Летом 2015 года я был снова в Луганске. Уже были убиты Бэтмен, Ищенко, Мозговой и следы убийц вели к Колывану. К этому времени в городе дважды сменилась телефонная связь, и найти кого-нибудь из друзей было сложно.

Я иду знакомыми улицами, многие дома по-прежнему в руинах, но в парке на лавочках уже сидят молодые мамы, и рядом играют дети. У храма «Умиление» остановился, долго рассматривал изорванные взрывами стены, разбитые витражи оконных проёмов. Здесь уже идут восстановительные работы, – заделывают осколочные раны, выносят мусор.

Кто-то трогает меня за плечо. Обернулся – Людка Зынченко. На лице её больная натужная улыбка, какая бывает у человека, который вроде бы и рад, но в то же время хочет расплакаться. Под усталыми покрасневшими глазами вспухшие потемневшие мешки выдавали многодневную бессонницу.

Обнимаю её, целую в голову. Я уже знаю, что она похоронила Бармалея, но всё равно задаю дурацкий вопрос:

– Ну, как ты?..

Она неопределённо пожимает плечами.

– Вот, работаю здесь… – кивает на детскую клиническую больницу.

– А я… Хотел повидаться, да никого не сыщешь… Иду сейчас в Областную библиотеку…

– А у нас в городе сейчас правит эта тварь… – неожиданно говорит Людка, и я понимаю, что речь идёт о Колыване.

Видимо, её давно мучает эта тема, и она не пытается скрыть своего отчаянья. Негодуя, она начинает дышать тяжело, и губы её белеют.

– Сколько хороших людей закопал… – выдохнув, говорит она. – Ты ж знаешь, как был убит Бэтмен? На Новый год я была у Саши, вместе отмечали… Ему стало лучше, даже шампанского выпил… Тогда он и рассказал…

– Что рассказал Бармалей?

Для меня сейчас это, пожалуй, самое ценное свидетельство.

– Тридцать первого декабря у Колывана было предновогоднее совещание, по сути праздничное. Присутствовали все командиры подразделений, а в конце выступил Бэтмен и сказал: «Игорь Венедиктович, мной на вас собраны неопровержимые материалы, которые могут потянуть на высшую меру. Мне пока не хочется их обнародовать, чтоб тем самым не давать повод вражеским пропагандистам лить на республику грязь, поэтому даю вам сутки тихо и без шума уйти с поста. Причину придумаете сами. Время пошло…» А утром первого Бэтмен убит… Утром Бэтмен, а в ночь на второе, после моего отъезда, умер мой Саша…

– Умер?

– Официально… В заключении: «Признаков насильственной смерти не обнаружено…» Прошло не замеченным, – все знали, что он тяжело болен…

– Где похоронили?

– На «Южном», там же, где и Бэтмена с ребятами…

Она отвернулась, чтоб я не видел её слёз. Некоторое время стоим молча.

– Не плачь, Люда… – тронув её за плечо, говорю я.

– Да я не плачу, – отвечает она. – Уже отплакала…

Но глаза всё-таки вытирает.

– Я так о Кудине ничего и не знаю, – меняю наш разговор.

– Не знаешь?! – удивилась она. – Ах да, я ничего не сказала… Через час после вас зашли вэсэушники, обошли все палаты, переписали всех больных и ушли. Я тогда обрадовалась, что так легко утряслось… А утром вошёл «Айдар»… С ними был, ты его знаешь, на границе стоял…

– Блажеёнок?

Людмила несколько раз кивнула.

– Он сразу Кудина опознал. «Ба, яка зустрич! – кричит. – Ось он – сепаратюга!» Стали Кудина тащить с каталки… Кудин очнулся, что-то сказал ему… Тихо сказал, я не расслышала… А они озверели… Мы с Максимычем бросились защищать… Они нас в ординаторской заперли. Максимычу сильно лицо разбили… Мы смотрели в окно и всё видели…

Людмила надолго умолкла.

– Что видели? – прервал я молчание.

