В июле пала Станица, и война подкатилась к моему дому. От близких разрывов в окнах лопнули стёкла, я не спешу их менять и только лишь скрепляю скотчем.

За Деркулом, всего лишь в сотне метров, хищно посматривая в нашу сторону, ходят бойцы нацбатальонов. Каждый вечер они подходят к вагончику своих пограничников и из пулемётов расстреливают вагончик нашего погранпоста. Российские пограничники давно окопались и находятся в блиндажах, прикрытых бетонными блоками и мешками с песком. Нацикам очень хочется, чтоб они ответили и расстреляли украинских пограничников, но наши молчат. Под горой, в полукилометре от меня, ВСУшники вкопали три танка, кажется, их стволы смотрят точно в моё окно. Под моим домом небольшой забетонированный погреб. Виктория давно занесла сюда матрас, одеяло, свечи и несколько пятилитровых бутылей воды. В случае обстрела сюда можно будет спуститься с детьми.

– Если успеем… – говорю я.

Отстегнув магазин на десять патронов, тщательно смазываю все механизмы «Сайги».

– Научи меня, – просит Виктория. – если с тобой что-то случится – я должна знать… Это что?

– Это газовый регулятор. Его можешь не трогать, он уже выставлен…

– А это?

– Это предохранитель. При стрельбе переводишь сюда. На, попробуй… Самое сложное – вставить магазин. Сначала вводишь передний зацеп, потом вставляешь… Нет, не так… Смотри…

– А зачем отцепил ремень?

– Мы ж не на охоте. Здесь он будет только мешать…

Виктория терпеливо разбирает и собирает оружие, целится холостыми патронами, нажимает на курок.

Я тяжело вздыхаю.

– Не так?

– Нажимаешь на выдохе и нежно-нежно…

Всё в её руках делается медленно и неуклюже.

– Нет, никуда не годится, – говорю я.

Но она не хочет сдаваться, – раз за разом упрямо вскидывает ствол.

– Сейчас лучше?

– Лучше… Плохая затея.

– Почему? Я могу уже быстро. Вот, посмотри!

– В лучшем случае ты успеешь выстрелить только один раз…

– Но один раз я всё же успею!..

Молчу. Отчётливо понимаю: нет, она не успеет выстрелить. Мы живём вместе почти тридцать лет, и я её слишком хорошо знаю… Это я могу хладнокровно поджидать в засаде врага, и в нужный момент молча нажать на спусковой крючок. Она так не сможет, – обязательно выйдет навстречу, окликнет, предложит убраться… Нет, она не успеет выстрелить…

– Плохая затея, – повторяю я и забираю из её рук карабин. – Если что, кто-то из нас должен остаться живым… Заберёшь детей и уведёшь по ручью в хутор. По ручью они не пойдут…

…Утром вновь приехал «Майор». Сели под виноградником и какое-то время разговаривали о посторонней ерунде. Это его манера начинать издалека, а то и вовсе говорить о вещах далёких и маловажных. Но я не тороплю события, жду, когда он сам перейдёт к намеченной теме.

– Может, ты в чём-то нуждаешься? – спрашивает он.

Я понимаю, он приехал не за тем, чтоб узнать, в чём я нуждаюсь.

– Может, продуктов подкинуть? – предлагает он.

«Главное, вовремя предлагает… – усмехаюсь я. – Когда в доме было полно народа и нужно было перед переходом всех накормить, молчал. А теперь, когда пала Станица и «окно» моё захлопнуто – вспомнил…»

– Нет, у нас всё есть, – говорю я. – Другая беда…

– Что? – «Майор» заинтересованно вскидывает голову.

– Ты ж видишь, по той стороне «айдаровцы» в открытую шлындают. Что им стоит перейти Деркул… Две минуты, – и у моего дома… А у меня патронов на пять минут боя…

– Пять минут боя – много, – говорит «Майор». – Продержись три минуты, и подойдут наши…

«Значит, патронов не даст…» – понимаю я.

– Как думаешь, какие перспективы у Бэтмена? – неожиданно спрашивает «Майор».

– Бэтмен неглупый, твёрдый, волевой, прямой человек… – недоумённо пожав плечами, говорю я.

– «Прямой» и «неглупый» не всегда сочетаются, – усмехнулся «Майор».

Отчего-то этот комментарий «Майора» показался для меня обидным, и я не стал с ним церемониться:

– Ну, это, видимо, в вашей конторе не сочетаются, а там эти слова в ладу, потому и люди за ним идут, – сказал с вызовом, резко.

«Майор» не обиделся, во всяком случае никаких признаков огорчения не отобразило его лицо.

– Это я так, ради прибамбаса… – улыбнулся он. – На самом деле мы очень заинтересованы задать ему ряд вопросов, но…

«Сейчас расскажет, что выезжать на место, по определённым причинам, ему не положено, и было бы очень хорошо, если б…» – угадываю я ход его мыслей.

– Когда выезжать? – прерываю его вопросом.

– Ну, сегодня созвонишься с Бэтменом, предупредишь о приезде… Без всяких деталей… А утром… Вот это письмо с вопросами к нему, – сказал он, подавая незапечатанный конверт.

«Надо ж, какой прозорливый! – внутренне усмехаюсь я. – Заранее догадался, что я соглашусь, и на этот случай даже письмишко приготовил…»

Я хотел запечатать конверт, «Майор» остановил.

– Не надо, – сказал он. – Ознакомься и по возможности запомни вопросы. Там дорога кишит ДРГ. Нарвёшься – постарайся его уничтожить. Секретного в нём ничего нет, но оно может тебя скомпрометировать. Твоё алиби – едешь к матери. Мать ведь в Луганске?..

– В Луганске… Хотя для меня, после всего… это уже не алиби…

– Ну, хоть какое-то… В случае необходимости на мой телефон не звони. Вот на этот – Лена.

– Хочешь перед женой скомпрометировать? – пробую шутить я.

– «Лена» девушка целомудренная – не скомпрометирует, – обещает «Майор». – Утром я у тебя. Доставлю до Северного.

– Паспорт?

– Как хочешь… Пропустят тебя без паспорта, а там и без метрик тебя знают и те и другие… Прямо сейчас прочитай «письмо». Возникнут вопросы – скажешь.

Достаю из конверта лист, на обеих сторонах которого под номерами вопросы, многие из которых меня смутили.

– Ну? – внимательно изучая моё лицо, спросил «Майор».

Я пожал плечами.

– Тут есть такие, на которые я бы не отвечал. Дело Бэтмена… Я передам…

Вечером позвонил Бэтмену:

– Завтра еду к тебе. Надо…

– Хорошо. Пришлю за тобой, – просто сказал он, и мне показалось, что он о моём приезде уже знает.

Жека перезвонил сам:

– Саня, завтра Бэтмен посылает меня за тобой на Северный. Но сначала заедь со своим… «другом» к Бармалею. Его резиденция на турбазе. В Гундоровке переедите мост, второй светофор направо и до Донца. Там не заблудишься… Бармалей очень просил… Будет ждать…

То, что Бармалей находится на турбазе, я знал. Через него шла вся гуманитарка, и он организовывал вывоз и доставку в больницы раненых. Последний раз я видел его год назад, в Станице, и больше мы не пересекались.

В Гундоровке, едва мы переехали мост, «Майор» свернул вправо.

– Этой дорогой на турбазу ближе, – пояснил он.

«Если он знает, что нам нужно к Бармалею, значит меня “слушают”», – досадуя, догадался я.

– Ты ж хотел повидать Бармалея?

– Откуда ты знаешь, чего я хотел?..

– Так мы ж вчера договаривались! – совершенно искренне ответил он.

– А-а-а, ну раз договаривались… – не стал я развивать тему, но гаденький осадок на душе остался.

В своём названии турбаза имела лишь порядковый номер. На её территории всё было ухожено: чистые асфальтированные дорожки, опрятные, словно вчера выкрашенные, деревянные здания. Ни музыки, ни людских голосов – пусто и тихо. Остановились у самого большого деревянного здания, стоящего на берегу Донца. От реки отделял лишь длинный решётчатый парапет, в промежутках которого были видны сбегающие к воде каменные ступени. У самого здания в тени навеса длинный деревянный стол, вдоль которого стояли добротные лавки с массивными спинками.

Из здания вышел высокий, совершенно седой, болезненно худой человек. Бескровные, землистого цвета щёки, восковой лоб. На сером лице живыми были только его глаза и шевельнувшиеся в улыбке белесые губы. Он решительно шагнул ко мне, обнял, стиснул довольно ещё крепкими руками, и только тут я осознал, что это и есть Бармалей, вернее то, что от него осталось – четверть былого Бармалея.

Отстранившись, Бармалей развёл руки, произнёс виновато:

– Вот так вот… Бывает и хуже, но реже… Хорошо, что приехали. Я ждал…

Жестом руки он пригласил нас к столу.

– Чай? Кофе?..

– Можно и водки! – наконец, приходя в себя, смеюсь я.

– Есть и водка… Но ты ж сейчас к Бэтмену…

– Да это я так… к слову… – смутившись своей глупой шутке, улыбаюсь в ответ. – Сейчас не до водки…

Бармалей принёс кипяток, сахар, заварку. Себе отдельно заварил какие-то травы, от которых исходил отвратительно-приторный запах резеды.

