства, будут пользоваться лица польской национальности, находящиеся в России, Украине и Белоруссии»[18].

На самом деле поляки и не думали выполнять VII статью Рижского договора и отказались предоставлять другим народам хоть какие-то элементы автономии, пусть даже культурной. В Польше должны были жить только поляки, и должна быть единственная конфессия – римско-католическая.

Страшные гонения обрушились на православную церковь. По данным польских историков Дарьи и Томаша Наленча, настроенных, кстати, весьма патриотично, «…некогда униатские, а более ста лет православные церкви на Волыни были превращены в католические костелы и целые деревни стали польскими. Только на Волыни к 1938 г. были превращены в костелы 139 церквей и уничтожено 189, осталось лишь 151»[19].

В качестве примера стоит упомянуть о судьбе кафедрального собора Александра Невского в Варшаве. Он был построен в конце XIX века на добровольные пожертвования. Стены и своды украшали мозаики, выполненные под руководством В. М. Васнецова. Самая большая мозаика «О Тебе радуется» имела площадь 1000 кв. м. Интерьер украшали 16 яшмовых колонн, подаренных Николаем II. Собор вмещал до 3000 молящихся. Колокольня, напоминавшая московскую Ивана Великого, возвышалась над городом на 73 м. Наверху ее была устроена популярная у туристов смотровая площадка. И вот с 1920 по 1926 г. поляки с большим трудом разломали этот величественный храм. Украшения собора были разворованы. Позже несколько мозаичных фрагментов украсили костел Марии Магдалины в предместье Праге, а яшмовые колонны собора в конце концов установили над могилой маршала Пилсудского в Кракове.

Замечу, что собор Александра Невского, в отличие от храма Христа Спасителя, никому не мешал. И в 1926 г. противником польских панов была не царская Россия, а атеистический Советский Союз. Разумные политики могли сделать этот собор символом борьбы против «безбожного большевизма», местом общения белогвардейских элементов и т. д. Но ненависть ясновельможных панов к православию и всему русскому затмила политическую целесообразность.

Вот спецрепортаж из Варшавы, опубликованный в «Manchester Guardian» 14 декабря 1931 г.: «Меньшинства в Польше должны исчезнуть, и политика Польши обеспечивает то, чтобы они исчезли не только на бумаге. Эта политика проводится беспощадно и без малейшего внимания к общественному мнению за границей, к международным соглашениям и к Лиге Наций. Украина под управлением Польши – бедлам, Белоруссия – еще более адский бедлам. Целью польской политики является исчезновение национальных меньшинств, как на бумаге, так и в жизни».

А вот взгляд белорусских историков: «Суть внутренней политики польских властей в межвоенный период можно определить как «Польша для поляков». Политическим руководством Польского государства была взята на вооружение концепция, разработанная в лагере национал-демократов, так называемых эндеков, лидером которых являлся известный в свое время польский политический деятель и публицист Р. Дмовский. В ряде своих работ он обосновал идею инкорпорации – включения белорусских и украинских земель в состав польского государства. В соответствии с этой концепцией белорусам и украинцам, как народам «неисторическим» и «негосударственным», отказывалось в праве иметь собственную государственность. Р. Дмовский безапелляционно заявлял: «Там, где мы можем умножить свои силы и свою цивилизационную работу, поглощая другие элементы, ни одно право не сможет запретить нам этого, а действовать так есть наш долг»[20].

Мне надоело обвинять в необъективности поляков, и я опять процитирую белорусских историков: «При осуществлении своей политики на «восточных окраинах» польское руководство четко представляло возможное значение белорусского и украинского вопросов в общеевропейском контексте. Именно поэтому на этих территориях оно действовало оперативно и агрессивно, чтобы предотвратить закрепление национальных устремлений как в самосознании белорусов и украинцев, так и в европейской региональной политической концепции. Результаты подобной ассимиляционной политики мы наблюдаем в современной северо-восточной Польше, где в результате планомерных действий польских властей за менее чем 100 лет произошло десятикратное уменьшение численности белорусов, до 48,7 тыс. человек (по данным переписи населения Польши 2002 г.)»[21].

Процитирую официальную «Историю Беларуси», изданную в Минске в 2004 г.: «Поляки отрицали саму идею белорусской государственности или автономии. Борец за независимость Польши Пилсудский делил, как известно, народы на «исторические» и «неисторические». Белорусов он рассматривал как нацию неисторическую. Западной части Беларуси, или, по тогдашней польской терминологии, «восточным кресам», была уготована участь отсталой окраины в Польском государстве, аграрно-сырьевого придатка более развитых регионов коренной Польши, экономика которой неоднократно переживала кризисы»[22].

А вот выдержки из докладной записки Белостокского воеводы Осташевского в Министерство внутренних дел Польши, озаглавленной «Проблемы укрепления польского владеющего положения в Белостокском воеводстве»:

«Рано или поздно, белорусское население подлежит полонизации. Оно представляет из себя пассивную массу, без широкого народного сознания, без собственных государственных традиций. <..> В сельских волостях, где живёт белорусское население, – должна быть, безусловно, поднята до высшего уровня материальная культура поляков. Выражаясь кратко, наше отношение к белорусам может быть сформулировано так: мы желаем одного и настойчиво требуем, чтобы это национальное меньшинство думало по-польски – ничего взамен не давать и ничего не делать в ином направлении. <..> Необходимо принять решение, чтобы всякий запас земли или частная парцелляция польских имений происходила при условии передачи земель в руки поляков и, если возможно, белорусским элементам, то только проявляющим тенденции ополячивания. Пролетаризирующийся белорусский элемент, идущий из деревни в город, подлежит там вообще более быстрой ассимиляции, чем в деревне… Речь идёт о том, чтобы не уменьшать земельных владений поляков, ибо с точки зрения политики страны – стоят выше те, в чьих руках земля…»[23].