– Сожгли Кудина, – наконец сказала она. – Засыпали поленьями, скатами и сожгли… Прямо во дворе…

– А Светка умом тронулась, – помолчав, проговорила она. – Каждый день пешком с Ольховой приходит… Такая занехоженная стала, как старушонка… Ходит, шевелит палочкой остывшие угольки и шепчет одно и то же: «Соловей кукушечку клюнул у макушечку…»

Мы долго молчим.

– Мне пора, – сказала она. – Если вдруг… то я здесь, – кивнула на серый больничный корпус.

Но едва сделала шаг, тут же вернулась.

– О Господи, что ж я о главном-то не сказала! – спохватилась она. – Вы с Женькой когда ушли, у Кудина телефон зазвонил. Я взяла, там высветилось: «Птаха». Я думаю, может что важное, включила, а там Натаха…

Людмила снова умолкла. Было видно, что она подбирает нужные слова.

– Ну, что Натаха?.. – тороплю её я.

– Ничего… – вздохнув, сказала она. – Кричит: «Кудин, Кудин, Кудин!..» – и больше ничего. Я ей: «Натаха, Натаха!..» Не слышит меня… Кричит, задыхается и гул мотора всё нарастает… «Ай-й…» – и оборвалось… Потом, сколько ни перезванивала ей, – недоступна…

* * *

Весь фасад областной библиотеки побит осколками, ещё не вставлены оконные стёкла, не заделана огромная пробоина в левом крыле, хотя дыры уже прикрыты какими-то изодранными рекламными щитами. Когда-то в этом здании, в переполненном актовом зале, в сиянии люстр проходили встречи со мной. Теперь тут полумрак и всюду ещё не убранный строительный мусор.

– Вы к кому? – окликнула на входе девушка в рабочем халате. Но потом узнала меня, улыбнулась и произнесла уже смущённо:

– Ой, извините, это вы… Идите наверх, Лидия Васильевна будет очень рада…

С Лидией Васильевной, директором библиотеки, мы знакомы давно. Сейчас я для неё редкий и очень дорогой гость.

– У нас тут ремонт. Всё приходится самим… Как умеем… – разводит она руками и добавляет с улыбкой: – Трудно, но не сдаёмся!

Мы сидим в просторном, абсолютно пустом помещении актового зала, и она рассказывает, как они тяжело пережили четырнадцатый год и как сейчас, по сравнению с ним, всё прекрасно.

– Игорь Венедиктович замечательный руководитель! – говорит она. – Я у него уже была несколько раз. Он. конечно, не всесилен, когда такое тяжёлое положение в республике, но обещает обязательно помочь с восстановлением. Нам с этого года стали платить зарплату – четыре тысячи… – сказала не без гордости.

– Разве это зарплата… – вздыхаю я.

– Нам целый год ничего не платили, и вот представьте, – ни один человек не бросил работу! А теперь нас внесли в бюджет – платят. Наконец мы нужны республике! И это при таком тяжёлом положении во всех отраслях. Если республике нужны библиотеки, значит, она не погибнет! – с пафосом говорит Лидия Васильевна.

– Как же вы выживали до этого?

– Благодаря Игорю Венедиктовичу! В городе начинался настоящий голод. А он во всех районах открыл социальные столовые, в которых можно было бесплатно покушать и ещё взять баночку с супом для своих близких. А сколько детишек спасли! В школах, садиках детей кормили бесплатно…

– Наташенька! – зовёт Лидия Васильевна.

Вошла девушка в рабочем халате, которую я видел на входе в библиотеку.

– Наташенька, заварите нам кофе, – просит девушку.

И пока её нет, продолжает свой рассказ:

– Страшно вспоминать, Александр Николаевич, – говорит она, – с Металлиста и Счастья день и ночь били по зданию СБУ, там был штаб ополчения. Били по ним, а все снаряды почему-то прилетали к нам. Двери выбиты, окна разбиты, – всё нараспашку. Как бросишь, книги – наше национальное богатство, а вдруг мародеры?.. Установили круглосуточное дежурство. Здесь и днюем, и ночуем. Со штаба пришли молодые ребята-ополченцы, давай гнать нас отсюда. Никто не идёт. Те ругаются на чём белый свет: «Вы что, бабы, на всю голову чокнутые? Не видите, что творится? А ну, уходите отсель!» – «Никуда мы не уйдём, будем охранять своё достояние». – «Ну, тогда смотрите, как поубивают вас – не обижайтесь!» – «Хорошо, не будем обижаться». И смех, и грех, – вспоминая былое, улыбается Лидия Васильевна.