Мы сидим за столом, пьём чай, разговариваем о будничных посторонних вещах.

– Что там в хуторе?

– На прошлой неделе у Мёртвого хутора Чегевара расстрелял колонну с поляками, – рассказываю я. – Только всё стихло, – хуторская пацанва лет четырнадцати-пятнадцати – через Деркул и туда. Набрали оружия и домой. На другой день решили испытать в деле свои трофеи. Вышли в лес, расставили мишени и давай молотить. Хорошо грибников не было… За этим их и накрыли, – киваю на «Майора», который до сей поры не произнёс ни слова.

– Спрашиваем: «Откуда оружие?» – наконец вступает и он в разговор. – «Оттуда… У мертвых забрали…» – «И что ж, вам не страшно было?» – «А чего их бояться, они ж мёртвые…» Вот такая сейчас детвора!..

Я хочу узнать о Кудине. «Если он общался с Людмилой, то должен знать…» – думаю я, но Бармалей до сих пор не виделся с ней.

– С Людмилой две недели нет связи, – говорит он. – Значит, ещё в Станице…

Склонившись над горячим чаем, тайком поглядываю на Бармалея. Понимаю: смертельно болен, но спросить об этом считаю бестактным.

– У меня разговор к вам… – подняв на «Майора» взгляд, наконец, говорит Бармалей.

– Тет-а-тет? – отодвинув чай, произнёс он.

– Нет, Саня тоже должен всё знать…

Собираясь с мыслями, Бармалей некоторое время молчал, потом заговорил:

– Ну, сфера моей деятельности вам известна… Переправа раненых, двухсотых… Гуманитарка, которая идёт из всей России…

Он вновь замолчал и вновь некоторое время обдумывал, как приступить к главному.

– Мне это всё известно, – сказал «Майор». – Возникли какие-то сложности?

– Возникли… Завёлся тут у нас один жук-короед, подгребает всё под себя. Колыван… Умеет же наш народ прилепить точную кликуху!..

– Я понимаю, о ком речь.

– Знаю, у вас там ему благоволят…

– Я, как ты догадываешься, не влияю на благоволителей. Они там, – «Майор» ткнул пальцем в небо. – А мы тут… – плюнул себе под ноги. – И что у тебя с этим Колываном?

– Гуманитарка, как понимаешь, – золотое дно, – так же перешёл на «ты» Бармалей. – Контроля практически никакого – надежда только на совесть…

– Я понял, – сказал «Майор». – Хочет все гуманитарные потоки переключить на себя. Для этого нужен ты, чтоб, не оприходуя, направлял на него, как целевую… Прессует?

– Не то слово… И мытьём, и катаньем, и лестью, и угрозами…

– Бэтмену говорил?

– Говорил… Тому нужны веские основания. «Соглашайся на все условия, – говорит. – Когда начнёте переправлять – сообщишь. Возьмём с поличным, на том и покончим с этим делом».

– Ну, так в чём дело?

– Дело за тем, что я практически должен отработать в паре с этой гнидой.

– Ну, так Бэтмен всё знает!

– Бэтмена, может, завтра убьют, а мне с этой кляксой на роже жить… может не долго, и отмыть не успею…

– Тебе б сейчас не об этом думать… – неожиданно произнёс «Майор».

– О чём?! – вскинул голову Бармалей.

Некоторое время «Майор» раздумывал, потом сказал:

– Ты меня извини за прямой вопрос. Почему не лечишься?

– Да вот, как-то… – Бармалей поскучнел и недоговорил.

– Думаешь, незаменимый?

– Да нет, заменят, конечно… Незаменимых нет…

– Сдавай дела. Я тебя хоть сегодня в ростовский госпиталь пристрою. Сидишь на одних травках тут…

– Да поздно уж… – мрачно произнёс Бармалей. – Людмила меня два года пилила, но у нас, знаешь, две стадии болезни: «фигня» и «фигнец». С «фигнёй» по больницам ездить не принято, а «фигнец» не лечится… Поздно…

Зазвонил телефон.

– Да, Женя, – сказал Бармалей. – Сейчас будет…

– Это Жека, – кивнул мне. – Ждёт на Северном…

Встали, обнялись. Долго, словно прощаясь навсегда, не разнимали рук.

– Саня, ты всё слышал… – возвышаясь надо мной, шептал мне в голову Бармалей. – Скажи Бэтмену, пусть не медлит. Колыван всех под себя подомнёт, по трупам пойдёт…

– Скажу… – отпуская Бармалея, обещаю я.

– По Колывану я доложу, а там… – словно извиняясь, «Майор» развёл руки.

– Да я не в обиде… – сказал Бармалей, и мы пошли к машине.

* * *

На Северном Жека ждал меня на трофейном УАЗе, с таким же клеймом «СБУ», как и на прежнем, только довольно потрёпанном.

– Как тебе Бэтмен тачаночку подогнал? – смеётся он.

– Бывалая… – с уважением киваю на помятый бок.

– Ну… – напутственно поднимает руку «Майор».

– Я не один… – говорит Жека и кивает на подходящего к нам высокого мужчину лет сорока.

Закинув под мышку автомат, тот обнимает меня, как старого знакомого. На его худощавом лице двухнедельная щетина, сквозь которую проступают грязные потёки давно не смываемого пота. Весело поблёскивающие серые глаза кажутся чужеродными на этом лице.

– Это Абхаз, – представил Жека. – Командир Северного блокпоста.

Было видно, что Абхаз подошёл неспроста, – наверняка имел какие-то вопросы к «Майору».

– Почему не брит, командир? – опережая его, неожиданно спросил «Майор». – Через вас тысячи людей проходят, смотрят на вас. Вы же лицо Республики…

– Да… То нечем, то некогда… – смутился Абхаз.

– Дать свой станок?

– Не надо… Всё есть. Замотался…

– Присядем ко мне в машину, есть разговор, – уже мягче сказал «Майор» и кивнул на свою иномарку.

Прежде чем залезть с Жекой на заднее сиденье, Абхаз смущённо оббил с себя пыль.

Из своей папочки «Майор» достал лист бумаги, подал Абхазу, и я, только лишь взглянув краем глаза, угадал: «Точно такие ж вопросы, как и в моём “письме”».

– Ознакомьтесь. Будет хорошо, если ответите по этим пунктам, – быстро передвигая по листу указательный палец, и останавливаясь на нужных местах, сказал он.

Некоторое время Абхаз и Жека, вертя в руках лист, изучали поставленные вопросы.

– Я могу ответить только на этот, этот и этот… – тыча чёрным пальцем в лист, наконец, произнёс Абхаз.

Жека промолчал.

– Прекрасно! – сказал «Майор» и подал Абхазу свой блокнот и ручку. – Можете ответить прямо здесь, в моём блокноте.

Абхаз вновь перечитывает вопросы «Майора», долго сосредоточенно обдумывает свой ответ. Наконец, тяжело выдохнув, возвращает и вопросы, и так и не замаранный писаниной блокнот.

– Всё равно Бэтмену отвечать на все… – виновато улыбнувшись, говорит он.

– Замечательно! – принимая назад свои бумаги, воскликнул «Майор», словно другого ответа он и не ждал от Абхаза.

– У вас что-то ко мне?..

– Да… Нет, ничего… – видимо передумав, ответил тот.

Блокпост Абхаза в двух километрах от погранперехода Северный. Когда-то здесь была украинская таможня. Высокое, выкрашенное в голубой цвет здание. На всю стену розовое полотнище с ликом Спасителя и надпись: «Нет больше той любви, аще кто положит души свои за други своя». Слева от блокпоста старая пожарная вышка, от которой тянется сеть недавно выкопанных окопов. Где-то вдали били миномёты, слышалась беспорядочная стрельба.

– Через Суходол едь, – говорит Абхаз Жеке. – Там дорога, конечно, убитая и длинней, зато поспокойней…

– Ты меня учишь? – усмехается тот.

– Гляди сам… Укропские ДРГ сегодня под Молодогвардейском четыре машины беженцев расстреляли. Так, ни за что, потехи ради. Не напорись…

Какое-то время едем пустой, совершенно разбитой дорогой, тут и там объезжаем сгоревшие машины беженцев. Знойный ветер колышет рассыпанное у обочин тряпьё. Высоко в небе гудит самолёт. Высунувшись в окно и морщась от яркого света, Жека смотрит ввысь.

– Если всё-таки долбанёт, то без шансов… – буднично говорит он.

Самолёт уходит к Краснодону, и мы видим полосы от выпущенных им ракет, слышим близкие взрывы. По крутому склону Жека съезжает с разбитого асфальта. По грунтовке, идущей вдоль сгоревшего хлебного поля, машина бежит быстрей. В конце поля остановились. Жека осмотрелся.

– Здесь… – кивая на ближнюю балку, из которой поднимался негустой чёрный дым, сказал он.

Свернули к балке, едем без всяких дорог по пылящему пеплом полю.

– Куда? – спросил я.

– Щас глянем… – неопределённо ответил Жека. – Вчера укры хотели по этой балке обойти Абхаза и отрезать от границы. Но у наших тут хрен проскочишь… – добавил он.