«Глубокими и затяжными были кризисы 1924–1926 и 1929–1933 гг. В это время на западнобелорусских землях количество предприятий сократилось на 17,4 %, рабочих – на 39 %. Рабочие здесь получали зарплату в 1,5−2 раза меньше, чем в центральных районах Польши. При этом она к 1933 г. по сравнению с 1928 г. уменьшилась на 31,2 %»[24].

В Западной Белоруссии крестьяне-бедняки составляли 70 % населения, тем не менее на государственные земли и на земли русских владельцев, вынужденных покинуть Польшу, власти селили так называемых осадников.

Осадники – это «расово-чистые» поляки, участники войн 1919–1921 гг. «Они получали на льготных условиях или бесплатно земельные участки от 10 до 45 га и селились на хуторах. Всего в западную часть Беларуси из этнической Польши было переселено 300 тыс. человек.

<..>

В 1939 г. около 35 % населения оставалось неграмотным. Если в 1927 г. легально издавались 23 белорусские газеты и журнала, то в 1930 г. их стало 12, а к 1939 г. остались только пропольские и клерикальные издания. Власти выискивали всякие причины, чтобы закрывать белорусские издательства, библиотеки, клубы, избы-читальни»[25].

Осадники направлялись не только в Белоруссию, но и на Украину. Только в Восточной Галиции и Волыни поселилось свыше 200 тыс. осадников.

С лета 1930 г. участились нападения украинцев на дома польских помещиков и осадников. Только летом 1930 г. в Восточной Галиции было сожжено 2200 домов поляков. Армейские части заняли там около 800 сел и разграбили их. Было арестовано свыше двух тысяч украинцев, из которых почти треть получила большие тюремные сроки[26].

К началу 1926 г. экономическое положение Польши существенно ухудшилось. Этим воспользовался маршал Пилсудский[27], устроивший 12 мая военный переворот. После трехдневных боев путчисты заняли Варшаву. Законное правительство В. Витоса было свергнуто. Президентом Польши стал ставленник Пилсудского И. Мосницкий, фактическим же правителем вновь стал «первый маршал».

В свое время Наполеон бросил крылатую фразу: «Можно прийти к власти на штыках, но сидеть на них нельзя». Престарелому маршалу нужны были какие-то идеи. И вот его советники подсунули идею «санации», то есть оздоровления нации. Но, увы, «санация» оказалась пустой болтовней, она не могла решить ни экономических, ни социальных проблем и тем более сплотить население Польши в единую нацию.

В 1931 г. Пилсудский официально ввел в стране военно-полевые суды. За один только 1931 год по политическим мотивам польские власти арестовали 16 тыс. человек, а в 1932 г. по тем же мотивам было арестовано уже 48 тыс. человек.

Значительная часть западных украинцев видела принципиальную разницу в их жизни хлопов с трудной, но полнокровной жизнью в СССР. Юрий Мухин писал: «С распадом Российской империи границы разделили не только один народ, но и миллионы семей. Люди переписывались друг с другом. И когда один брат из-под Минска или Кривого Рога писал другому брату подо Львов, Каунас или Тарту, жалуясь по русскому национальному обычаю, что его загнали в колхоз, что оставили только корову и десяток овец, то все это полбеды. Но когда он начинал писать, что его старший сын командует батальоном в Красной Армии, а второй сын заканчивает университет в Москве, а дочь учится в мединституте в Харькове, а больную жену бесплатно возили на операцию в Киев, а младшие дети бесплатно отдыхали в Крыму, то как должен был себя чувствовать обыватель в Польше или Прибалтике? Обыватель, который со своей земли с трудом мог прокормить семью, а семьи своих детей кормить уже было нечем; обыватель, который считал за счастье устроить сына матросом на иностранное судно в надежде, что когда-нибудь лет через 5 это судно вновь зайдет в Ревель»[28].

А вот что пишет о польской национальной политике представитель диаметрально противоположного направления Орест Субтельный: «Серьезное ухудшение украинско-польских отношений наступило в период Великой депрессии, с особой силой ударившей по аграрным районам, населенным украинцами. Крестьяне страдали не столько от безработицы, сколько от катастрофического падения их доходов, вызванного резким снижением спроса на сельскохозяйственную продукцию. В годы кризиса чистая прибыль с одного акра (0,4 га) в мелких крестьянских хозяйствах снизилась на 70–80 %. В этих условиях резко обострилась ненависть украинских крестьян к хорошо финансируемым польским колонистам и богатым польским помещикам. Возрастало недовольство в среде украинской интеллигенции, особенно среди молодежи, не имевшей работы, поскольку небольшое количество мест, предоставляемых государством, неизбежно занимали поляки. Поэтому когда радикальные украинские националисты призвали к активному сопротивлению господству поляков, на этот призыв с готовностью откликнулась украинская молодежь.

