Стремянной сидел у себя за столом, просматривая только что полученные из полков донесения, когда, слегка приоткрыв дверь, в комнату к нему заглянул штабной переводчик.

– Товарищ подполковник, разрешите войти?

– Заходите. Что там у вас? Спешное что-нибудь? – не поднимая головы, спросил Стремянной.

– Да вот перевел несколько немецких документов, товарищ подполковник. Пришел вам доложить.

– Есть важные?

– Нет. Разве что – документ об укреплениях под Новым Осколом. Да и тот носит слишком общий характер; он касается главным образом распределения рабочей силы. Все остальное – в том же роде. Есть, правда, еще один занятный документ, но он интересен скорее с точки зрения психологической, чем с военной.

– Это что за документ?

– Записная книжка начальника гестапо Курта Мейера. Та, что заведующая детским домом принесла… К сожалению, записей в ней мало и все они, так сказать, личного порядка…

Стремянной оторвал глаза от лиловых строчек донесения и посмотрел на переводчика:

– Что же, в таком случае, вы нашли в них интересного?

– Характер, товарищ подполковник. Ход мышления. Это, я бы сказал, типичный гитлеровец из молодых. Но в двух словах это объяснить трудно. Вы лучше сами на досуге поглядите.

– На досуге?.. – Стремянной усмехнулся. – Ладно, оставьте. Авось будет у меня когда-нибудь досуг…

И, взяв у переводчика, он положил на пачку бумаг еще несколько листков, перепечатанных на машинке.

Переводчик ушел, а Стремянной дочитал последний рапорт и, надев полушубок, вышел из жарко натопленного штабного помещения на утренний мороз. Со вчерашнего дня он собирался осмотреть трофейные автомашины. Они были спешно подремонтированы, и командир автобата уже успел посадить на них своих шоферов.

Машины были выстроены на площади перед горсоветом.

Стремянной оставил на углу свой вездеход, принял доклад командира автобата и вместе с ним обошел вытянувшиеся двумя рядами машины. Этот получасовой осмотр доставил ему какой-то своеобразный отдых. Он любил машины давней, еще в детстве зародившейся любовью, знал в них толк и втайне гордился своим умением быстро осваивать любое управление незнакомой марки. Ему было приятно по стуку двигателя сразу определить степень его изношенности, верно оценить его силу и поймать на себе одобрительный взгляд опытного водителя.

Не торопясь, по-хозяйски он осмотрел каждую машину в отдельности. Тут были три штабных автобуса вроде того, который стоял против дома гестапо. Стремянной приказал прикомандировать их к санбату для перевозки раненых, несколько больших «круппов» с высокими бортами – они годились для боеприпасов и другого снаряжения – и больше десятка легковых машин. Оставив для нужд дивизии две из них, Стремянной распорядился направить остальные в штаб армии.

Окончив осмотр, он пошел обратно к своему вездеходу и вдруг увидел у подъезда горсовета того самого мальчугана, которому дал банку консервов на привокзальной площади. Мальчик топтался у дверей, пряча руки в рукава кацавейки и постукивая ногой об ногу. По всему видно было, что он собирался войти в дом, но робел.

– Ты что тут делаешь? – спросил Стремянной.

Мальчик посмотрел на него снизу вверх.

– Жду, – сказал он серьезно. – Тут дяденька один должен прийти.

– А зачем он тебе?

– А меня дедушка к нему послал.

– Зачем?

– Он говорит, что о картинах сказать хочет…

Стремянной с удивлением посмотрел на мальчика.

– Это твой дедушка так сказал? – переспросил он.

– Мой, – подтвердил мальчик.

– А кто такой твой дедушка?

– Мельник.

– А родители твои где? Отец? Мать?

Мальчик отвел глаза в сторону.

– Умерли, – тихо сказал он.

– Где же вы с дедушкой живете?

– Недалеко, – мальчик как-то неопределенно мотнул головой, – в сторожке у кладбища.

– Странно! – Стремянной невольно пожал плечами. – Мельник, а живет у кладбища. Что же твой дедушка делает?

– Ведра чинит.

– Так какой же он мельник, если ведра чинит? Ничего не пойму, – с досадой сказал Стремянной. – А ну-ка, пойдем к твоему дедушке. Садись в машину.

Мальчик недоверчиво, но в то же время радостно поглядел на Стремянного и пошел вслед за ним к вездеходу.

Через пять минут машина остановилась возле небольшого домика, стоявшего сразу за кладбищенскими воротами. Мальчик постучал в окно, и почти сейчас же на крыльцо вышел бодрый, румяный старик в длинной шубе. Он приветливо улыбнулся Стремянному:

– Здорово, начальник!

– Здорово! – сказал Стремянной, с любопытством оглядывая этого мельника, который чинит ведра в кладбищенской сторожке. – Вы знаете, где спрятаны картины?