Машину оставили на краю балки, пешком спустились вниз. В широкой, невидимой от дороги низине ещё догорала искорёженная огнём и взрывами техника: танки с отброшенными башнями, коробки БТРов, уронившими в землю стволы САУ, остовы «Уралов» и «Градов». Знойный ветер доносит до нас тяжёлый сладковато-тошнотворный запах сгоревших человеческих тел.

– Поехали… – говорю я.

– Чего ты боишься? Тут живых не осталось… – уходя вперёд, говорит Жека.

– Я знаю… Я не боюсь… Поехали, Жека, – зову я.

Некоторое время едем молча.

– Что, жалко? – насмешливо спросил Жека.

– Жалко у пчёлки… – уклончиво отвечаю я.

– А мне жалко… – неожиданно говорит Жека. – Жалко людей, сгоревших в тех машинах, что видел ты на дороге… И этих дураков, которых понагнали сюда на убой, тоже жалко… Всех по-разному… А ты заметил, как подсуетились наши местные партизаны? – сменив тон на весёлый, спросил он. – По балке ни единого ствола – всё подчистили!

Машина бежит по одному лишь Жеке известной пыльной дороге, петляющей по косогорам и выгоревшим ложбинам.

– О Кудине что-нибудь слышно? – спрашиваю я.

Жека отрицательно качает головой.

– Людка всё ещё там… А за Носача знаешь? – спросил он.

– А что с ним?..

– Значит, не знаешь… Марию убили.

С Марией Носач прожил около тридцати лет. Две взрослых дочери выдали замуж. За старшую, Надежду, живущую в Ростове, Носач был доволен, часто упоминал её в разговоре: «За Надюху спокоен, – говорил он. – Надюха за казака вышла! А вот стрекоза Ленка нашла себе винницкого хохла…» Здесь Носач обычно вздыхал: «Она там уже и не Елена, а Олэна… Внучка Оксанка подрастает. В Станице была – балакает так, что не всё от неё поймёшь». – «На всё Божий промысел, – успокаивала Мария. – Как Господь управит – тому и быть». – «Пропала фамилия…» – «Так и моя фамилия в своё время “пропала”, – возражала Мария. – Такова доля… “Прилепится жена к мужу, и будет одна плоть” – куда ж от этого деться. У нас сейчас одна забота – молиться о них…»

«Теперь на одну молитвенницу меньше стало», – с горечью думаю я и вспоминаю, как когда-то на свадьбе клала она свою русую головку на руку Носача и при этом умудрялась смотреть в его доброе широкое лицо.

– Поначалу, вроде, всё нормально было, – рассказывает Жека. – переправил её Носач за Донец, сам занимается эвакуацией станишан, а она вдруг встосковала, и пока суматоха – назад, в Станицу. Кинулся Носач вечером – нет её. Давай звонить, а она дома уже, и давай Носачу причины придумывать. Она ведь сколько лет в церковном хоре Станицы пела. Как, мол, я брошу хор. – «У Никодима петь будешь». – «У Никодима есть кому петь, а тут без меня всё рухнет…» Была и другая причина: «Куда в белый свет лететь, нужно кому-то и дом сберегать, – говорила она. – А то “освободители” придут – по кирпичам всё растянут…» – «Ну раз так, – говорит Носач, – тогда и я сейчас приеду!» Испугалась она за него, тут же наобещала, что утром же придёт. А утром, чуть свет… Первый прилёт сто двадцатой – дом в щебень, – вздохнул Жека. – Веришь, что случайно прилетело?.. Навёл кто-то… Собрала родня в гробик всё, что от неё осталось, несут по старому мосту через Донец, а Носач ничего не знает, встречать выехал. Видит родню. – «А где ж Маша?» – «Да вот же она…» Никодим отпевал… Похоронили в церковной ограде.

– Вот так вот жёнам мужей не слухать… – через время добавил Жека.

– Где он сейчас? – спросил я.

– Там же, у Никодима…

– Нужно проведать его, поддержать…

– Ему сейчас до лампады наше участие, – неожиданно говорит Жека. – Позавчера с Кубанцόм к нему ездили. Глядим – стоит на коленях посеред храма. Мы к нему подошли, за плечо трогаем: «Носач, Носач…» А он шепчет молитвы, по щекам слёзы бегут… Нас так и не заметил…

Какое-то время едем молча.

– Как думаешь, у Носача «крыша» поехала? – взглянул на меня Жека.

Я промолчал.

У какого-то посёлка вновь выехали на побитый асфальт. «НОВОСВЕТЛОВКА» – прочёл я на указателе, под которым чьей-то рукой было дописано неровными буквами: «русская земля».

– Тут тоже укропские ДРГ шалаются… – доставая с заднего сиденья бронежилет и подавая мне, говорит Жека. – На дверцу повесь…

– Поможет?..

– Всё ж поспокойней… – пожимает плечами.

– Колонну бронетехники сожгли, а ДРГ отловить не можем… – говорю с грустью.

– Колонна что, – вот она вся перед тобой… «Птаха» выпасла, звякнула – и накрыли… А эти на частных машинах ездят. Пойми тут, где беженцы, где они… Здесь побеждает тот, кто первым выстрелит. Вот встретим сейчас их на каком-нибудь драном «москвиче» – у них преимущество.

– Почему?

– Ну, ты ж не будешь стрелять по первой попавшейся машине, может, там беженцы, дети… А они уже знают, кто мы. Для них тут своих нет… Вон в Луганске вторую неделю «хлебовозку» отловить не можем. Раньше б ментов поставили на каждом перекрёстке – и куда б они делись. А сейчас – мёртвый город…

– Что за «хлебовозка»? – спрашиваю я.

– Машина хлебовозка…

– Да это понятно, что не самолёт…

– Сейчас единственный транспорт, который без ограничений ездит – «скорые» и «хлебовозки», – поясняет Жека. – Станут где-нибудь на пустыре, миномёты достали, – пару залпов по жилым кварталам и рынкам – и нет их… Омертвел город, – мало кто из дому высунется. Да и толку высовываться, когда в магазинах и аптеках пусто. На рынках ещё бывает кой что, так они ж, гады, по рынкам и бьют. Только отстреляют, ещё и мы до путя ничего не знаем, а по хохлоящику уже передают: «В Луганске русские террористы обстреляли рынок». И ведь многие верят!

Жека вдруг грустно усмехнулся, взглянул на меня.

– Вот на прошлой неделе приходит к Бэтмену старичок, говорит: «Вы, пан командыр, звынить мене… Не могли б написаты распысочку…» – «Какую распысочку?» – «Та на машины…» – «Какие машины?» – «Так вчора ж ваши хлопци вид вашего имени конфисковали у моих сынив…» Бэтмен всё подразделение на уши ставит – никто никаких машин не брал. А вчера под Лутугино новая «конфискация», и опять от нашего имени… И по посёлкам уже шухер идёт: «Ополченцы у людей машины отжимают»… А ты давай бегай, оправдывайся? И это бы еще куда ни шло – войдут под видом ополченцев в какой-нибудь дом, ограбят, мужика скрутят и на его глазах, под крики «Да здравствует Россия», жену изнасилуют и убьют, а мужика «случайно» живым оставят. Мечется он потом зверем, – готов любого из нас убить. Вот такая вот война, Саня… Вот и жалей их… Наши с ног сбились гонять за ними. Злые, как собаки. Если накроют – в плен брать не будут…

В Луганск въехали со стороны Острой Могилы. Пустая улица, – ни машин, ни пешеходов. Только в разбитых витринах былых супермаркетов мелькнёт и тут же исчезнет чья-то фигура.

– Кому война, кому – мать родна? – кивнув на разбитые магазины, говорю я.

– Всяко бывает… – уклончиво отвечает Жека. – Может для кого, – единственный шанс не сдохнуть с голода.

Вдруг сзади нас с треском шарахнул взрыв.

– Ух. Мать!.. – клюнув лицом к рулю, кричит Жека.

Второй разрыв в сотне метров впереди нас. Падают на дорогу срезанные осколками ветки липы.

«Следующий наш?..» – успеваю подумать я и в ожидании взрыва закрываю глаза.

Не притормаживая, на всём ходу Жека уходит с центральной улицы в какой-то проулок. На колдобинах меня подбрасывает, я бьюсь головой в дверь и начинаю приходить в себя.

– ДРГ?.. – схватившись за ушибленную голову, кричу я.

– Какое там ДРГ… С Аэропорта лупят!.. – орёт Жека и среди домишек частного сектора несётся по непонятной мне дороге.

Все прежние мои навыки, моё звериное чутьё, не раз спасавшее меня на переходах, вдруг стали здесь бесполезными, и я, неожиданно быстро смирившись, покорно ждал, когда невесть откуда прилетит и накроет нас мина. Машина несётся по пустым мёртвым улочкам, мелькают поваленные заборы, пробитые осколками ворота, дома с разбитыми крышами, изуродованные деревья… Но взрывы всё реже и реже, наконец, вовсе стихли. Жека сбавляет ход и уже старается объезжать попадающиеся на пути ямы.

– Что ты там трёшь? Неужто пуля? – кивая на мой набитый лоб, неожиданно хохочет Жека.