Летом 1930 г. по Галичине прокатилась волна налетов на польские поместья и экономии, обычно заканчивавшихся поджогами. Было учтено около 200 таких актов. Ответные действия правительства были массовыми и жестокими. В середине сентября крупные подразделения кавалерии и полиции обрушились на украинские села, начав кампанию так называемой пацификации (умиротворения), целью которой было наведение порядка. Действуя по принципу круговой поруки, армейские части, заняв около 800 сел, громили украинские клубы и читальни, отбирали имущество и продукты, избивали всех, кто пытался протестовать. Было арестовано около 2 тыс. украинцев, в основном гимназистов, студентов и молодых крестьян, почти треть из них попала в тюрьму на продолжительные сроки. Украинских кандидатов в депутаты сейма посадили под домашний арест, не дав им принять участие в проходивших в это время выборах, выборщиков-украинцев запугиванием принуждали голосовать за польских кандидатов.

Протесты украинцев, направленные в Лигу Наций, неожиданно обнажили перед мировой общественностью плачевное положение украинского меньшинства вообще, а во время пацификации в особенности, что стало для Европы неприятным сюрпризом. Однако если европейские (в особенности британские) политики осудили поведение поляков, то Комитет Лиги Наций обвинил в провоцировании репрессий украинских экстремистов. Хотя польское правительство довольно быстро подавило волнения, его действия были недальновидными, поскольку лишь усиливали ожесточение украинцев, давали козыри экстремистам с обеих сторон и еще больше затрудняли поиски конструктивного решения проблемы»[29].

Бесчинства поляков создали благодатную почву для националистической пропаганды. Лидеры украинских сепаратистов, обосновавшиеся в Германии и Чехословакии, начали строить планы создания независимого Украинского государства путем аннексии советских и польских территорий. Средством для достижения своих целей они избрали террор. Однако сами вожаки прекрасно понимали, что даже самый массовый террор не может привести их к цели. Террор нужен был, с одной стороны, для привлечения в свои ряды молодежи и обострения отношений властей с украинским населением, а с другой стороны, показать правительствам и разведкам иностранных государств, что украинские националисты представляют собой серьезную силу.

Еще в 1920 г. небольшая группа офицеров из войск бывшей ЗУНР основала в Праге «Украинскую войсковую организацию» (УВО) во главе с Евгением Коновальцем. Как писал Орест Субтельный: «Первоначально УВО была чисто военной организацией с соответствующей структурой командования. Она тайно готовила демобилизованных ветеранов в Галичине и интернированных солдат в Чехословакии к возможному антипольскому восстанию, а также проводила операции, направленные на дестабилизацию положения поляков на оккупированных землях. Наиболее известные акции УВО – покушение на главу польского государства Пилсудского, неудачно осуществленное Степаном Федаком в 1921 г., и широкая серия саботажей в 1922 г.»[30].

В середине 1920-х гг. УВО распалась. Однако с помощью германской разведки Коновальцу удалось создать новую террористическую структуру – «Организацию украинских националистов» (ОУН).

С самого начала своего существования ОУН находилась на содержании и под покровительством германской разведки. О тайном сговоре украинских националистов с фашистами свидетельствуют архивы. К примеру, в справке-докладе по украинскому вопросу от 19 ноября 1933 г. № 10 написано: «Около 10 лет тому назад было заключено соглашение между прежним начальником контрразведки Германии и нынешним руководителем ОУН полковником Коновальцем. Согласно этому договору украинская организация получила материальную поддержку, за что она поставила контрразведке данные о польской армии. Позднее организация взяла на себя также подготовку боевых и диверсионных заданий. Ежемесячные выплаты достигли 9000 рейхсмарок»[31].

Накануне нападения на Советский Союз в руководстве ОУН произошел раскол, и возникло две группировки: ОУН-М Мельника, которой руководило Главное управление имперской безопасности (РСХА), и ОУН-Б Бандеры под патронатом абвера. Обе группировки финансировались Берлином. Об этом заявил на следствии высокопоставленный сотрудник абвера Лазарек: «Руководство… при главном командовании вооруженных сил в Берлине поручило Эрнесту цу Айкерну в Кракове вести переговоры с уполномоченным Бандеры. Лебедь принял все требования Айкерна и заявил, что бандеровцы дадут необходимые кадры для школ подготовки диверсантов и переводчиков и что бандеровцы согласны на использование немцами всего их подполья в Галиции и Волыни в разведывательных и диверсионных целях против СССР… От Эрнеста цу Айкерна я в апреле 1945 г. узнал, что С. Бандера получил от немцев 2,5 миллиона марок, т. е. столько, сколько получает и Мельник…»[32]

С согласия немцев ОУН начала террор в Польше. Процитирую националиста Субтельного: «В начале 1930-х гг. члены ОУН осуществили не только сотни актов саботажа и десятки «экспроприаций» государственного имущества, но и организовали свыше 60 террористических актов, многие из которых удались. Среди наиболее важных их жертв были Тадеуш Голувко (1931 г.) – известный польский сторонник польско-украинского компромисса, Эмилиан Чеховский (1932 г.) – комиссар польской полиции во Львове; Алексей Майлов (1933 г.) – сотрудник советского консульства во Львове, убитый в ответ на голодомор 1932–1933 гг., Бронислав Перацкий (1934 г.) – министр внутренних дел Польши, приговоренный ОУН к смерти за пацификацию 1930 г. Многие покушения направлялись против украинцев, которые были противниками ОУН. Здесь наиболее нашумевшим стало убийство в 1934 г. известного украинского педагога Ивана Бабия»[33].

В Галиции ОУН развернула массовый террор на бытовом уровне. Только летом 1930 г. в Восточной Галиции было сожжено 2200 домов поляков.

В ответ на массовый террор УПА (Украинская повстанческая армия), созданной ОУН, поляки начали проводить в Галиции политику «умиротворения», то есть комплекс полицейско-административных мер. Многие террористы были арестованы, на Волыни и в Галиции увеличилось расселение польских крестьян-«осадников» и т. д.