Пришла Наташа, на небольшом блюде принесла чашечки кофе и пакетик мороженого «Эскимо».

– У нас с сахаром плохо, – смущённо произносит она. – А если в кофе добавить немножко мороженого – и сладко и со сливками… Очень вкусно…

Мне стыдно, что женщины, получающие на зарплату несчастные копейки, покупают дорогое мороженое, чтоб им усластить мой кофе.

– Нет-нет, – говорю я. – Я не пью кофе со сливками. Я люблю просто кофе без ничего…

И тут мне становится ещё более стыдно за то, что я обижаю их своим отказом.

Неспешно мы обходим библиотечные залы, на стенах всё ещё зияют незаделанные отверстия от осколков.

– Ох, как много книг пострадало! – говорит Лидия Васильевна. – Мы решили не списывать их. Сделали большой стенд, собрали на него растерзанные осколками тома и назвали: «Раненые книги». Пусть посетители видят, во что стреляют фашисты.

Беглым взглядом пробегаю по стеллажам, ища среди «раненых» свои книги. Не нахожу. И это почему-то вызывает у меня сожаление.

– Александр Николаевич, а давайте мы завтра соберём наших читателей и, как в старые времена, сделаем встречу с вами, – неожиданно предлагает она.

– До того ли им… – смущаюсь я.

– Что вы! Людям так важно почувствовать, что Россия нас не оставила, Россия с нами!..

Утром следующего дня, прежде чем идти в библиотеку, где на полдень назначена встреча, останавливаюсь у Областной администрации. Здесь вдоль стены длинный стенд с портретами, перечёркнутыми чёрными траурными лентами. Сверху большими буквами написано: «Они погибли за ЛНР». Ищу глазами знакомые лица. Вот и фото Бэтмена. Постоял с минуту, качнул головой.

– Что-то не так? – спрашивает с вызовом дежурящий у входа милиционер, видимо давно наблюдавший за мной.

– Да нет, всё так… – говорю я. – Было бы странным, если б я не нашёл его на этой доске…

С минуту постояв в раздумье и чтоб скоротать время, решил завернуть на Центральный рынок. В четырнадцатом году ему сильно досталось, – после обстрелов сгорели практически все павильоны. Сейчас здесь идут работы. Многие киоски отстроены заново и в них вовсю идёт торговля, много временных палаток, но есть и обугленные руины, на которые так и не нашлось хозяев.

Впереди, метрах в десяти от меня, нескладно скроенный долговязый человек, одетый в замызганный камуфляж, катит перед собой тачку с инструментами. Даже со спины фигура его показалась знакомой мне.

– Поберегись! Поберегись!.. – маневрируя тачкой между людей, трубным голосом кричит он.

– Ёж! – окликаю я.

Ёж на мгновение замер, отпустив тачку, и оглянулся.

– Ёж, как я рад тебя видеть! – приближаясь к нему, говорю я.

Ёж обнимает меня, произносит смущённо:

– Вот, подрабатываю тут на кусок хлеба…

– А Уж? Уж тоже здесь?..

– Так убили Ужа… Колыван, падла… Уж с Котом в сопровождении Бэтмена были. Всех пожгли термобарами… Колыван свидетелей не оставляет. Так-то… А я теперь вот…

Некоторое время молчим. Ёж не знает, что добавить на эту тему, а я не знаю, что сказать на его слова.

– А я Жеку ищу, – говорю я. – Он адрес сменил, а старые телефоны уже не работают…

– А чего его искать? Здесь он! – воскликнул Ёж

– Где «здесь»?!

– Да вон… Вон на том выходе павильон… Людка его собачьим кормом торгует, и он там недалеко околачивается. Таксует…

Людмилу отыскал быстро, у неё своя торговая точка «Всё для собак и кошек».