– Гуля… – тру кулаком лоб и тоже не могу удержать рвущийся из меня нервный смех. – Пуля набила гулю…

Жека вывел машину из частного сектора, и мы выехали на широкую улицу. Я осмотрелся и, наконец, стал понимать, где мы. Вон вдали здание Машинститута. Сюда прилётов не было. Здесь тихо и мирно, даже небольшая кучка людей стоит у остановки в ожидании редких маршруток.

– А ты говорил «вымерли», – кивая на людей, весело говорю я.

– В «Маше» гуманитарку сегодня давали, – говорит Жека. – Счастливчики, кому досталось…

Сильный взрыв колыхнул землю. Яркая вспышка и чёрный дым скрыли автобусную остановку, Машинститут, улицу… На мгновение, кажется, я ослеп и оглох. Первое, что я увидел – падающие на землю осколки оконных стёкол, и только потом лежащих на асфальте людей. Едва ли не на ходу Жека выскочил из машины.

– Жека, что?! – растерянно кричу я.

Надеясь найти живых, трогаю тёплые окровавленные тела.

– База, база… – вижу у Жекиных губ рацию. Почти ничего не осознавая, слышу его спокойный и от этого ледяной голос. – База, у «Маша» пять человек, – все двухсотые… Хорошо, дождёмся «скорую»…

– Саня, не трогай… Им уже не поможешь… – Жекина рука касается моего плеча.

Зачем-то я поднимаю лежащий у бордюра осколок мины, крепко сжимаю его в ладони. Распрямившись, вижу всех убитых в отдельности: две старухи, молодая женщина, девочка-подросток и хорошо одетый, при галстуке, старичок, рядом с которым очки и кожаный потёртый портфель. Шляпа, должно быть тоже его, лежала далеко от места взрыва.

«Профессор из Машинститута…» – почему-то подумал я.

Меня бил сильный озноб, я едва удерживался на трясущихся ногах, и мне стоило больших усилий расчехлить фотоаппарат. Я уже навёл его на разбросанных взрывом людей, но почему-то в тот момент мне показалось кощунственным фотографировать их, и я не посмел нажать на спусковую кнопку.

Словно в каком-то жутком сне, я вижу посторонние детали и пытаюсь их соединить воедино. Из разодранных кульков высыпается на грязный асфальт сахар и белые зёрна риса, из пробитой бутылки, побулькивая, тихо вытекает масло. Тонкая его струйка, огибая неровности, упирается в густеющий ручеёк крови и, не смешиваясь с ним, течёт рядом.

Тошнота подступила к моему горлу, и мне стало трудно дышать.

– Саня, поехали… – тянет меня за локоть Жека. – Тут уже без нас…

Только сейчас замечаю стоящую рядом «скорую», людей в грязно-голубых халатах… Старший кому-то даёт команду:

– Документы смотрите… Нет документов – телефоны берите… Опознаем по телефону…

База Бэтмена находилась в пустующем студенческом общежитии, штаб в просторном зале, бывшем когда-то «красным уголком». У каждой комнаты на полу вместо коврика украинский флаг, на дверях надпись: «У нас вытирают ноги».

Бэтмена на Базе не было, и это меня обрадовало. Меня по-прежнему трясло и тошнило, и я не хотел, чтоб он это видел. Не раздеваясь, я, свесив ноги, лежал на общажной кровати, и, разжав ладонь, тупо смотрел на найденный мной осколок.

– Ты сфотографировал?.. – спросил Жека.

Отрицательно качаю головой.

– Почему?..

Молча пожимаю плечами.

– Сань, там внизу сейчас ужин. Пойдём…

Не отвечаю, лишь мотаю головой.

Жека берёт из моих рук осколок, словно взвешивая его, легонько подбрасывает на ладони и, возвращая, говорит:

– Сто двадцатый миномёт…

Взвыли сирены, по коридору послышались спешные шаги.

– Воздушная тревога, – говорит Жека. – Могут сейчас прибомбить нас… Нужно спуститься в подвал…

Отмахиваюсь рукой.

Недовольно крякнув, Жека заваливается на свою кровать.

– Если вдруг тихо, я спать не могу, – пробормотал он, и, отвернувшись к стене, неожиданно быстро заснул.

А я ещё долго смотрю на рваный осколок и с изумлением думаю: «Как он, с одного лишь взгляда, смог определить, что это осколок стадвадцатимиллиметровой мины?..»

Поздно, около полуночи, пришли на ночлег три казака-кубанца. Двое заняли свободные койки, третий разместился на широкой полке, приспособленной для отдыха. Казаки уклались быстро, но спать не спешили. Возбуждённо обсуждая последние события, спорили.

– Рухнул фронт, покатился… – слышу глухой баритон за своей головой. – Ямполе позорно про… Северодонецк без боя бросили, думал, в Лисичанске зацепимся – Мозг и оттуда свалил. Покатились до самого Алчевска…

– Сила солому ломит… – сонно проворчал Жека. – Мы тоже Станицу кинули…

– Сравнил Станицу… – гудит баритон. – Станица в ямине, – её по-любому не удержать. А Лисичанск на буграх, там можно стоять сколько хочешь…

– Ты на Мозга не при, – спорит с ним звонкий тенор. – Мозг всё правильно сделал… Укры с Дебальцева в хвост вдарят – вот тебе и котёл. Потом уж с Лисичанска не вырвешься. Будут молотить, пока никого не останется…

– А местные… – вступает в разговор, тот, что на полке. – С нами пошёл лишь каждый двадцатый. На языке все с нами, а как на деле…

– И ладно б бабы… – поддерживает его баритон. – Стоят здоровенные мужики, кричат нам в спину: «Что ж вы, сволочи, бросаете нас? Куда бежите?..» А самим взять оружие…

– Помирать никому не охота… – соглашается тенер. – Легче орать: «Россия-Россия!.. Путин, введи войска!..»

– Будет, как с теми, что в Счастье, – гудит баритон. – Уходили, звали: «Давайте и вы с нами…» Угнулись, помалкивают. А на другой день «Айдар» вошёл: «Всем, во славу Бандере, записаться в батальон!» Опомнились, ломанулись за нами, да поздно – постреляли на переправе… Сколько их побили?..

– Сотню, не меньше…

Под утро я, наконец, крепко уснул, и как уходили кубанцы не слышал. По привычке проснулся рано, лишь алый луч солнца лёг через комнату. Жека, упёршись лбом в стену, громко посапывал.

«На какой бок упал, на том и остался. За ночь не шевельнулся…» – усмехнулся я, окликая его.

– Чего? – сонно отозвался он.

– Жек, как ты определил, что это осколок от стадвадцатимиллиметровой мины?

– Сюда другие не долетают… – позёвывая, просто объяснил он.

Скоро позвонил Бэтмен, не мне – Жеке. Я стою рядом и слышу их разговор:

– На Базе сегодня не буду, – голос Бэтмена. – Возьми с собой кого-нибудь и отвези на Аэропорт ПТУРы, и выстрелы на РПГ. «Клюкву» просили… И скажи Пластуну, что менять их некем, – пусть держатся…

– Понял, Саныч, – отвечает Жека. – Тут Атаман прибыл, ждёт тебя…

– Знаю, пусть ждёт… С ним и смотайся на Аэропорт…

УАЗ загрузили почти до верха.

– Давай ещё втулим как-нибудь газировки, – говорит Жека. – Жара, ребятам пить нечего…

– Ух ты! «Буратино»? Круто живёте!

– Как бы за это «Буратино» Пластун не набил нам морды, – смеётся Жека и тут же поясняет: – Какой-то спонсор, вместо того чтоб доставить обычной воды, пригнал фуру «Буратино». Ребята видеть его уж не могут…

Позиции Пластуна протянулись за городскими дачами, в старых садах. По узким ходам доходим до передового окопа. Мирные люди давно покинули дачи, в которых почти не осталось целых строений, и только один полусумасшедший старик пас здесь своих коз. Временами козы выходили к ополченским окопам и тогда с разных сторон слышались голоса:

– Дед, забирай коз и сваливай на…

– Козочки исты хотят… – оправдывается старик.

– Какие козочки?! Сейчас укры с миномётов накроют, и будем по веткам собирать и тебя и козочек… Сваливай в Луганск.

– А козочки?..

– Вот же достал он своими козочками!.. – говорит Кубанéц. – Пластун, а ты заметил: как он со своими козочками пройдёт, так нас тут же и накрывают…

Пластун смотрит в бинокль, молчит.

– Главное, его ни разу не накрыли…

– Ну, они ж там тоже… не все… Видят – старик, жалеют…

– Ага, эти пожалеют… По городу смалят и похрен им – старики, дети… Вот чувствует моё сердце: неспроста этот дедуля тут околачивается – наводчик… Может, посчитать ему козочек из «Печенега»?..

– Ну да, главное, целить недалеко… – не отрываясь от бинокля, говорит Пластун. – Гоните его… Нет, я сам переговорю с ним…

– САУ из бункера вышла… – говорит он.

Я пытаюсь увидеть САУ, но солнце слепит мне глаза.

– Где САУ?.. – спрашиваю я.

– Сейчас долбанёт – увидишь… – обещает Пластун.

Когда-то, ещё в мае, Пластун шёл в ополчение через меня, поэтому мы знакомы и общаемся запросто.