Польской полиции удалось схватить непосредственных организаторов убийства министра Перацкого – Степана Бандеру и Николая Лебедя. Оба были приговорены к повешению, но благодаря усилиям германского МИДа смертную казнь им заменили тюремным заключением.

1 сентября 1939 г. германские войска напали на Польшу. В тот же день подразделения ОУН начали боевые действия против польских вооруженных сил и мирного населения. Так началась украино-польская война, которая, то разгораясь, то затухая, длилась до 1947 г. Так, только в ходе «Волынской резни» с марта по июль 1943 г. погибло от 40 до 100 тыс. мирного польского населения, вырезанного западноукраинскими националистами.

Любопытно, что в ходе боевых действий на Волыни на стороне УПА действовали немецкие полицейские батальоны, укомплектованные украинцами, а на стороне польских отрядов самообороны – Армия Крайова и советские партизаны.

8 сентября 1944 г. в городе Люблине было подписано соглашение о депортации украинского населения с территории Польши и польского с территории Украины. Из каких-то политических соображений соглашение было подписано не Москвой, а Киевом. Кстати, с украинской стороны его подписал не кто иной, как Н. С. Хрущев.

Кроме того, Польша в Люблине заключила договор о депортации 9 сентября – с Белорусской ССР, а 22 сентября – с Литовской ССР. Принципы обмена населением во всех трех договорах были одинаковыми. Было договорено, что «взаимной эвакуации» подлежали польские граждане литовской национальности (из Польши – в Литовскую ССР), польские граждане белорусской национальности – в Белорусскую ССР; в Польшу же возвращались поляки и евреи, которые до 1 сентября 1939 г. имели польское гражданство. Вводился принцип добровольности переселения: в соглашениях было ясно сказано, что лица польской и еврейской национальностей имеют право, а не обязанность выезда в Польшу.

Польская миграционная политика, проводимая по мере освобождения страны и в первые послевоенные годы, основывалась на двух принципах. Один из них был открыто декларирован: «Осуществляя великое дело национального объединения, правительство Польши организует возвращение в страну всех поляков, пребывающих вне страны». Другой принцип реализовывался скрытно, и о нем сказал председатель Крайовой Рады народовой Болеслав Берут в своей новогодней речи в 1946 г.: «Польский народ в результате войны и территориальных изменений перешел из многонациональной страны в мононациональную страну».

Но и многие поляки не желали ехать в «новую Польшу». Так, многие продолжали считать Львов польским городом. В ноябре 1944 г. 3–4 тыс. поляков провели акцию протеста на Лычаковском кладбище во Львове. Они выставили карту Польши до 1939 г. с надписью: «Что враг отнял у нас силой – саблей вернем!» На могилах советских воинов, погибших в боях за Львов, появились надписи: «Слава борцам за польский Львов!», «Не отдадим Львов СССР!» Демонстранты запели «Еще Польска не згинела!», выкрикивали антикоммунистические лозунги, а также следующее: «Поляжем трупом, падем за Львов, но он будет наш!»

Фактически депортация, но формально добровольно, но с «легким» силовым нажимом, провалилась.

А тем временем оставшиеся в Польше подразделения украинских националистов продолжали активные боевые действия. Это дало повод полякам провести грандиозное переселение украинцев и лемков (о последних говорится в главе «Поляки против поляков»).

В начале марта 1947 г. польским правительством была подготовлена инструкция «Корпуса внутренней безопасности» (КБВ), в которой указывалось, что объявленная 22 февраля 1947 г. амнистия для членов польского антикоммунистического подполья (бывших активистов Армии Крайовой) дает возможность начать операцию по уничтожению «банд УПА», действующих в Жешувском и Люблинском воеводствах, на которых амнистия не распространяется «в силу фашистского характера и преступных методов борьбы, основанных на гитлеровских образцах».

Там указывалось, что «для успешного проведения операции по уничтожению банд необходима организация сотрудничества между органами власти трех заинтересованных стран (СССР, Польши, Чехословакии). Оперативные действия должны быть увязаны с проведением одновременной кампании по переселению (в СССР или на Западные Земли) населения, являющегося главной опорой для банд УПА».

Численность задействованного личного состава, необходимого для проведения операции, указывалась в 4,3 тыс. человек. Средства усиления включали 19 минометных взводов, 10 бронетанковых взводов, 19 бронеавтомобилей БА-64, 10 бронетранспортеров М-2, 7 САУ СУ-57 и другие силы и средства, необходимые для ведения боевых действий в лесистой местности.

В феврале 1947 г. заместитель начальника Генерального штаба Войска Польского Стефан Моссор четко сформулировал цель этой операции: «Весной провести энергичную акцию переселения этих людей отдельными семьями в распылении по воссоединенным землям, где они быстро ассимилируются».

Операция должна была начаться в пунктах концентрации – городах Жешув, Тарнув, Замосць.

В марте 1947 г. правительство Польши обратилось к Совету Министров УССР с запросом о возможности размещения на территории Советской Украины 15–20 тыс. переселенцев, выразивших желание на переселение в УССР. Запрос поступил 29–30 марта 1947 г. через замминистра иностранных дел СССР В. Гусева, где, в частности, указывалось, что «поляки считают, что при такой постановке вопроса часть украинцев будет проситься выехать в УССР, и лишать их такой возможности нежелательно».