– А Жека где? – спрашиваю я.

– Делает вид, что работает, – смеётся она.

Высунувшись в проход, кричит в край павильона:

– Катя-я! Позови Женьку, тут для него сурприз!..

Вразвалку, заметно хромая, идёт по торговым рядам Жека. Увидев меня, почти побежал.

– О, как чего попросишь, так у него нога болит, еле чухается, а тут хвост задрал, – хоть бы людей не потоптал! – смеётся Людмила.

Словно стальными обручами опоясывают меня Жекины ручищи.

– Вот ты где… – освобождаясь из его объятий, произношу я. – А я думал, ты…

– Генерал? – смеётся Жека. – А я тут среди кошачьих кормов и собачьих ошейников и есть подлинный генерал! Глядите тут у меня, бабы!.. – потрясает своим кулачищем.

Но бабы только смеются.

– Я вижу у тебя всё нормально… – взглянув на Людмилу, говорю я. – Это главное…

– Нормально… На хромой ноге далеко не ускачет, – смеётся Людмила.

Неожиданно появился Кубанéц.

– А я иду на работу, Ежа встретил… – говорит он. – Сразу сюда, пока не разбежались…

– И где ж ты работаешь? – насмешливо спрашивает Жека.

– В автомастерской в Цыганском Яру, слесарем, – не замечая Жекиных подковырок, отвечает тот.

– Надо ж, – руки-крюки и туда ж, автослесарь… В Цыганском Яру разе может быть чего путнего?..

– Ладно, не выпендривайся, – примиряюще говорит Кубанéц. – Пригоняй свою машинёнку – подшаманим. А то не успеешь с Камброда выехать, тебя по грохоту в центре распознают…

– «Шаманщики»… – ворчит Жека. – Было бы из чего, и сам подшаманю…

– А у тебя как с работой? – спрашиваю я.

– А-а, – машет рукой Жека. – Какая сейчас работа… У кого денег нет – пешком ходят, а у кого есть деньги – в мою машинёнку не сядут…

– Так дураков сейчас мало садиться с тобой, – переходит в атаку Кубанéц.

– Это чего ж?

– Привычка, Жека – вторая натура. От неё не уйдёшь.

– Не понял…

– А чего понимать тут… Саня, тебе приходилось с ним уходить от погони?

– Случалось… – машинально трогая голову, смеюсь я.

– Так он таким же манером и по Луганску сейчас гоняет! Как будто под бомбёжкой и от погони… С ним если кто и проедет, – на всю жизнь заречётся ещё садиться и другим закажет…

– Дороги плохие после войны. Яма на яме… – оправдывается Жека.

– Ямы – твоя стихия, Жека. Тебе сейчас постели ровную дорогу, ты ж не будешь знать, как по ней тронуться.

– Завидуешь ты мне, Кубанéц, вот и буровишь тут что попадя…

– Вот даёт! Чему ж мне завидовать, твоей кривой ноге?

– Зато меня девки любят, – не таясь Людмилы, хохочет Жека. – Какую ни подвезу – замуж предлагают…

– Брешут, Женька! – слыша наш разговор, смеются торговки.

– Ясный пень – брешут… – соглашается Жека. – Им лишь бы кого с путя сбить, а там… А я ж, знаете, человек доверчивый, добрый, на какую ни гляну – жалко… Вот и пользуются…

– Не копи грехи, Жека, помни, как Носач наставлял…

– Так я и не коплю, на каждой службе исповедуюсь, не то что ты…

– Бедный Никодим…

– Что я дурак на одного Никодима всё сваливать? Сегодня Сергию исповедаюсь, завтра – Антонию, послезавтра отцу Михаилу… Пока до Никодима дойдёт – и хвалиться уж нечем. Да, можно ещё и к Носачу… Сань, ты знаешь, что Носач в монастырь ушёл? Да! Теперь он уже не Носач – Спиридон! Если вдруг накуролесишь чего, можно к нему. Он по старой памяти похлопочет пред Господом.

– Люд, – окликает Кубанéц. – Ты слышишь, что он буровит?