– А может и не успеешь увидеть… – смеётся Жека.

САУ начала спешно бить. С гулом снаряды проходят высоко над нами.

– По городу долбят, твари… – скрипит зубами Пластун. – Сейчас отстреляет и в бункер. Под бетон…

– Ёж, Ёж… – вызывает по рации.

– Да я вижу… – отвечает Ёж.

– Ты ближе всех к ней… Достанешь?..

– Попробую…

– Давай «Клюквочку»…

Первый выстрел из РПГ проходит мимо.

– Ёж, на «полдевятого»… – глядя в бинокль, координирует Пластун. – Ёж, я сказал на «полдевятого»! Ты циферблат когда-нибудь видел или время только по мобиле смотришь?! Опа! Молодец, Ёж!

– Есть! Есть!.. – радостные вскрики в разных концах окопов.

– Теперь сваливай! – кричит Пластун. – Тебя засекли, сейчас ответка придёт…

– Уж, накинь из АГСа, а то Ёж не успеет уйти…

От САУ тонкой струйкой поднимался дымок.

– Как красиво горит! – довольно подмигнул мне Пластун. – Это уже третья за неделю… У них тут всё отработано: вылезет, за минуту полсотни отстреляет и снова уползает под бетон. С миномётами хуже. Они их вообще не выставляют, стоят где-то за блоками. Пристреляли – по три раза в день траншеи меняем…

– А вам ответить нечем?

– Есть. Восемьдесят вторые. Мин мало…

От Аэропорта, словно подтверждая слова Пластуна, резко захлопали миномёты. В километре от нас прогремели разрывы.

– Ежа накрывают. А его уже нет там… – комментирует Кубанéц.

– Батя, ты пить привёз? – не оборачиваясь, спрашивает Жеку Пластун.

– Привёз… пять упаковок «Буратино». Больше не влезло…

– Опять «Буратино»?! – борясь с рвотным рефлексом, морщится Пластун. – Если останусь жив – до конца дней в рот не возьму эту гадость!.. Батя, ты что, не мог обычной воды привезти?..

– Где я тебе возьму обычную воду? В городе ни воды, ни света… – отвечал Жека.

– Ты ж мотаешься по всей области, что, нельзя в каком-нибудь селе колодезной воды набрать?

– Так не в чего…

– «Буратино» вылей – воды набери…

– Наберу… – обещает Жека.

Солнце стояло в зените, усиливалась жара, и над землёй пополз тяжёлый трупный смрад.

– Это так пахнет «укропчик»… – говорит мне Пластун. – Мы их на этом поле наваляли без счёту…

– Радоваться нечему… – неожиданно говорит Кубанéц. – Нацики пацанов понабрали из Сватово, Новопскова, Старобельска… и кидают их на убой. Я, как только всё начиналось, звонил куме в Беловодск: «Хорони крестника, а то загребут…» А она: «Тебе хорошо советовать, – ты в Луганске схоронился, а мого Вовку за дезертирство посадят… Пусть уж лучше отслужит как-нибудь… Нам пообещали, что на войну не пошлют…» Вот и пахнет… Сколько там таких «Вовок» лежит?.. Недавно опять позвонил куме, узнать, как там и что… А она: «Это ты, гад, Вовку убил!..» – и бросила трубку.

Долго молчали. Кто-то закуривал, кто-то набивал патронами «магазин»; Пластун по-прежнему смотрел в свой бинокль.

– А по-твоему, когда «Вовок» на нас напрут, нам нужно бросить автоматы и лететь кто куда?.. – не оборачиваясь, произнёс он.

Кубанéц не ответил.

– Недавно, – обернувшись ко мне, говорит Пластун, – вышли на их волну: «Похороните своих, мы стрелять не будем.» А те: «Вам воняет – вы и хороните!» Ну, люди это?! Мы было сунулись хоронить, так они нас со всех стволов накрыли, – еле ушли. Двое трёхсотых…

– Да, Хохла и Саню Крота покоцали – до сих пор в госпитале… – подтвердил кто-то.

На обратном пути Жека поехал на рынок.

– Купим Пластуну воды… Если она там есть… – говорил он.

От рынка остались лишь обгорелые руины, но люди всё же толпятся небольшими кучками.

– Вода есть? – спросил Жека.

– Сами за водой… Была – разобрали… – за всех ответил какой-то старик.

– Чего ж тогда стоите?

– Может, ещё завезут…

Несколько минут постояли, послушали чужие разговоры. Какая-то бойкая тётка делится обнадёживающими новостями:

– …Целая танковая армия переправилась у станицы Митякинской и идёт нам на помощь… Ей Бо…

– Там жа лет пять как паром убрали… – сомневается другая.

– Ну ты, Ильинишна, и придумала причину – «паром»… Он им нада, той паром. Они дула задрали и по дну перешкрябали.

– Там же вода пруткая, – как жа их не стянуло?.. – всё ещё сомневается Ильинишна.

– Вот же скажешь такое, что и на уши не оденешь! – смеётся рассказчица. – «Пруткая»… – Да оно ж – железяка, как её унесёт…

– Сама видала? – не очень верит рассказам старик.

– Нет, мне знакомая говорила, она из Кружиловки – точно знает.

– Ну, дай Бог, дай Бог… Может скоро закончут…

– Слыхал? – весело подмигивает мне Жека.

– Людям свойственно верить хорошим слухам…

Мы уже направляемся к машине, но нас окликает старик:

– Служивые, правда, танки с России пришли?

– И танки, дед, и Первая конная… Путин попереди на белом коне… Сам видел! – замедлив шаг, отвечал Жека.

– Вот же брехло! – сплюнул старик. – Вас туда всех таких брехунов понабрали… – в сердцах говорит он.

Жека засмеялся, пошёл к машине.

* * *

На Базу вернулись вечером. Город тих, только у нас в подвале глухо урчит станция, подающая электричество. Поужинав, мы уже укладывались спать, когда Жеке позвонил Бэтмен:

– Атаман у тебя?

– А где ж ему быть?.. У меня.

– Идите ко мне.

– В штаб?

– В мою комнату.

Комната Бэтмена напротив штаба. Окно для светоизоляции завешено плотными шторами, постель опрятно заправлена, чистота и уют, как в мирной жизни. Бэтмен шагнул навстречу. Обнялись.

– Садитесь, – указал на свободные стулья. – Будем чай пить. Или кофе? – взглянул на меня.

– Мне всё равно… – говорю я.

– Ну что там «контора»? Пишет?.. – разливая по кружкам чай, улыбается Бэтмен.

– Уже написали… – достаю и кладу на стол конверт «Майора».

Мы с Жекой пьём чай, Бэтмен внимательно перечитывает вопросы.

– «Список личного состава: позывной, фамилия, имя, отчество, адрес…», – прочитывает он вслух.

– Ты хорошо знаешь этого человека? – спрашивает меня. – Можешь доверять ему, как себе?

Я задумался. «А действительно, что я знаю об этом “Майоре”? Только то, что он из “конторы”»?.. Это он обо мне знает всё…»

– Понятно… – угадав мои мысли, произносит Бэтмен. – Как себе, доверять ты ему не можешь…

– Как себе, я доверяю только себе…

– А вот Батя. – Бэтмен кивнул на Жеку. – Батя тебе доверяет, как себе…

– Ну, это Жека… – смутился я. – Жеке я тоже доверяю, как себе…

– Связь с «конторой» есть?

– Есть.

– Отзвони, что на эти вопросы ответа я им не дам.

«Если он говорит “отзвони”, значит, у него есть намерение продолжить разговор с ними, – понимаю я. – Иначе, зачем говорить “отзвони”»…

Чай выпит, разговор окончен. Ставлю на стол пустую кружку.

– Отзвоню и сразу скажу результат… – говорю я.

– Личные вопросы есть?

– Есть… Я вчера был у Бармалея…

– Знаю! – неожиданно жёстко прервал Бэтмен и нервно прошёлся по комнате. – Я бывший мент, а не гопник, – резко добавил он. – По голословным обвинениям никого брать не буду, это мой принцип… И даже при том, что сигнал даёт мой боевой товарищ… Он, видите ли, не хочет замазаться. А я должен… Ничего я не должен… Первая ж ваша «контора» предъявит мне обвинение в беспределе…

В общении Бэтмен был прост, но мог быть и резок, если разговор уходил туда, куда не следует.

– Контора знает… – возразил я.

– Ну, так пусть занимаются!

– Это не их территория…

– А это не мои методы… Будут доказательства – будет «дело», и Бармалею об этом известно.

– Завтра доложу результаты по «конторе»… – готовясь уходить, говорю я.

– Хорошо, – тронув меня за плечо, уже мягко говорит комбат. – Здесь у нас сам видишь: ни судов, ни адвокатов – война… Вот пришёл ко мне на прошлой неделе один видный ходатай, в прошлом депутат областного совета: «Тут у вас хороший человек “на подвале”, нужно бы отпустить…» – «Что за “хороший”? – Да такой и такой… А этот «хороший» подъезжал на своей машине к покинутым домам, вышибал двери и выносил всё самое ценное. Сначала с опаскою, по ночам, а потом обнаглел, – чего бояться, когда в городе никакой власти – средь бела дня грабил. Соседи позвонили, наши ребята взяли с поличным…

– Я его брал, – подтвердил Жека.