– Думается, знаю.

– Интересно, – сказал Стремянной. – Где же они?

– Да тут, неподалеку.

– Вы хотите показать место?

– Отчего не показать? Показать – покажу, – сказал старик.

– Вы что же, дедушка, мельник? – спросил Стремянной, когда они двинулись по тропинке в глубину кладбища.

– Мельник, – ответил старик.

– Почему в кладбищенской сторожке живете? И кто вы вообще такой?

– Я сторожем здесь, – сказал старик, – а мельником был еще до войны – в колхозе. И кузнецом был в свою пору, в молодые годы то есть. А вот сейчас обратно собираюсь на село. У меня там детей, внуков, племяшей – полная деревня.

Стремянной невольно улыбнулся.

– А как вы здесь-то оказались, дедушка, на кладбище? – спросил он. – Как вы сторожем тут стали?

– Сторожем? – переспросил старик. – Обыкновенно. Приехал я брата навестить – пятый брат у меня, царствие ему небесное, тут двадцать с лишком лет сторожем состоял. Ну, значит, приехал я, а он возьми да и помри. Только я его похоронил, тут – немцы! Из управы приказ: никуда мне не отлучаться – работы много будет. – Последние слова старик произнес угрюмо, без улыбки в глазах.

– Тяжело было, дедушка? – спросил Стремянной.

– Ох, тяжело, ох, тяжело, начальник. Мне восемьдесят лет, а на сердце у меня сто шестьдесят будет.

Они шли мимо занесенных снегом могил. Шли долго. Очевидно, старый сторож хорошо знал все тропинки, все приметы, потому что ни разу нигде не останавливался и не оглядывался. Наконец, они подошли к тяжелому, разукрашенному завитушками склепу, в который вела толстая, покрытая ржавчиной дверь.

– Пришли, – сказал старик и стукнул о дверь палкой.

Стремянной вошел внутрь, спустился по узким ступенькам вниз и оказался как бы в каменном мешке. Слабый свет пробивался только из полуоткрытой двери. Склеп был завален всяким мусором – обломками гранита от памятников, кусками старой железной ограды, венками, облезлыми, поломанными, с жестяными скрученными листьями и стеблями, торчащими во все стороны, точно колючки на проволочных заграждениях.

– Да ведь там, дедушка, ничего, кроме хлама, нет, – сердито сказал Стремянной, вылезая из склепа. Ему начинало казаться, что старик просто разыгрывает его, неизвестно с какой целью.

– Нет, есть, – спокойно ответил старик. – Хлам этот нарочно туда набросан. А под ним пол, а под полом-то все и замуровано!

– Кто замуровал? – отрывисто спросил Стремянной. Он не заметил в склепе никаких признаков недавней работы.

– А вот, когда мы сюда шли, – видел большую свежую могилу?

– Видел, – сказал Стремянной.

– Ну вот, там они и лежат, те, кто в этом склепе работал.

Стремянной внимательно посмотрел на старика:

– Расскажи-ка подробнее, дедушка!

– Слушай, начальник. Было это третьего дня ночью… Только я уснул, вдруг слышу – подъезжают две машины. Вышли около ворот… Кричат по-немецкому, ругаются. Ну, думаю: опять расстреливать привезли… И уж не до сна мне. Дрожь бьет. «Ах, – думаю, нет на вас погибели!..» И вдруг заходят ко мне два немца – офицер и ундер, – приставили к груди револьверы и грозят: сиди, старик, не выходи, не смотри, а то капут будет!.. Посидели, посидели они, поговорили о чем-то по-своему, потом вышли, а меня заперли… А не знают того, что у меня ход на чердак есть. Забрался я туда – не смотри, что я старый, сил у меня много, глаз вострый, – вижу: люди какие-то тюки таскают и все сюда вот, сюда – на этот край. Огоньки между деревьев так и прыгают… То вспыхнут, то погаснут… То вспыхнут, то погаснут… Потом, слышу, кончили таскать – возня началась какая-то, копают, стучат, дерево рубят. И так часа три… Что, думаю, такое? Обыкновенно приедут, постреляют, а утром закапывают… А тут работа идет, что-то прячут… Ну, конечно, я поприметил это место… А к утру слышу – совсем близко стрельба… Выхожу на рассвете, когда уже все уехали, – лежат на земле семеро наших. Все убитые. Солдаты пленные, и руки у них в глине… Ну, по следам, по свежим, я и пришел сюда. А что за тюки были – догадывайся сам…

Старик замолчал.

– Вижу, намучился ты тут, дедушка, – сказал Стремянной, помолчав.

– Намучился, сынок, – ответил старик просто. – Не знаю уж, как и прожил эти месяцы. Был бы моложе – сам воевать бы пошел. В гражданской-то я еще участвовал… Под Каховкой в грудь ранен был… Ну, присылай людей копать дотемна, а то завтра утром я отсюда уйду.