– А-а, – равнодушно машет она рукой. – Кабы было чего, то б не хвалился…

– Ну а ты как?.. – спрашиваю Кубанца́.

– Он тоже захромылял, – смеётся Жека.

– Прибился к берегу, Сань, – словно винясь, ответил Кубанéц. – Первую мою помнишь?.. Пока я по чужим базам на короткую ногу прихрамывал, – тут уж дочь подросла… Хватит, показаковал…

– Так здорово!

– Нормально… Работа вот… Ты, Жек, не тяни с ремонтом. Рассыплется – что будешь делать?..

– В чермет сдам и коз заведу, – уверенно говорит тот. – Слышь, Люд, коз…

– Заводи, – соглашается та с равнодушным спокойствием.

– Сань, ты в этом деле хорошо рубишь. Какая из коз самая-самая?..

– Красивая? – смеюсь я.

– Хватит мне красивой Людки. Самая удойная?..

– Заанненских заводи, – советую я. – Пять литров дают…

– Слышь, Люд, пять литров!..

– Флаг тебе в руки, богатей!..

– Ты уже знаешь за Бэтмена?.. – меняет разговор Жека.

– Так, в общих чертах…

– В общем, накопал он что-то на Колывана, а на другой день тот Вагнера подтянул, и нет Бэтмена и шестерых пацанов, сопровождавших его… А через день очередь Бармалею пришла… Вот так…

– Людка говорит, что он умер…

– Людке легче так думать… Короче, нет ГБР… Пластун со своей ротой к Мозговому ушёл. Я со своей… А в мае и Мозгового… И вот теперь я… Сыняка вернулся?

– Да, вышли с Пластуном…

– Всех, кто заварил это дело и стоял за него, – вычистили от командиров до рядовых. До Дебальцева ещё нужны были, а потом…

– За что ж такая немилость?

– Одни много знали, другие волю почуяли… Сейчас вот набрали себе покладистых да послушных, из тех, кто, когда мы воевали, из-за занавески выглянуть боялся. А теперь!.. А что им, – боёв нет, зарплату платят… Мы-то воевали за харчи да за совесть. Тогда предложи нам зарплату – ещё б и обиделись. Родную мать негоже за деньги защищать… А эти… Сейчас самое их время! А как, не дай бог, по новой начнётся? Дёрнут опять за свои занавески, – придётся нам, хромоногим, сызнава вылазить…

Я вижу, как закипает его обида, и спешу поменять разговор.

– За Кудина знаешь? – спрашиваю я.

– Я этого Блажеёнка… Освободим Станицу – лично повешу… – всё ещё кипит Жека. – И ты, Атаман, гляди у меня… – грозно говорит он. – Знаю я тебя, добренького… Попадётся тебе – пристукнешь его втихоря и шито-крыто. Кому от этого счастье? А я Блажеёнка на самом красивом столбе повешу, – обещает он. – Лично. Пусть потом судят…

– Опять ты про это… – морщится Кубанéц. – Были ж хорошие темы – козы, бабы, так нет, опять про войну…

– Для казака что война, что бабы – едино. Где бабы, там и война. Так, Люд? – взглянул на жену Жека.

– Так-так… – начинает уж злиться та. – «Повоюй» мне ещё трошки, – я тебе не бандеровцы – три ноги разом укорочу!..

– Слыхал? А ты говоришь «бабы»… Да они ещё хуже войны…

– Ты б с Сани пример брал, – с назиданием говорит Людмила. – Он жену любит…

– «Любит»… А ты думаешь, он чего сюда приехал, со мной повидаться?..

– А ты думаешь, на твоих щедриголок поглядеть?..

– Ладно, пошёл… – говорит Кубанéц. – Пока вы тут состязаться будете, я на работу уже опоздал…

Скоро Кубанéц убежал в свою мастерскую. Солнце приближалось к зениту, и я стал поглядывать на часы.

– Что, на свиданку опаздываешь? – смеётся Жека.

– Ну, типа того… В полдень у меня встреча в библиотеке.

– Подвезти?

– Не надо. Тут идти-то… Может, вместе?

– Ты там в своей книжке, небось, и обо мне набрехал?