– Ну, и что нам с такими делать?.. Организовал подобие штрафбата – окопы копают… А родня во все концы жалобы пишет, – и в Москву, и в Киев, и в ООН по правам человека… Отпустить, пусть дальше мародёрит?.. А тут ещё Колыван… Этого так запросто не возьмёшь, вывернется, ещё и Бармалея виноватым оставит…

Ночью связи с Россией не было, по нужному номеру смог дозвониться лишь утром. После долгих гудков трубку взяли.

– Лена?

– Лена, – слышу насмешливый голос «Майора». – Чем обрадуешь?

– Он не будет отвечать на твои вопросы, – говорю я.

– Замечательно, – бодрым голосом отвечает «Майор», словно другого он от Бэтмена и не ждал. – Готовь встречу на Северном. Когда всё согласуешь, пришлёшь СМС: «Лена, жди» и время… Связи может не быть, а СМС проходят верней.

Тут же захожу в штаб. Перед комбатом стоят три парня, одетые по-граждански. Я замялся и хотел уже выйти, но Бэтмен взглядом указал мне на стул у окна.

– Итак, – обращаясь к парням, продолжал он свой разговор. – Я вас одеваю от трусов и до шлема, обеспечиваю питанием и боеприпасами, но чтоб не было неожиданностей, я довожу до вашего сведения следующее: 1 – приказы не обсуждаются. 2 – в любой момент вас могут убить. 3 – у нас сухой закон. Выпил – собирай манатки и домой. 4 – ушёл с оружием – штрафбат. И 5 – грабежи, изнасилования мирных жителей – расстрел. Понятно?

– Понятно… – вразнобой отвечают парни. – Мы согласны…

– Теперь вышли. Погуляйте три часа. Не передумаете – зайдёте.

– Не передумаем…

– Три часа… – кивает на дверь комбат.

– Говори, – вскинул голову Бэтмен, едва за новобранцами прикрылась дверь.

– «Контора» готова к разговору. Время назначишь ты.

– Хорошо, – подумав, ответил он. – Через пару дней готовим на Большую землю колонну с беженцами – дети и жёны наших товарищей. Я буду сопровождать…

– У меня тут мать…

– Заберём. Перед отправкой привезёшь её с Батей сюда…

* * *

Судя по всему, новобранцы не передумали, их зачислили и отправили в роту Пластуна. Вечером на роздых от него прибыли трое: Еж, Кубанéц и Уж.

– Надолго? – спросил Жека.

– Вымоемся, и если Бэтмен никуда не зашлёт – назад…

– Деда помнишь, на наших позициях? – спрашивает меня Кубанéц.

– Того придурашного, с козочками?

– Убили сегодня…

– Всё-таки наводчик оказался?! – воскликнул Жека.

– Укры убили. Первым же прилётом накрыли вместе с козочками… Мы его там, у дач, и похоронили…

– Козлятины хоть поели на поминах? – щурится Жека.

– Никто не захотел… – говорит Ёж. – Мы их рядом с дедом закопали…

– Ты гляди, как они там зажрались! – негодует Жека. – Никто не захотел… На Базу отправили б. Тут бы их мигом умяли!..

– Да жара… Кто ж знал, что нас сменят… – оправдывается Ёж. – На жаре всё равно б протухли…

– Слышь, Батя, а ты б не отказался козлятинки рубануть? – смеётся Уж.

– Не отказался б…

– Так мы это… Мы их не глубоко прикопали. Завтра тебя Бэтмен пошлёт Пластуна «Буратином» порадовать, – расковыряешь и на Базу! Только с дедом не перепутай, – они там рядышком прикопаны.

Впятером ночевали в одной небольшой комнатке. Где-то далеко, у Станицы, не умолкая, хлопали залпы орудий, и из окна хорошо было видно, как по небу бродят яркие вспышки. Воздух густой, душный. Пытаюсь уснуть, но сквозь дрёму слышу знакомые голоса:

– …Батя, какой из тебя десантник, – ты ж в фонтан не помещаешься!.. – угадываю Ежа.

– А ты десантуру только в фонтанах угадываешь?.. – недовольно ворчит Жека.

– Ещё скажи, что с парашютом сигал…

– Двенадцать прыжков…

– Вот же брехло!

– С чего это я брехло?..

– Ну, какой парашют тебя выдержит?..

Жека недовольно крякнул и, не отвечая, отвернулся к стене.

– Его отдельно, на танковом спускали… – угадываю Кубанца́.

– Если не дадите спать, я вас сейчас без парашютов спущу… – от стены пригрозил Жека.

Посмеялись, но судьбу испытывать не стали – скоро умолкли.

* * *

Не успели позавтракать, как в столовую заглянул Жека.

– Ёж, Уж! – командным голосом кричит он. – Тут по вашей части дело нарисовалось!

– По нашей части кашу доесть… – не спеша, приподняв голову, отозвался Ёж. – Что там за дело?..

– На Камбродском блокпосте Белочку «белочка» навестила. Нужно поехать повязать, пока он никого не ухондыкал.

– Повязать Белочку или его «белочку»?.. – смеются за столами.

– А с чего ты придумал, что Белочка «по нашей части»? – не спеша отрываться от еды, говорит Ёж.

– Так он же ваш доморощенный – камбродский! Вам и флаг в руки!

– А ты поедешь?

– Мы с Кубанцόм Бэтмена на Металлист сопровождаем.

– Так нам самим, что ли?..

– Атамана возьмите, ему всё равно пока делать нехрен… – кивнув на меня, говорит Жека.

Только одно лишь слово «атаман» ко многому обязывает. Ёж и Уж смотрят на меня с уважением. Делать нечего, – нужно оправдывать своё громкое имя, сажусь к ним в «Ниссан» на дверях которого стоял логотип Приватбанка.

– Это нам Коломойский подогнал, – смеётся Ёж. – Драпали так, что и машину забыли!

– С деньгами?

– Ага, оставят они с деньгами… На заднем сиденье даже спинки поснимали.

– А без них лучше, – говорит Уж. – Из салона весь багажник видать. Просторно. Мы сюда по двенадцать человек свободно утрамбовывали!

– Наручники взял? – спрашивает Ужа Ёж.

– А как же! – показывает тот моток скотча.

– Вообще настоящий его позывной – Белый, то есть седой… – Пока едем, Уж вводит меня в курс дела. – Это потом уже к нему по понятным причинам прилипло «Белочка»…

– Чего ж тогда Бэтмен держит его? Тут ведь «сухой закон»… Гнал бы его – и все дела!

– Если б меня или Ежа, конечно, давно б наладил, – говорит Уж. – А Белочка зверь ценный. Отставной капитан, – любой пулемёт по винтикам с закрытыми глазами переберёт-наладит. Одна беда: выпил и пошёл куролесить в обнимку со своей «белочкой». Тогда ховайся, кто куда успеет… Вот повяжем, дня три на подвале посидит, потом пару дней на свежем воздухе окопы пороет, – дурь из него выветрится, даст Бэтмену «наичестнейшее» слово – и под амнистию…

На Каменнобродском блокпосту стоят молодые ребята, виновато улыбаются нам, мол, что мы можем поделать…

– Где? – спрашивает Ёж.

Безмолвно кивают на маленький флигелёк.

– Пошли! – командует Ёж.

Молча следуя за ним, входим с Ужом в тесную комнатушку, посредине которой торжественно стоит одинокий, заваленный бутылками стол. За столом сидит небольшой худощавый человек. Из-под надвинутой на лоб кубанки лениво смотрят на нас тусклые, безжизненные глаза.

– А-а, Ёж… – пошевелившись, невнятно пробормотал он. – Пить будешь?

– Не буду…

– Тогда на… ты пришёл?

– Сейчас в санаторий к Бэтмену поедешь, там, на подвале, мозги подлечишь… – просто объяснил цель своего приезда Ёж.

– Да я знаешь, где твоего Бэтмена видел?! – неожиданно бодро рявкнул Белочка, и в глазах его засиял звериный огонь.

– Не ори, вот Атаман с нами… – с намёком на некий мой авторитет, проговорил Ёж. – Он тебе не Бэтмен, нянчиться с тобой не станет, ввалит по казачьему обычаю плетюганов – мигом на поправку пойдёшь!

– Что?! Меня пороть?! – сунув руку в карман, взревел тот.

– Но, не балуй! – грозно произносит Ёж и делает шаг вперёд. – Тут тебе не бандерштадт…

С невероятной ловкостью Белочка выхватил из кармана гранату, вскинул руку над головой. Выдернутая чека упала на стол.

– Ну, кто меня тут будет пороть?! – покачиваясь, захохотал он. – Вместе в бандерштадт двинем?..

– Придурок!.. – заорал Ёж и первым выскочил из комнаты.

За ним, едва не опрокинув меня, с удивительным проворством последовал Уж. Я растерялся, замешкался и остался на месте. К тому ж кто знает, что у того пьяного полудурка в голове? Побежишь, – может, гранату вслед кинет… Да и не удобно Атаману бегать, будут потом Жека с Кудином при каждом удобном случае потешаться.

– Атаман? А ты чего стоишь?.. – кивает на дверь Белочка.