Заместитель председателя Совета Министров УССР, министр иностранных дел УССР Д. З. Мануильский по этому вопросу докладывал: «Секретарю ЦК КП(б) У товарищу Л. М. Кагановичу. (…) В связи с убийством генерала Сверчевского польское правительство намерено принять решение о поголовном выселении украинцев из Жешувского и Люблинского воеводств на территорию бывшей Восточной Пруссии. В настоящее время массовое переселение из Польши на Украину нами закончено. От переселения отказалось и оставалось в Польше главным образом украинское население, зараженное бандитизмом. Кроме того, мы не располагаем сейчас необходимым жилищным фондом. Поэтому правительство УССР не может принять одновременно указанное количество переселенцев. Мое мнение поддерживает также министр государственной безопасности УССР тов. Савченко. Прошу вашего согласия».

Каганович согласился с этим предложением.

Операция по переселению украинского населения началась 28 апреля 1947 г. В районах боестолкновений на сборы населения отводилось от 24 до 48 часов. Отмечались также отдельные случаи, когда население эвакуировалось в течение светового дня, и единичные случаи, когда время сбора было еще меньше. Условия переселения отличались от переселения в СССР тем, что крестьяне переселялись вместе с крупным рогатым скотом и сельхозинвентарем, а также и тем, что переселяемые были расселены дисперсно, не более нескольких семей в одном населенном пункте, создание же ареалов компактного проживания не допускалось.

До 29 июля 1947 г. в пять воеводств было переселено 137 833 человека, из них: в Щецинское – 46 118; в Ольштинское – 58 367; Вроцлавское – 20 938; Познанское – 7345; в Гданьское воеводство – 3929.

17 июля 1947 г. ОГ «Висла» была расформирована, продолжение задач по ликвидации мелких групп ОУН – УПА было возложено на войсковые группировки 5-го и 7-го военных округов. В местах, где операция по ликвидации и переселению была завершена, военнослужащие ОГ «Висла» были задействованы на сенокосе и уборке урожая на сельхозугодьях, оставленных переселенцами; до 30 июля было убрано до 50 % зерновых.

В Чехословакии, параллельно с операцией «Висла», с 10 июня 1947 г. до осени 1947 г. проводилась операция «Акция Б», в которой подразделения чехословацких вооруженных сил и служб безопасности действовали на перехват сводных отрядов УПА – Бродыча, Бурлаки и Громенко, которые пытались прорваться из Польши в американские зоны оккупации в Австрии. Часть подразделений УПА были разгромлены, более 100 человек было взято в плен и затем передано польской стороне, часть виновных в преступлениях на чехословацкой территории были осуждены на месте. Всего в американскую зону оккупации удалось просочиться нескольким мелким группам ОУН – УПА общим числом от 200 до 300 лиц. Структуры УПА и ОУН(б) в Польше были формально распущены Р. Шухевичем как «полностью утраченные» в начале осени 1947 г. Сам командир ВО 6 «Сян» М. Онишкевич («Орест», «Богдан», «Билый») был взят живым вместе с архивом 2 марта 1948 г.

Вот как проводилась операция «Висла».

«Войска окружили населенные пункты. В небе кружили самолеты и сбрасывали листовки. Тем, кого выселяли, давали на сборы, как правило, от 2 до 5 часов на укладку наиболее необходимых вещей и продовольствия. Польские власти поделили украинское население на три категории: А, В, С. Люди перемещались под военным эскортом первоначально на так называемые сборные пункты. Первую категорию, как правило, арестовывали на месте. Причина ареста – связь с УПА. На протяжении двух недель польские следователи буквально выбивали из людей признания и показания. Признавшихся ожидал приговор военного трибунала, который был создан специально на время проведения операции «Висла». По его решениям было казнено 173 человека. Тех, кого не удавалось сломить, отправляли на железнодорожные станции. Тут формировались транспорты, высылаемые в транзитные пункты в Люблине и Освенциме. Трудно в это поверить, но это страшное место стало временным пристанищем для украинских переселенцев. Именно на железнодорожной станции Освенцим людей из юго-восточной Польши делили на разные группы. Отсюда отправлялись десятки эшелонов с изгнанными силой со своих земель украинцами. Даже по неполным данным, в период с 19 мая по 23 июня 1947 г. через Освенцим прошло 269 транспортов с депортированными украинцами.

Тысячи наших соотечественников, подозреваемых в связях с УПА, попали в концентрационный лагерь в Явожне. В основном это была украинская интеллигенция. В результате мучений, недоедания и болезней в лагере погибло свыше 160 человек.

Значительно труднее поддавались переселению украинцы, жившие в городах. В Кракове власти устроили засаду в греко-католической церкви Святого Норберта. Когда по воскресеньям утром прихожане входили туда, их уже ждали сотрудники службы безопасности. Входящим за дверями затыкали рты кляпами, связывали и укладывали на пол. И затем спокойно ждали следующих прихожан.

По данным Генерального штаба Войска Польского, в период операции «Висла» было выселено 140 575 украинцев и членов смешанных семей из 22 уездов и воеводств. А расселили их на территории 71 уезда девяти северозападных воеводств. Переселенным в рамках операции «Висла» выдавали цветные удостоверения, чтобы их можно было отличить от поселенцев-поляков. На украинцев распространялись различного рода ограничения, им запрещалось покидать место жительства без разрешения службы безопасности. Такими методами польские власти пытались ассимилировать переселенцев в новой польской среде. Запрещалось даже употребление слова «украинец». Интеллигенцию старались всячески изолировать от основной массы людей и расселяли отдельно и далеко от громад.