– И о тебе…

– Не, не пойду. Я о себе все брехни знаю. Потаксую ещё…

Вышли из павильона, обнялись. Жека пошёл к своей машине, я – вдоль вытянувшейся барахолки, к библиотеке.

– Сань!.. – вдруг окликнул он.

Я обернулся.

– Ты там это… Всё описал?.. А то Людка у меня любительница романов. Прочтёт – мне кранты…

– Нет, там другая тема… – усмехаюсь я. – Людмилу не потревожит.

– А-а-а, ну тогда в самом деле неинтересно, – махнул он рукой.

* * *

На Пасху у церкви собирается много народу. В храме не протолкнуться, но ещё больше тех, кто, разложив в круг свои куличи, сало, разноцветные яйца, ждёт во дворе их освящения.

Бодрым шагом идёт к храму тётка Васятка, за нею, едва поспевая, семенит внук.

– Христос Воскресе, Сашка, – кланяется она.

– Воистину Воскрес! – отвечаю я. – Хорошо выглядишь, тетка Васятка.

– Так мне и положено хорошо выглядеть. Мне хворать нельзя, кто его без меня поднимет?.. – кивая на внука, говорит она.

Присев на корточки, достаю припасённые к празднику сладости.

– Митрий Власович? – передавая кулёк с конфетами, спрашиваю я.

Митрий, принимая угощение, согласно кивает. Я же пытаюсь найти в нём знакомые Натахины черты.

– Подлинный Кудинёнок, – угадав мои мысли, говорит Васятка. – Бывало, начну его за какую-нибудь беду трепать, – сроду не заплачет, глянет с-под лоба, аж оторопь возьмёт – Кудин… Эх Кудин-Кудин, погубил он мою Натаху… – со слезами в голосе добавляет она.

Я молчу, не спорю.

«Хорошо хоть не знает, что это я переводил её…» – думаю я.

– На тебя, Сашка, не держу сердца, – неожиданно, словно услышав, о чём я подумал, говорит Васятка. – Натаха и без тебя до него б сбегла. Она ж за Кудином, как собачонка, куда он – и она следом…

– Ну, пошли? – дёргает за руку Митрия. – Если благополучно достоишь службу, святой Николай шоколадку тебе подарит, – обещает она.

Но лишь сделав шаг, оборачивается и говорит уже тихо, почти шёпотом:

– Сашка, обещай, что отыщешь её, – всхлипывает она. – Хоть косточки её отыскать… Ты если пообещаешь – сдержишь…

Я не знаю, как обещать ей. Одно только понятно, что отказать в этом нельзя, поэтому молча киваю.

– Не нынче, как угомонится – тогда… – добавляет Васятка.

Снова киваю.

Опираясь на палочку, мелкими шаркающими шажками медленно движется к храму седой старичок, в котором трудно узнать прежнего бригадира Зынченко.

– Христос Воскресе, Ляксандер, – всхлипывающим голосом произносит овдовевший старик, и по щеке его, путаясь в щетине, ползёт слезинка.

– Воистину Воскрес, Пётр Иванович! – целуя его в мокрую колючую щёку, отвечаю я.

– А я ось, пасочки посвятить прийшов… Раньше Люба пиде, и службу видстоит, и посвятит, а зараз я не выстою – упаду… – борясь с одышкой, говорит он прерывистым голосом.

– А как насчёт ста грамм, – разговеться? – пробую перевести мрачный разговор на шутку.

– Ни-и-и-и, – мотает головой Зынченко. – Ты ж мэне, Ляксандр, знаешь… Боже упаси. В прежнее время Люба мэнэ спасала, а топерь хто?..

– Людмилу в Луганске видел, – перевожу на другое наш разговор.

– Знаю. Вона звонила. Кажен день звоне, поддержуе духом… Тоже беда… А як ты, Лександр, як Торя твоя?

– Виктория? Слава Богу. Вон, на хоре поёт…

– Славная бабочка, жалий её…

– Жалею…

– От я схоронив свою Любу, – не мило житы топерь. Одын як сирота… Жалей, не забижай…

– Её «забидишь» – казачка.