– Так ты ж вроде выпить предлагал? – говорю я.

– Предлагал… – согласно кивает тот. – Будешь?..

– Ну, так чего ж я остался?!

– Это другой коленкор! – довольно произносит Белочка и кивком указывает на стул.

Я сажусь за стол напротив Белочки, придвигаю к себе пустой стакан.

– Уважаю… – всё ещё держа гранату над головой, произносит тот. – Закуси, правда, не хрена нет, зато выпить хоть залейся…

– Ты бы вставил чеку, – советую я. – А то мало ли… Уронишь…

– Что, с…?

– Конечно! – говорю я. – Кому ж охота по дури к бандерлогам лететь? Так и выпить с тобой не успею…

– Наливай! – вставив чеку на место, командует Белочка.

– Ловко ты, Белый, «хвосты» обрубил! – кивая на дверь, за которой скрылись Ёж и Уж, и этим стараясь расположить к себе Белочку, говорю я.

– Ну так… – довольно улыбается польщённый Белочка.

Из полупустой бутылки выливаю себе в стакан остатки водки.

– Это и всё?! – уже с насмешкой произношу я. – А говорил: «Хоть залейся…»

– Не всё… Сейчас достану, – обещает Белочка.

Он кладёт на стол свою гранату и, придерживая её правой рукой, склонившись, левой шарит меж пустых бутылок.

«Лучшего момента не будет», – думаю я.

Легко выбив из-под руки гранату, бью Белочку бутылкой по голове. Кубанка улетает в сторону, и Белочка, гремя пустыми бутылками, сползает под стол.

– Ёж, Уж – сюда! – кричу я.

Едва не вышибив дверные косяки, те вместе влетают в комнату.

– Я, кажется, убил его… – говорю я.

– Кого, Белочку? Да его и с пушки хрен убьёшь, – смеётся Ёж. – Уж, вяжи ему руки, пока не очухался!

Заломив Белочке ослабевшие руки, Уж сматывает их скотчем. Придя в себя, тот начинает яростно вырываться, но уже поздно – руки надёжно скручены.

– Ну, Атаман, тебе… – грозит Белочка, не ожидавший от меня такой подлости.

– Потащили? – закончив работу, спрашивает Уж.

– Погоди, давай карманы проверим, мало ли что ещё у него…

Из вывернутых карманов извлекли ещё три гранаты. Подтянули к машине. Я открыл заднюю дверцу.

– Много чести ему… В багажник! – командует Ёж.

– Всё, Атаман, я тебя запомнил!.. – орёт из багажника Белочка. – … тебе!

– А ты не испугался! – смотрит на меня с уважением Ёж.

– У меня нога больная, я не успел за вами, – честно признаюсь я, но сейчас это уже ни для кого не важно.

* * *

Утром, в условленный день, на Базу прибыли автобусы, к которым с разных концов города свозили детей и женщин. Мы с Жекой тоже едем через весь город за моей матерью.

– До ДК строителей, напротив первый переулок, налево шарага, направо – многоэтажка… – рассказываю Жеке дорогу.

– Ты давно ей звонил?

– Ей не дозвонишься, она глухая.

– Где-то там на прошлой неделе укры с Градов многоэтажку накрыли.

До конца пути едем молча. Вот и разбитая многоэтажка – рухнувшая крыша, чёрные выгоревшие окна. Следующий дом моей матери, здесь только с одной стороны выбиты окна. Некогда шумная людная улица вдруг одичала и помертвела: ни музыки, ни песен, ни голосов. На дороге грязь, всевозможный хлам, срубленные осколками ветки деревьев. Мертвенно тихо, только ветер протяжно вздыхает в пустых окнах разбитого при обстреле дома, да чуть слышно вспискивает оторванный лист железа на провалившемся чердаке. У обезлюдевшего подъезда материного дома давно не метёный мусор: под ногами те же тополиные ветки с засохшей порыжевшей на солнце листвой, грязные клочья газет и принесённые ветром рваные пакеты. Грозный безмолвный покой.

«Словно и живых никого не осталось», – похолодела душа.

В доме нет ни воды, ни света. Матери восемьдесят семь лет, она много лет глуха, батарейки в её слуховом аппарате давно сели, и она почти ничего не слышит, и похоже не совсем осознаёт, что происходит вокруг. Увидев меня, обрадовалась, засуетилась.

– Стреляют? – кричу ей в ухо.

– Нет, тихо, хорошо…

Она даже не знает, что рядом разбита многоэтажка.

– Я с Жекой. Узнала? – кричу ей.

– Из ЖЭКа?

– Из ЖЭКа, из ЖЭКа, – смеётся Жека. – Пусть думает, что из ЖЭКа, приехал воду чинить…

– Ты одна в доме осталась? – кричу ей.

– Не одна. Люся с шестой квартиры и Терентьевна… Проведывают меня кажен день…

С годами мать огрузла, по комнатам ходила в развалку, по-утиному разбрасывая ноги, но, как и прежде, была неугомонна и подвижна.

– О Господи, чем же я вас кормить буду?.. – озадаченно шепчет она.

Покачиваясь из стороны в сторону, спешно идёт в ванную, где под краном стоит кастрюля, на треть наполненная бурой водой, – видимо последний её запас.

– Щас, щас, что-то придумаю…

– Не нужно ничего! – кричу ей в ухо. – Я приехал за тобой.

– За мной?

– Да. Забираю тебя к себе.

– Зачем?

– Жить у меня будешь.

– Я никуда не поеду, – неожиданно говорит она. – Как же я дом брошу, – тут растянут всё…

– Что тут тянуть?.. – раздражённо ворчу я, но в ухо кричу ей:

– Поехали, внуков проведаешь и назад!

Проведать внуков она соглашается. Начинает собирать в узелки какие-то кулёчки с остатками крупы, вермишели…

– Оставь, – кричу я. – У нас всё есть!

– Как же я без гостинцев, с пустыми руками к внукам?..

– Пусть берёт, – говорит Жека. – Ей с этими запасами спокойней будет ехать.

Наконец собралась. Мать берёт в охапку кота.

– А этого зачем? Там транспорт детьми переполнен, а мы с котом…

– Я без кота не поеду. Как он останется здесь один?..

– Берём-берём Сепаратиста! – подбадривает Жека. – Он отдельно от всех в нашем УАЗе поедет…

Перед тем как отъехать, Жека советует:

– Ты б там краны все проверил и свет отключи. А то мало ли что у ней тут включено… Вдруг дадут электричество и воду, – чтоб беды не случилось…

Кабина УАЗа высоко от земли, мы с трудом подсаживаем мать на сиденье. Я замечаю, как из-за приоткрытой занавески наблюдает за нами седая женщина. «Должно быть, Люся из шестой квартиры», – догадываюсь я и кланяюсь ей. Та кивает в ответ и крестит нас медленной рукой.

Во второй половине дня колонна с беженцами наконец сформирована. Я пересаживаю мать в автобус, на мягкое сиденье, но ей почему-то страшно остаться без меня.

– Ты меня не бросишь? – спрашивает она.

Я тяжело выдыхаю и кричу ей на ухо:

– Мы с Жекой будем рядом ехать! Здесь только женщины и дети.

Выехав с Базы, выстраиваемся в одну линию. Первые мы с Жекой, за нами на трофейном «ниссане» Ёж, Уж и в открытом багажнике, свесив ноги, сидит с ручным пулемётом Кубанéц. За ними машина Бэтмена, автобусы с беженцами. Вслед за всеми, поскрипывая своим снаряжением, как дивный витязь, сошедший в наши дни с древней картины, едва помещаясь в кабине, вёл машину сопровождения Кот. Перед тем как тронуться, Жека вешает на дверцы бронежилеты.

– Если что, нас с тобой будут первыми мочить… – смеётся он. – Собственно, для затравки мы первыми и поедем…

С Аэропорта, не умолкая, били миномёты. Заряды ложились в полях по одну и другую стороны от дороги. Здесь давно сгорела не убранная пшеница.

– Приходится здесь… – словно оправдываясь перед кем-то, бормочет Жека. – Автобусы не УАЗ, их по бездорожью не проведёшь…

Оторвавшись от основной колонны, мы с каждой минутой всё дальше и дальше уходили от колонны и от обстрела, но тревога, читавшаяся на жекином лице, лишь нарастала.

– Чуешь? – потянув носом, неожиданно спрашивает он.

– Не чую… – отвечаю честно.

– А там… – кивнул в сторону Станицы. – Там говорил «чую»…

– Там – да. А здесь полная потеря нюха, – пытаюсь шутить я.

– А я чую! Колонну три дня собирали… Кто-то, да отзвонился… Хрен они это упустят… Вон впереди гора и лощина, поросшая лесом… Я бы там ждал…

Глаза у Жеки горят, речь путана, как в бреду.

– А кот ведёт себя спокойно, – стараясь казаться беспечным, говорю я. – Обычно они чуют опасность…

– Чуют… Это я чую! Возьми автомат, – командует Жека. – Что ты его, как бабу. обнял! Выстави ствол в окно… Да отпусти под ноги кота!

Жека заметно нервничал, и эта его тревожность передавалась и мне.

– Внимательно смотри на опушку, если мелькнёт чья-то харя, не жди – первым стреляй! – наставляет он.

