судебных казенных бумагах оно именовалось так: «Дело о злоумышленниках, имевших целью отделить Сибирь от России и основать в ней республику по образцу Северо-Американских Штатов». Когда закончилось следствие, в Омске, на левом берегу Оми, состоялось невиданное действо. На специально построенный эшафот, похожий на странную колесницу, привели еще молодого и бледного человека, привязали его руки к столбу и зачитали приговор, а затем совершили обряд гражданской смерти – сломали шпагу над головой осужденного. Стояло раннее утро, и зрителей было совсем немного. Палач свое дело знал плохо, и руки его дрожали. Так что устрашительного впечатления не получилось. Подследственный был осужден на каторжные работы в Нерчинске, его товарищи приговаривались к ссылке. Но когда генерал-губернатор Дюгамель собрался отсылать следственное дело в Петербург, то спохватился: как же так?! Сибирских сепаратистов – и в Сибирь же ссылать? Непорядок! И стал просить столичных начальников, чтобы все подследственные по этому делу были выдворены из Сибири. Просьбу генерал-губернатора уважили. И впервые в российской истории государевы преступники были отправлены не в Сибирь, а из Сибири – в крепость Свеаборг и в Архангельскую и Олонецкую губернии.
Так закончилось дело о сибирских сепаратистах.
А теперь наш рассказ о главных действующих лицах этой истории. Но прежде надо сказать о том, что есть особые имена, которые невозможно обойти вниманием даже при самом поверхностном взгляде на прошлое Сибири. Давайте их назовем. Григорий Николаевич Потанин и Николай Михайлович Ядринцев. Оба они были людьми незаурядными, увлеченными, и к ним трудно подобрать какое-то одно определение. Писатели? Да, они оставили немалое литературное наследство. Ученые? Да, они занимались изучением всех сторон жизнедеятельности Сибири. Издатели? Да, ведь именно они внесли самый весомый вклад в развитие местной публицистики и газетно-журнального дела. Общественные деятели? Несомненно, сибирская общественность не зря считала их своими лидерами на протяжении нескольких десятилетий. И еще. Появление таких людей на сибирской сцене было просто-напросто закономерным, потому что сибирское общество к тому времени стало формировать собственный взгляд на свою родину. И не случайно, что Потанин и Ядринцев были уже коренными сибиряками. Они родились здесь, сформировались как личности, и оба страстно, до самозабвения, любили свою суровую родину, желая послужить ей всеми своими силами и знаниями.
Николай Ядринцев родился в Омске, в семье скромного служащего. А Григорий Потанин был сыном офицера Сибирского казачьего войска и появился на свет в станице Ямышевой, что находилась на правом берегу Иртыша, посередине между Омском и Семипалатинском. По семейной традиции, юного Григория Потанина определили в войсковое казачье училище, преобразованное к тому времени в Сибирский кадетский корпус. После окончания корпуса Григорий Потанин служил казачьим офицером, даже принимал участие в закладке форпоста Верный (будущий город Алма-Ата), но военная служба не очень привлекала молодого человека. Все свободное время он отдавал чтению, изучению Сибири, а мечтал лишь об одном – уехать в Петербург и поступить в университет. Судьба счастливо свела его с известным путешественником П. П. Семеновым (впоследствии Тян-Шанским), и мысль о том, чтобы оставить военную службу и полностью заняться наукой, окрепла еще сильнее. В то время уйти с военной службы было не так-то просто, но в конце концов Потанину удалось получить отставку. Из Омска он переезжает в Томск и там знакомится с Бакуниным, который находился в ссылке. Это знакомство тоже произвело на молодого сибиряка большое впечатление. Бакунин снабдил его адресами нужных людей, и в скором времени Потанин вместе с обозом, на котором везли из Сибири золото, выехал в Петербург.
И там, в Петербурге, состоялось его знакомство с Николаем Ядринцевым и Николаем Щукиным, молодым студентом, родом из Иркутска. Позднее, в своих воспоминаниях, он им давал такие характеристики: «Щукин был на пять лет моложе меня, но импонировал мне… Это был живой, беспокойный темперамент, необыкновенно деятельный, всегда озабоченный хотя бы и малым делом… Несправедливость моментально превращала его в протестующего, беспрестанно он ввязывался в уличные сцены, спасал женщин от побоев пьяных мужей, читал нотации городовому, вторгался в участок и водворял там торжество правды». «Ядринцев вошел ко мне как заведомый единомышленник, с полной уверенностью в хорошем приеме и в том, что я буду рад этому знакомству… Ядринцев произвел на меня очень приятное впечатление. Молодой человек был знаком с русской классической литературой, любил ее и сам мечтал сделаться литератором, говорил он вполне литературно, и из первой же беседы я вывел заключение, что это действительно будущий литератор, который будет писать с пафосом и остроумием».