Он проводил Стремянного до ограды и повернул к себе в домик.

Через час команда солдат, вооруженных лопатами, кирками и топорами, подошла к склепу. Минеры обследовали его, но мин не обнаружили. Тогда солдаты приступили к делу. На этот раз командовал ими майор Воронцов. Известие о том, что делалось на кладбище в ночь отхода гитлеровцев, заинтересовало Воронцова. Он решил немедленно отправиться туда с командой и произвести самые тщательные раскопки.

– Что бы они там ни закопали, надо раскопать, – сказал он Стремянному, застегивая шинель. – В такую ночь они бы не стали терять время по пустякам… Посмотрим, посмотрим…

Воронцов с нетерпением ждал, чем кончатся поиски. Он готов был сам рыться в склепе, принадлежавшем, как гласила почти стершаяся надпись, купцу 1-й гильдии Косолапову, с миром почившему в 1867 году. Руки у него так и тянулись к кирке, но, чтоб не нарушать порядка, он отказывал себе в этом удовольствии, не мешал солдатам работать и только изредка давал указания. Старик стоял рядом с ним, спокойно опершись на палку. В бороде у него таяли редкие снежинки.

У входа в склеп с каждой минутой вырастала все выше куча ржавого железа и камней, выброшенных солдатами. Наконец, застучали кирки.

– Ну что там? – не выдержал Воронцов. – Есть что-нибудь?

Из склепа вылез сержант, весь перепачканный глиной, и доложил:

– Ничего нет, товарищ майор. Простая земля. Могила, как говорится.

– Слышишь, хозяин, ничего нет, – ответил Воронцов, искоса взглянув на старика.

– Нет, есть, – твердо ответил дед. – Пусть роют дальше.

Воронцов сам спустился вниз. Здесь все уже было перерыто – груда черной земли лежала по сторонам глубокой ямы. Двое солдат орудовали в ней лопатами.

– Ну как? – с надеждой спросил он. – Заметно что-нибудь?

– Как есть – ничего, товарищ майор, – ответил солдат со дна ямы.

Воронцов вышел из склепа и опять подошел к старику.

– Вы твердо уверены, что копать надо именно здесь? – спросил он. – Там ничего нет, я сам видел. Вырыли яму почти в человеческий рост. Земля и земля!

– Пусть еще копают, – тихо сказал дед. – На землю-то посмотрите. Видите – рыхлая…

Дунул острый влажный ветер. Снег пошел сильнее. Заложив руки за спину, Воронцов мерно шагал между могилами, прислушиваясь к приглушенным голосам солдат и скрежету камней.

И вдруг из склепа донесся чей-то взволнованный голос:

– Товарищ майор! Есть! Нашли!

Из дверей выбежал сержант, неся в руках какой-то тяжелый, плотно увязанный тюк.

– Метра на три закопали, дьяволы!.. – крикнул он. – Вот и найди – все терпение лопнет…

По размерам тюка Воронцов сразу понял, что в нем не могут быть спрятаны картины. Он слишком узок и высок. Очевидно, в нем были какие-то книги. Воронцов вытащил из кармана складной нож, быстро разрезал веревки, распорол толстый, просмоленный брезент и с жадным любопытством заглянул внутрь. Это были какие-то документы в разноцветных папках.

Он взял розовую папку, лежавшую сверху, перелистал и ахнул. Нет, в склепе не было картин, похищенных из музея. Но здесь было спрятано тоже нечто крайне важное…

Один за другим солдаты вынесли и положили на снег пять тяжелых тюков.

– Что же мы это такое нашли, товарищ начальник? – спросил сержант, заглядывая в раскрытый тюк. – Кажись, бумажки? А мы-то старались!..

– Недаром старались, Ковальчук, недаром, – утешил его Воронцов, – находка полезная, может пригодиться.

Старик-сторож покачал головой и концом палки поковырял в мешке.

– А картин, значит, нету… – сказал он разочарованно.

Воронцов, усмехаясь, поглядел на него:

– Нету, дедушка, нету…

Воронцов положил розовую папку обратно в тюк, перевязал веревкой и приказал погрузить все, что было найдено, на машину.

– Ну, если не секрет, скажи ты мне, начальник, – поинтересовался старик. – Что в этих бумажках такое, а?..

– А вот это, дедушка, секрет, – сказал Воронцов. Он сел в машину рядом с шофером. В кузове на тюках сидели солдаты и беседовали о том, что такое они везут и почему майор так доволен, что нашел эту прорву бумаги, хотя искал как будто совсем другое…

И только один Воронцов знал, что он везет в машине.

В пяти тюках находился архив городского гестапо.

Гитлеровцы, видимо, надеялись, что скоро вернутся, и решили, что вернее будет его надежно спрятать, чем таскать с собой.