– А если это свои?

– Свои здесь не ходят…

Едва лишь машина спустилась в низину и начала идти на подъём, Жека ошеломил меня своим криком:

– Саня, вон они! Мочи!..

Я во все глаза всматриваюсь в заросшие склоны, но никого не вижу.

– Саня, стреляй! – орёт Жека.

Из зарослей белесой маслины, расползшихся по вершине холма, захлопали выстрелы, и я, так ещё никого и не видя, палю в их сторону.

– Мочи, Саня, мочи!.. – вцепившись в руль, ревёт Жека.

Я пытаюсь прицелиться, но машину подбрасывает на колдобинах, и мои пули то взрывают меловой отрог, то уходят высоко, в макушки деревьев. У меня спаренные «магазины». Один я уже выстрелял, отстегнул, пытаюсь вставить второй, но машину подбрасывает, и я не попадаю в зацеп.

Снаряд гранатомёта разносит моторную часть машины, она, на всём ходу клюёт в землю, и от удара я вылетаю на обочину и успеваю увидеть, как далеко впереди катится наше колесо. Обеспамятовший и оглушённый, шарю рукой по пыльному щебню, пытаясь найти выроненный «магазин». Наконец нашёл, благополучно вставляю на место, но подлетевшая, и лихо ставшая поперёк дороги машина Ежа заслоняет нас. Выскочив из «Ниссана», Ёж и Уж, опаляя меня горячим воздухом, почти одновременно шлют из гранатомётов свои заряды.

– Есть! – слышу их возгласы.

Кубанéц поднимает свой «Печенег», и я вижу, как пули стригут в вышине траву, затем рубят ветки маслины. Минута – и всё закончилось.

– Вот так косят укроп! – победно взглянув на меня, смеётся Кубанéц.

Ёж и Уж бегут к месту вражеской засады, и только тут я слышу, как в машине от боли рычит Жека. С Кубанцόм распахиваем искорёженную дверцу УАЗа, с трудом отдираем от руля посиневшие Жекины пальцы. Положив себе на плечи его могучие руки, извлекаем из залитой кровью кабины восьмипудовое обмякшее тело, тащим к «Ниссану». Жека дико рычит и хрипит. Я вижу, как волочащаяся по асфальту его изуродованная нога оставляет кровавый след. Укладываем его на землю. Повыше лодыжки видна раздробленная кость, из раны обильно хлещет кровь.

– Бинт! – командуя сам себе, орёт Кубанéц и начинает туго спелёнывать рану. Широкий бинт тут же напитывается кровью.

– Потуже стяни под коленом… – кидает мне резиновый жгут.

– Нога не отомрёт?..

– Не отомрёт… Попустим потом…

Приходя в себя, Жека прекращает рычать, но зачем-то матерно кроет нас с Кубанцόм.

– О-о, это другое дело! – смеётся Кубанéц. – Наконец человеческая речь из тебя выбралась. Сейчас перамидольчика вколем – вовсе песни играть начнёшь!

– Сможешь уколоть? – спрашивает меня.

– Ещё и как!..

Прямо через штанину делаю Жеке укол. Он уже не кричит. Сцепив зубы, громко отрывисто дышит, на побелевшем лице подрагивают желваки.

Подошла колонна. Бэтмен высунулся из окна.

– Помощь нужна?

Кубанéц молча махнул рукой, чтоб ехали дальше.

– Будем ждать у Абхаза, – на ходу крикнул Бэтмен.

Колонна перестроилась, теперь её вёл Кот со своими людьми, Бэтмен прикрывал сзади.

Вернулись Ёж с Ужом, приволокли раненого «айдаровца», который дико орал от боли. Уж тащил ещё и трофеи – три автомата и гранатомёт. «Айдаровца» уложили на дорогу, рядом с Жекой.

– Там ещё остались двое двухсотых, – сказал Ёж.

«Айдаровец» чертил головой по асфальту и, сплёвывая кровавую пену, повторял лишь два слова:

– Мамочка, мамонько…

– У тебя ещё остался укол? – хрипло спросил Жека.

– Добавить?.. – нагнулся к нему Кубанéц.

– Ему…

– Если что, это последний… – предупредил Кубанéц.

– Ему вколи… – с трудом произнёс Жека.

– Гляди у меня, попробуй только сдохни… – делая укол, грозит «айдаровцу» Кубанéц. – Вычухаешься, мы потом тебя на кого-нибудь из наших поменяем…

– Ну что, грузим Жеку на заднее сиденье? – говорю я.

– Мы его на заднее не вопрём, – взглянув на Жеку, говорит Ёж. – Давайте через багажник… А на заднее украинского хероя положим…

Вчетвером осторожно втащили Жеку через багажник, уложили головой на заднее сидение.

– Сань, – осипшим голосом произносит он. – Сепаратист… Вон…

Только тут я замечаю забытого всеми кота, который с перепуга прижался к асфальту и не смел шевелиться. Подхватываю его на руки, закидываю в «ниссан».

После укола «айдаровец» перестал метаться, хотя дышал по-прежнему тяжело и прерывисто.

– Ну, легче? – спросил Кубанéц. – Кто и откуда?

– Я… – задыхаясь, прошептал тот.

– Это Сашко, – говорю я. – Сашко?

– Сашко… – глядя на меня с изумлением, шепчет он.

– А там остались Васыль и Мыкола. Так?

– Так…

– Все из Винницы, – взглянув на Кубанца́, говорю я. – У Мыколы там невеста осталась Оксана – красивая девка, будет теперь плакать и клясть «лютых сепаратов» за то, что разлучили их… Так, Сашко?

Сашко смотрит на меня обезумевшими глазами.

– Прости, Господи… – неожиданно шепчет он.

– Я не «Господи». Господь там, – поднимаю к небу глаза. – Помнишь Божьего человека? Он ведь предупреждал вас…

– Господи… – глядя в небо, шепчет Сашко, и губы его обезображивает гримаса, какая бывает у готового заплакать ребёнка. – Господи… – судорога пробежала по его лицу.

Словно пытаясь ещё что-то сказать, он несколько раз зевнул, вздрогнул всем телом, передёрнул плечами и затих.

– Э-э-э, ты чего?! – закричал Кубанéц. – Вот же зараза, всё-таки помер… Ну, что теперь с ним?..

– Довезём до Абхаза, – говорит Ёж. – У него оставим. Пусть он там передаёт…

Почему-то смерть «айдаровца» подействовала на всех угнетающе. Долго ехали молча. Сашка́, чтоб никому не мешал, уложили калачиком в углу багажника, прислонив спиной к стенке, и только голова его при тряске покачивалась из стороны в сторону, и неприкрытые глаза холодно смотрели на нас пустым остановившимся взглядом.

«И чего я его жалею?.. Не подоспели б Ежи-Ужи, он бы со своими отмороженными друзьями и меня б с Жекой добили, и автобусы расстреляли б…» – ожесточая себя, думал я, но в памяти почему-то стояли лишь его жалкие всхлипы: «Мамочка, мамонько…»

– Саня, – слабым голосом зовёт Жека.

– Вот он я, – трогаю его за руку.

– Сань, а ты откуда знаешь его?..

– Кого?

– Ну, этого…

– А-а-а. Да так, познакомился на одной «вечеринке»… Обычный дуралей, каких там предостаточно…

– Оксанку кадрили?

– Типа того…

– И как Оксанка?..

– Жек! Ты даже сейчас об этом… Тебе самый раз за Оксанок думать…

– Значит, пойдёт на поправку! – весело заключает Кубанéц. – Верный признак! Раз вспомнил за баб – выживет!

Звоню Бармалею:

– Организуй на Северный «скорую».

– Я уже знаю, – говорит он. – Как Жека?

– Да…

– Понятно… «Скорая» уже ждёт…

На Северный приехали с опозданием. Люди из нашей колонны уже пересекли границу, толпятся у встречающих их машин, словно в пасхальный день обнимаются, целуются со своими близкими, кто-то плачет, кто-то смеётся. Мы, взяв со «скорой» носилки, переносим Жеку.

– Чья бабушка?! – озираясь по сторонам, кричит водитель автобуса.

– Моя… – машу ему рукой. – Пусть посидит немножко, сейчас заберу…

Наконец, Жеку отправили, бегу к автобусу. Мать сидит на первом сиденье, хлюпает носом.

– Ну, что такое?! – бодро кричу ей на ухо.

– Я думала, ты меня бросил… – с детской обидой в голосе произносит она.

– Надо ж придумать такое… – ворчу я, но на ухо кричу другое: – У нас машина поломалась, потому и отстали!..

Прижав к себе кота, прибежал Ёж. Передавая его мне, смеётся:

– Опять чуть не забыл Сепаратиста!

Обнялись на прощание.

– Белочке привет, – говорю я. – Пусть завязывает бухать…

С российской стороны машины с беженцами разъехались, стало пусто и тихо, только в стороне Луганска всё ещё побухивали гаубицы да с шипением раздирали воздух ракеты градов.

– А мы почему не едем? – спрашивает мать.

– Таксиста видишь? – указываю на «Майора», который, расстелив на капоте карту, всё ещё о чём-то разговаривает с Бэтменом. – Сейчас он освободится и поедем…