Вскоре в Петербурге образовалось своего рода «сибирское землячество», состоявшее из молодых студентов-сибиряков. Они много читали, спорили, конечно же, вольнодумствовали и размышляли о том, как послужить родной Сибири. Иными словами, это было обычное студенческое братство, которому после, во время следствия, припишут чуть ли не планы «свержения существующего строя», а в советское время из студентов-сибиряков сделают «пламенных революционеров». В действительности все было проще. Была молодая неуемная энергия, задор, желание принести пользу и, конечно, критический взгляд на окружающую действительность. Но кто из российских студентов во все времена не переболел этой «болезнью»!
Сам Г. Потанин в своих воспоминаниях пишет так: «…А сибирский кружок… занимавшийся вместо политики истреблением пива, превратился в тайное общество (это – уже во время следствия. – М. Щ.). Нам и в голову не приходило, что мы – тайное общество: мы ни от кого не прятались и совершенно беззаботно распивали около самовара. У нас не было никакой организации, никаких протоколов не составлялось. Правда, один из наших товарищей пытался завести организацию и убедил избрать председателя. Но чуть ли не в тот же самый вечер, когда было сделано это предложение, затея разрушилась: общество запротестовало, и этот товарищ вышел из кружка, после чего мы продолжали пить чай и пиво без председателя. По моему теперешнему убеждению, превращение невинных студенческих попоек в тайное общество было натяжкой полковника Рыкачева (ведшего следствие. – М. Щ.). Эти наши собрания отличались от других студенческих тем, что они были составлены исключительно из сибиряков».
Цитата, что и говорить, красноречивая, тем более что автор ее – сам Г. Н. Потанин, свидетель и участник тех событий.
Через несколько лет петербургской жизни Ядринцев и Потанин возвращаются в родную Сибирь. В это же время Потанин, как путешественник и исследователь, «заболел» Центральной Азией и обдумывал, как побывать в Тянь-Шане, Ядринцев же сразу занялся публицистикой. Постепенно вокруг двух этих людей начинает собираться сибирская интеллигенция, которая со всей присущей ей эмоциональностью подняла вопрос о создании Сибирского университета. Так же, как и в Петербурге, эти молодые еще люди часто собирались вместе, спорили, говорили, строили планы на будущее. И – результат.
Неожиданно Потанин был арестован. На первом же допросе ему предъявили две прокламации, и одна из них – «К патриотам Сибири», в каковой правительство обвинялось в угнетении сибиряков. И колесо закрутилось. Был арестован Ядринцев, из сибирских городов доставлялись люди, состоявшие в переписке и знакомстве с Потаниным и Ядринцевым, – следствие шло по всем правилам и с большим охватом. Чем оно закончилось, мы уже знаем. Но откуда же появилась листовка, к которой, как позже выяснилось, ни Ядринцев, ни Потанин не имели никакого отношения?
Давайте еще раз обратимся к воспоминаниям Г. Н. Потанина: «Впоследствии мы подробно узнали, как были открыты эти прокламации… Младший брат Ф. Н. Усова (казачий офицер, близкий к Потанину и Ядринцеву. – М. Щ.) кадет Гавриил Усов, отыскивая в письменном столе своего брата почтовую бумагу, нашел исписанный листок, это и была прокламация. Он прочел ее, заинтересовался и, не сказав ничего брату, унес в корпус, чтобы показать товарищам. Она начала ходить по рукам и попала в руки одного кадета, фамилию которого я забыл, это был юноша, что называется „дурной“. Захватив прокламацию, этот „дурной“… стал пользоваться ею, чтобы выманить у Гани Усова папиросы, которые тот приносил из квартиры брата. Он обещал Гане отдать прокламацию, когда тот даст ему папирос, но всякий раз обманывал его, получит папиросу и убежит с ней. Наконец, они условились отдать: один – папиросу, а другой – прокламацию из рук в руки, пошли в укромный уголок, произвели обмен и начали курить. Дежурный офицер, обходя камеры, заметил табачный дым, пошел навстречу ему и накрыл преступников. Офицер стал шарить в карманах кадета, надеясь найти в них табак или папиросы, но вместо запрещенного табаку нашел возмутительное воззвание…»
Прокламация сразу же была доставлена в жандармское управление, в квартире Ф. Н. Усова произвели обыск и нашли письма Потанина и Ядринцева. А дальше – следствие, приговор и, как мы уже говорили, высылка на Русский Север. Когда закончилась долгая ссылка, оба наших героя вернулись в родную Сибирь.
После этих злоключений по-настоящему начинается обширная деятельность Потанина и Ядринцева, которая и по сегодняшний день не потеряла своего значения. Г. Н. Потанин совершает одно за другим свои знаменитые путешествия, пишет научные записки, исследует самые отдаленные и глухие уголки Азии. Н. М. Ядринцев всецело отдается публицистике, что дало тому же Потанину полное право сказать: «Настоящая сибирская пресса начинается только с Ядринцева».
Даже если кратко, через запятую, перечислить все, что сделано, исследовано и написано этими двумя выдающимися сибиряками, даже для этого потребуются десятки страниц.
Важнее другое. Наследство, оставленное этими людьми, и сегодня нуждается в осмыслении. На восходе XXI века многие сибирские проблемы, к величайшему сожалению, так и остались нерешенными, а капитальный труд Н. М. Ядринцева «Сибирь как колония» только одним своим названием говорит об очень многом.