Массовые депортации продолжались с апреля по июль 1947 г. Позже уже только «дочищали» территорию. Последним трагическим аккордом операции «Висла» стало выселение в январе 1950 г. лемковских семей из четырех деревень близ Щавницы. В результате переселенцам достались наиболее разоренные хозяйства, а некоторым и вовсе не хватило земли. Несмотря на категорический запрет властей, часть украинцев пыталась вернуться домой. Из-под Ольштына и Легницы возвращались на родную землю на повозках и даже пешком. Заканчивалось это повторной депортацией»[34]. «Депортированные находились под постоянным надзором, они не могли менять место жительства. Им даже не разрешали разговаривать на родном языке.

Некоторые украинцы, преимущественно молодежь, тайно возвращались в покинутые села, присматривали за хозяйством, пытались собрать урожай. Но их отлавливали и отправляли либо вновь на север, либо в так называемый Центральный лагерь труда в городке Явожно на юге Польши. Здесь собрали неблагонадежных и тех, кого подозревали в сотрудничестве с УПА.

За тремя рядами колючей проволоки и бетонной стеной высотой 5 м, отделявшей лагерь от дороги, в окружении 12 пулеметных вышек содержались более 3,8 тыс. человек, из них 700 – женщины. Узники, которых за время заключения тщательно проверяли на причастность к ОУН и УПА, работали по 12 часов в две смены, получая за это лишь пол-литра кофе в день и кусок черного хлеба.

Спали заключенные на деревянных нарах, в туалет их водили строем, а за невыполнение трудовых норм жестоко наказывали – запирали в карцер и ставили на несколько часов на колени. Только в 1949-м лагерь прекратил свою работу. За этот период в нем погибли 168 человек»[35].

Вместе с украинцами, лемками и другими славянскими народами из Польши выселялись и евреи.

«В отношении евреев политика властей в первые послевоенные годы опиралась на признание их права как на эмиграцию, так и на пребывание в Польше. В то же время, вплоть до 1948 г. польское правительство негласно поддерживало эмиграционные тенденции, создав режим наибольшего благоприятствования для отъезда евреев из страны. В 1945–1948 гг. в Польше существовали 12 сионистских партий и общественных организаций, занимавшихся проблемами отъезда евреев; ЦК евреев в Польше (прокоммунистическая еврейская организация) также имел дело с эмиграцией евреев.

При реализации своей национальной политики коммунисты нашли союзников практически во всех партиях. Польское общество в целом также одобрило идею массовых переселений как пути к моноэтническому государству – некоей Польше для поляков. В 1944–1947 гг. польские коммунисты реализовали планы по созданию моноэтнического государства, которые разрабатывались польской политической мыслью, начиная с Версальской конференции»[36].

Стоит отметить, что дискриминация евреев была нормой в Речи Посполитой в 1930-х гг.

«Речь Посполитая также проводила политику максимального выдавливания еврейского населения из политики и экономики. В частности, уже в 1919 г. на территории Польши, бывшей ранее под властью куда более либеральной Австро-Венгерской империи, были уволены все евреи – сотрудники государственных железных дорог. Дальше стало только хуже: евреи увольнялись с государственной службы, была введена негласная процентная норма на их обучение в высших образовательных заведениях; в 1937 г. был закрыт доступ в адвокатуру. Фашиствующие польские движения наподобие «Национально-радикальной партии» предлагали полную сегрегацию (например, введение железнодорожных вагонов «только для евреев»), раздавались голоса и о введении аналога германских «Нюрнбергских законов».

А вот что произошло годом раньше, в августе 1945 г. Читаем «Донесение советника НКВД при Министерстве общественной безопасности Польши Н. Н. Селивановского Л. П. Берии о еврейском погроме в г. Кракове»:

«…11 августа с.г. в Кракове имели место погромные явления в отношении еврейского населения города. Утром 11 августа с.г. в синагогу по улице Судьбовой, где молились евреи, неизвестные подростки начали бросать камни в окна. Сторож синагоги задержал одного хулигана, который стал кричать, что его избивают. На крик собралась толпа с близрасположенного базара и начала избивать евреев. В это время в толпе неизвестное лицо начало распространять провокационные слухи о том, что евреи в этой синагоге убили польских детей и что кровь польских детей евреями сдается для Красной Армии. К концу дня 11 августа с.г. в Кракове появились специально выпущенные листовки, в которых разжигались антисемитские проявления и утверждалось, что евреи убивают польских детей. Листовки заканчивались призывом: «Поляки, таким образом, немцы наши враги, большевики также, а третий враг – это евреи. Сейчас нам становятся ясными и уличные события, где большевики как опекуны брали под защиту евреев и стреляли в народ. Нет места в Польше для немцев, большевиков и евреев. Польша для поляков».

<..>

Прекрасно, не правда ли? Кровь похищенных евреями детей сдаётся для РККА? Напомним, что события происходят в 1945 г., рядом стоят прекрасно вооружённые и обладающие огромным боевым опытом части Красной Армии, которые способны в считаные часы подавить любые беспорядки. Но польские националисты не унимаются, а абстрактная «толпа» их рьяно поддерживает. Кстати, из этого же письма товарищ Берия мог узнать следующее:

«– Одновременно попытки погромных проявлений имелись в Мехувском, Тарлиевском и Новы-Таргском уездах Краковского воеводства.

– В городе Мехув обнаружены надписи с призывом убивать евреев.

– В Развитинуве отмечены выкрики среди населения, призывающие бить евреев.

– В городе Рабка в еврейский дом была брошена граната, жертв нет».