– Ото и добре. Хай вона верховодит. Бывало, Люба за мэне як возмется… А я и не брыкаюсь, со всим соглашусь… Хоть потим и по своему все зроблю…

Пошатываясь, часто останавливаясь, чтоб перевести дыхание, тяжело идёт к храму тётка Полина. В последнее время она сильно сдала, как и Зынченко.

– Христос Воскрес, тёть Полина… – окликаю я.

– Воистину… – тяжело вздыхает она.

– Как здоровье, тёть Полина?..

– Эх, Сашка… Здоровье… Лучше уже не будет…

Каждый раз при встрече с ней необъяснимое чувство вины гложет мою душу. Я жду от неё главного вопроса, но она молчит. Вместо этого вдруг говорит совсем о другом, и губы её кривятся в грустной улыбке:

– А помнишь, Сашка, как пеночки на варенье снимали?..

– Помню, тётя Полина…

Она вздыхает и, подняв голову, долго смотрит на церковный купол.

– Тёть Поля… Мы опоздали… Когда приехали, Кудин уже умер в больнице… – неожиданно для себя самого вру я.

И тут же пожалел:

«Зачем я лгу? Она ведь всё узнает… А может быть и знает уже…»

– Чего ж мёртвого не вывезли?.. – строго сказала она и, пошатываясь, побрела к храму.

Вот, извещая о том, что Христос воскрес, полился над хутором праздничный благовест. Сладко пахнет весенней прелью и молодою травой; на свисающих нежно-оранжевых серёжках клёна покачиваются пчёлы. Вокруг счастливые лица, радостный смех. Кто-то обнимает меня, целует, дарит мне куличи… А мне почему-то хочется плакать.

В минуты, когда от усталости зашумит в висках, немеет в груди и ноги, налившись свинцом, врастают в землю, мне вспоминается старая картина из какой-то утраченной жизни: лето, жара, раскалённый сыпучий песок, Белая Горка, дорога, которой, кажется, нет конца… На дороге старуха, навьюченная поклажей, и маленький мальчик, также несущий своё небольшое бремя. Обгоняя их, быстро несётся по горячим пескам тень птицы, теряется где-то далеко, где у земли колышется знойный воздух. Старуха, приложив ладонь к глазам, смотрит вверх.

– Коршун, – произносит она сама себе и идёт дальше.

Мальчик тоже задирает вверх голову, смотрит в яркое небо, но яростное солнце слепит его, и он ничего не видит. Жгучий песок засыпается в его маленькие сандалии, плывут перед глазами оранжевые круги, вязнут, спотыкаются ноги, а старуха всё дальше, дальше… Хочется бросить свою мелкую поклажу, упасть в какую-то тень и громко плакать о своём великом несчастье.

– На большом пути и малая ноша – тяжесть… – не оборачиваясь, произносит старуха. И тут же, как бы рассуждая сама с собой, добавляет: – Другой бы сейчас плюхнулся б на жопу, сучил бы ножонками и скуглил бы, как кутёнок. А Сашка нет! Сашка терпит… Сашка казак… Казаки не сдаются…

Вдохнув горячий воздух и перебарывая накатившийся к горлу ком, мальчик плотно сжимает губы и упрямо идёт вперёд.

* * *

Стихли церковные колокола. Весенний воздух густ и звучен, и мне хорошо слышно, как идущие далеко позади старушки хрипловатыми дребезжащими голосами поют древнюю пасхальную песнь. Я не знаю её слов, – знаком лишь многократно повторяемый припев:

Взяв меня за руку, рядом со мной идёт моя женщина.

– Почему ты плачешь? – спрашивает она.

– Я не плачу, – отвечаю ей. – Это яркий свет режет глаза…

– Зачем ты смотришь на него?

Я молча пожимаю плечами и вновь поднимаю взгляд к небу. Как и прежде, кружа над Логачёвой левадой, верещат кобчики. Где-то там, в недоступной вышине, между светом и тьмою, парит и моя израненная душа, с грустью перелистывает страницы моей грешной жизни. Скоро ледяной ветер подхватит и унесёт их в бездну за край земли, и никому они уже не будут интересны.