Иэясу согласился прекратить войну, но, как говорил Фидэ-йори, он поставил тяжелые условия.

– Я требую, – сказал он, – исполнения одного из трех следующих условий: или Фидэ-йори должен покинуть крепость и отправиться на семь лет в Ямато, или пусть мне дадут Ёдо-гими в качестве заложницы, или пусть разрушат стены и засыплют рвы осакского дворца.

Можно было принять разве только последнее предложение. Таково было мнение генералов, собравшихся на военный совет. Однако Йокэ-Мура считал плачевным разрушение стен.

– Этот мир будет непродолжителен, – говорил он, – и, если война возобновится, что мы будем делать в замке без стен?

Он советовал лучше отпустить Ёдо-гими.

– Мою мать?! Что ты говоришь! – вскричал сегун. – Раз в его руках будет такой залог, мы обратимся в рабов Иэясу.

– Это правда, – сказал Харунага, – об этом нечего и думать.

– Разрушив стены, мы будем беззащитны. Уж лучше война, чем такой мир, – возразил Йокэ-Мура.

Он охотно отправил бы Ёдо-гими. Что ему было за дело до женщины!

– Иэясу определил, – сказал кто-то, – что рвы должны быть засыпаны настолько, чтобы трехлетние дети могли легко влезть туда и вылезать из них.

– Десять тысяч рабочих должны будут поспешно срыть стены, – прибавил другой.

Йокэ-Мура вздохнул.

– Надо принять это, – сказал сегун, – мы принуждены. При первом намеке на войну мы выстроим стены и выроем рвы.

– Так как ты этого требуешь, – сказал Йокэ-Мура, – то я подчинюсь твоему мнению, разрушим крепость.

– Я поручу генералу Сигнэнари отправиться в лагерь Иэясу, чтобы обменяться мирными договорами. Он будет моим достойным представителем и, я надеюсь, сумеет повести себя благородно в таком щекотливом деле.

– Я постараюсь оправдать твое доверие, – сказал Сигнэнари. – Жду твоих приказаний, чтобы ехать.

– Ты еще не успел вытереть кровь с меча, которым наказал княжество Тозы, – сказал сегун. – Если хочешь день отдохнуть, то останься.

– Я отправляюсь сегодня вечером, – сказал Сигнэнари.

Действительно, в тот же день молодой генерал отправился в лагерь похитителя престола в сопровождении многочисленной и великолепной свиты.

После лесного пожара, который истребил часть его солдат, Иэясу расположился в соседней равнине. Он не хотел покидать этой позиции, потому что она была так близко от Осаки. Он получил подкрепление и тогда пошел против Харунаги, который все еще занимал Сумиеси. Генерал был разбит и армия его рассеяна. Но Иэясу оставил на завоеванном месте только небольшой авангард и вернулся в лагерь. Здесь-то его застало приказание микадо заключить мир. Тогда Иэясу позвал нескольких вельмож своего совета: Овари, Датэ, Тодо и Куроду. Все заявили, что невозможно ослушаться повеления сына богов, что нужно притвориться покорным, но на самом деле создать препятствие к подписанию договора.

– Устроим так, чтобы Фидэ-йори отказался подписать договор, – говорил Иэясу, – тогда гнев неба падет на него.

К его величайшему удивлению, ему доложили о приезде посла из Осаки. Значит, Фидэ-йори принимал предложенные условия.

– Кого он прислал? – спросил Иэясу.

– Генерала Сигнэнари.

Молодой воин был так известен своим геройством, что внушал глубокое уважение даже своим врагам. Когда он явился в своем военном мундире и верхом проехал по лагерю, владетельные князья поклонились ему.

Сигнэнари не отвечал на поклоны.

– Что значит эта гордость? – спросил один вельможа.

Кто-то отвечал:

– Он представитель сегуна Фидэ-йори и не должен кланяться.

Его ввели в палатку начальника. Иэясу сидел в глубине на складном стуле. Направо и налево пол был устлан циновками. Князья и генералы присутствовали при приеме. Сигнэнари хотели посадить рядом с князьями, но он как будто понял и сел напротив Иэясу.

– Это правильно, – сказал один вельможа шепотом, – этот воин, несмотря на всю свою молодость, уже обладает достоинством и опытом старца.

Сигнэнари развернул свиток.

– Вот слова моего господина, сегуна Фидэ-йори, сына сегуна Тайко-самы, – сказал он и прочел свиток, который держал в руках:

«Я, Фидэ-йори, главнокомандующий армиями микадо, соглашаюсь для прекращения несправедливой войны, которую объявил ныне Иэясу и которая разоряет государство, принять одно из условий, предписанных мне противником для заключения мира: я разрушу первую стену крепости Осаки и засыплю рвы; следовательно, вражда прекращается, и мы сложим оружие. Написано с полной искренностью, в пятнадцатый день второй луны осенью, в девятнадцатый год ненго Кай-Тио. И подписано моей кровью: Фидэ-йори».

– Если так, – сказал Иэясу своим слабым, дрожащим голосом, – я принимаю мир.

Он велел принести письменные принадлежности и продиктовал секретарю:

«Я, Минамото Иэясу, провозглашенный сегуном предшественником Го-Митсу-но, от имени сегуна Фидэ-тадда, в пользу которого я отрекся, соглашаюсь прекратить войну на условии, что Фидэ-йори сроет стены замка Осаки и засыплет его рвы так, чтобы трехлетний ребенок шутя мог входить и выходить оттуда».

Иэясуу подали новую кисть и длинную иглу, которой он должен был уколоть себе палец, чтобы подписаться своей кровью.

Он сделал себе легкий укол, из которого показалась бледная капелька крови, тем не менее, он подписался, и договор передали Сигнэнари.

– Этого недостаточно, – сказал генерал, взглянув на бумагу, – кровь слишком бледна. Твоего имени нельзя прочесть. Повтори.

– Но, – сказал Иэясу, – я стар, слаб и болен, для меня драгоценна каждая капля крови.

Сигнэнари сделал вид, что не слышал.

Иэясу, вздохнув, сделал новый укол и обвел подпись яснее. Только тогда молодой генерал дал ему договор, подписанный Фидэ-йори.