<..>

Промежуточный выход был найден – правительство, заинтересованное в освоении новых территорий на западе (откуда было депортировано немецкое население), отправляло евреев в Бреслау/Вроцлав и Штеттин/Щецин, где антисемитские настроения были гораздо ниже, чем в «Великопольше». Однако проблемы это не решило, и 4 июля 1946 г. произошло событие, своими последствиями приведшее к практически «окончательному решению» еврейского вопроса в Польше. А именно – погром в городе Кельц Келецкого воеводства.

Если до войны в Кельце жило около 20 тыс. евреев, то к 1946 г. их число сократилось ровно в сто раз – до двухсот человек, причём большинство из них являлись бывшими узниками нацистских концлагерей. Большинство из них проживало в здании «Сионистского комитета», занимавшегося репатриацией в Палестину. Началом погрома послужили слухи об убийстве евреями восьмилетнего мальчика Генрика Блашчика (в действительности он был отправлен отцом в деревню), возле здания комитета собралась двухтысячная толпа. Раввин Давид Кахане, тогда проживавший в Польше, в своей книге «После потопа» утверждает, что звучали выкрики «Смерть евреям!», «Смерть убийцам наших детей!», «Завершим работу Гитлера!»

Поляки ворвались в здание и начали убивать поленьями, камнями и заготовленными железными прутьями. Число жертв оценивается по-разному, от 40 до 47 человек, включая беременных женщин и детей. Еще около пятидесяти было ранено, имущество разграблено. Примас Польши кардинал Хлонд в привлёкшем большое внимание заявлении о погроме выразил мнение, что вина за ухудшение взаимоотношений между евреями и поляками «…в значительной степени должна быть возложена на евреев, занимающих сегодня в Польше руководящие посты, пытающихся ввести структуры и порядки, отвергаемые большинством польского народа».

Погромщики были наказаны: десять обвиняемых приговорили к расстрелу, двое были приговорены к пожизненному заключению, ещё двое к различным срокам. Но цель была достигнута – последовал массовый всплеск эмиграции, только за год уехали более 56 тыс. человек, и исход продолжался впоследствии»[37].

На место депортированных и переселенных народов в Польшу переехали (в добровольно-принудительном порядке) поляки из СССР, в основном из Украинской и Белорусской ССР. Так, на 31 октября 1946 г. из СССР в Польшу было переселено почти 1,1 млн чел. (из них 810 415 чел. с территории УССР), в том числе более 143 тыс. евреев, которые, не задерживаясь, переправлялись в Британскую Палестину.

«С января 1946 г. отдел СНК БССР по делам перемещения и репатриации стал заниматься вопросом переселения поляков и белорусов. Выезд за границу предоставлялся лицам польской и еврейской национальностей, которые до 17 сентября 1939 г. имели польское гражданство. В качестве доказательства они должны были предоставить польский паспорт с указанием национальности, или польский военный билет, или советский паспорт образца 1939–1941 годов, или справку из сельского совета. Репатриации не подлежали заключенные. Право на выезд им можно было получить только через три месяца после окончания срока осуждения.

Для проведения переселения была создана смешанная польско-советская комиссия, представительства которой находились в Белостоке, Августове, Слониме, Волковыске, Гродно и других городах. Ее уполномоченные осуществляли проверку права на выезд и подписывали эвакуационные удостоверения. Польские уполномоченные не имели права вмешиваться в любые распоряжения Комиссии, особенно в части признания права на переселение лиц, подавших заявления.

Эвакуационные удостоверения присылались из Москвы и заполнялись на русском и польском языках. Заполнять бланки необходимо было в одном помещении. Категорически запрещалось давать бланки представителям польской стороны. Заполненные удостоверения направлялись в местные органы НКВД, которые их вручали за десять дней до назначенного времени эвакуации. Органы НКВД проводили двойную проверку граждан, подавших заявления на выезд: первую – при поступлении заявлений (до 1 ноября 1945 г.), вторую – при выдаче эвакуационных удостоверений.

В постановлении СНК БССР от 5 апреля 1945 г. были отмечены недостатки в организации работы по переселению в Польшу. Это случаи принуждения к выезду, регистрация белорусов-католиков, отсутствие серьезной политической работы («необходимо, чтобы выезжали друзьями, а не врагами»), незаконная конфискация имущества и т. п. Большую часть репатриируемых составили крестьяне (61,4 %), которые не только боялись массовой коллективизации, но и стремились получить льготы, даваемые переселенцам, а порой и не признавали советскую власть.

Многие белорусы-католики регистрировались на выезд, чтобы использовать льготы, предоставляемые государством: освобождение от мобилизации в Красную Армию, от работ в промышленности, от государственных поставок и т. д. Так, в колхозе им. 17 сентября Радунского района Гродненской области из 25 хозяйств пожелали переселиться в Польшу 16 дворов, после того, как ранее выехало 9. В Василишковском районе той же области на избирательном участке № 23 из 431 избирателя пожелали выехать 400 человек, а на участке № 26 – 636 из 686. Среди крестьян ходили слухи, что проводимая регистрация на выезд – своего рода тайный плебисцит на определение лояльности к советской власти. Партийно-советские органы проявляли недовольство тем, что на выезд в Польшу стали записываться белорусы.

Выезд осуществлялся в основном железнодорожным транспортом – специальными эшелонами. Однако в отдельных случаях формировали группы вагонов к проходящим составам. Сельским жителям разрешалось брать с собой не более 2 тонн имущества, а горожанам – не более 1 тонны. Разрешалось вывозить по одной единице вещей из натурального меха, меховых шапок, золотых часов без браслета, золотых изделий, золотых очков, не более 400 граммов изделий из серебра, не более 1 килограмма черной икры на человека. Категорически запрещалось брать рояли или пианино, ковры восточной работы, полевые бинокли, предметы искусства, попугаев, собак служебных пород, оружие и др.

Большая часть репатриантов в Польшу выехала из Гродненской области (особенно из Сопоцкинского, Василишковского, Вороновского, Гродненского, Лидского, Волковысского районов) – 72,3 тыс. человек, 98 % которых составили поляки, 1,6 % – евреи. Однако смогли переселиться только 45 % лиц, подавших заявления. Высокая тяга к выезду наблюдалась среди жителей Каменецкого района Брестской области, Ивенецкого, Ново-Мышского, Ляховичского районов Барановичской области. В целом, по данным Г. Д. Кнатько, на 15 января 1946 г. зарегистрировалось на выезд 151 646 хозяйств (520 495 человек), а выехало 45 830 дворов (137 065 человек), или 26,3 %. К 31 мая 1948 г. количество выехавших из БССР возросло до 77 843 хозяйств (248 402 человека)»[38].

Любопытна реакция руководства польских бандформирований на переселение.

«При проведении работ по эвакуации польских граждан в Польшу в первое время польские к[онтр] р[еволюционные] националисты вели агитацию за массовую регистрацию на выезд из БССР не только поляков и белорусов, католиков, пытаясь этим доказать, что в западной Белоруссии проживает большинство поляков, которые претендуют на включение этой территории в состав польского государства.

При провале этой затеи они изменили свою тактику и пропагандируют необходимость всем полякам оставаться на месте и вести борьбу за отторжение западных областей БССР, заявляя при этом о неизбежной войне Советского Союза с США и Англией, которые помогут восстановить Польшу в ее довоенных границах»[39].

В заключение я процитирую несколько документов, связанных с деятельностью Армии Крайовой в Западной Белоруссии.

«Арестованный комендант плютона Волковысской городской организации АК Пашковский показал, что руководством плютона ему было поручено формирование диверсионно-террористической группы в гор. Волковыске»[40].

Так, в мае 1945 г. Пашковский пытался взорвать электростанцию в 12 км от Волковыска. Понятно, это дело рутинное. Но Пашковский в сентябре 1945 г. решил применить химическое оружие и отравить собравшихся на совещание сотрудников НКВД – НКГБ. Жаль, что не дюже разбиравшиеся в химическом оружии чекисты не уточнили, что это за «вещество, отравляющее людей в течение 45 минут».

Польские банды активно поддерживала католическая церковь. Вот документ за июль 1947 г.: «Записка первого секретаря ЦК УП(б) Б. Н. Гусарова секретарю УК ВКП(б) А. Жданову о деятельности польского католического духовенства в западных областях БССР»:

«Факты показывают, что застрельщиками и вдохновителями антисоветской борьбы польских националистов, пошедших на службу к англо-американским реакционерам, чаще всего являются представители реакционного католического духовенства – ксендзы и руководимый ими костельный актив.

В конце 1944 и в 1945 гг. 522 ксендза и другие служители римско-католической церкви изъявили согласие на выезд в Польшу, но выехало только 306. Остальные 246 ксендзов, а также многие другие служители римско-католического культа остались на территории западных областей Белоруссии, отказались от выезда в Польшу, мотивируя это наличием верующих в их приходах. В действительности, как это выяснилось из агентурных материалов и бесед работников Министерства иностранных дел БССР с уполномоченными польского правительства, оставшиеся в западных областях БССР ксендзы имеют прямое запрещение папы Римского выезжать с территории Белоруссии…

Установлено, что ксендзы не только пропагандируют «превосходство» католицизма перед православием, а и запугивают население приближением войны, уверяя, что скоро придут в Россию англосаксы, при режиме которых в почете будет поляк, а не белорус. Поляков и католиков, – утверждают они, – никто не тронет, наоборот, поляки будут пользоваться всевозможными привилегиями, а белорусов будут преследовать как советских граждан. Ксендзы распространяют также слухи о том, что скоро западные области Белоруссии опять перейдут к Польше и что органы советской власти, уходя из Западной Белоруссии, выселят всех белорусов и православных в Сибирь и на Урал…

…Ксендз местечка Гудогай Островецкого района Синкевич был одним из руководителей польской националистической организации, открыто проводил антисоветскую агитацию, доказывая, что с советской властью нужно вести борьбу с оружием в руках. Дом ксендза Раковского костела Радошковичского района Ганусевича был местом сборища польских бандитов. В последнее время разоблачен и арестован ксендз Зельвенского района – Банковский, б. майор польской армии, является организатором и руководителем националистических банд на территории трех районов Гродненской области.

Об открытой антисоветской ориентации католического духовенства говорит также и следующий факт. Из 246 ксендзов и других служителей католического культа, записавшихся на выезд в Польшу, но не выехавших, только 4 ксендза признали себя советскими подданными, а все остальные считают себя гражданами Польши»[41].

Подведем некоторые итоги. В 1945–1949 гг. благодаря массовой депортации, переселениям и насильственной ассимиляции немцев, кашубов, поморян, лемков, украинцев, евреев и других национальностей Польша действительно стала мононациональным государством.

«На сегодняшний день «мононациональностью» могут похвастаться разве что Исландия, где 99,9 % граждан собственно исландцы (играет свою роль географическая изоляция острова, строжайшее миграционное законодательство и отказ от вхождения в Евросоюз) и Польша с 96,74 % населения, считающего себя этническими поляками, причём 97,8 % заявляют, что в быту используют польский язык»[42].