Киото избежал угрожавшей ему опасности, битва окончилась, пожары потухали. Царица, похищенная преступными руками в ту минуту, когда народ находился в смятении от ужаса, возвращалась с принцем Нагато, который вел ее среди народа, обезумевшего от радости. Дома, несколько часов тому назад запертые, были открыты настежь, все выходили на улицу. Жители беседовали с солдатами, выкатывали бочки с сакэ, пробивали их, пили, плясали. Они считали себя мертвыми, а теперь воскресли. Было чему радоваться: по улицам и площадям раздавались крики, они перелетали из уст в уста, и скоро весь город повторял:

– Слава микадо!

– Смерть Иэясу!

– Проклятье его роду!

– Благословение генералу Яма-Каве!

– Хвала небесным всадникам!

– Слава принцу Нагато, которому мы обязаны победой! – крикнул кто-то.

– И который возвращает нам нашу божественную Кисаки, – подхватил другой.

И действительно, принц шел, ведя лошадь, на которой сидела царица. Толпа расступалась и падала ниц пред нею, внезапно умолкая, а когда она удалялась, шум тотчас же возобновился.

Царица закрыла лицо покрывалом, придерживая его на груди одной рукой, лошадь была покрыта пеной и тяжело дышала. Нагато вел ее под уздцы и оборачивался иногда к царице. Она улыбалась ему из-под газового покрывала, тогда как все головы были преклонены к земле. Таким образом они достигли крепости Низио-Нозиро и въехали в ее стены. Небесные всадники встретили Кисаки. Ее спросили, не послать ли за женщинами, которые остались в летнем дворце.

– Зачем? – сказала она. – Разве мы не вернемся во дворец?

Ей не посмели сказать, что напуганный микадо отказался покинуть крепость и рассчитывал остаться в ней навсегда. Сын богов был в отчаянии. После победы не исчезли ни его ужас, ни его гнев. На него напали в его собственном дворце! И кто же? Не монголы, не китайцы, а японцы!

Его народ, то есть его рабы, недостойные даже произнести его имя, осмелились с неслыханной дерзостью напасть на него с оружием в руках. Его священная особа была вынуждена не только идти, но даже бежать. Микадо, один взгляд которого должен был превращать человека в пепел, бежал, бледный от страха. Строгие складки его атласных платьев истрепались, он спотыкался, путаясь в волнах своих одежд, когда бежал по улицам. Что сталось со священным величеством, с божественным могуществом потомка богов среди этих событий?

Го-Митсу-но, вне себя от гнева, дрожащий и удивленный, не успокоился после победы. Он повелел убить всех покорившихся солдат.

– Они опять пойдут против меня, – говорил он, – убейте их всех до единого.

– Мы убьем их после, – осмелился ответить ему министр правой руки, один из высших сановников даири, – а сейчас эти десять тысяч человек составляют для нас драгоценное подкрепление.

Тогда микадо воскликнул:

– Пусть ко мне приведут Иэясу, пусть ему выколют глаза, вырвут внутренности, разрежут его на куски.

– Со временем, – сказал в свою очередь министр левой руки. – Теперь Иэясу не в нашей власти.

– Соберите всех воинов, князей, министров, – вскричал тогда микадо, – я хочу возвестить им мою волю.

На это нечего было возразить. Но все очень удивились, что у микадо появилась воля и он выразил желание произнести речь. Подобной вещи не видали с тех пор, как генерал Йоритомо, в царствование микадо Тсутси, отразил вторжение монголов[47] и получил за это подвиг титул сегуна. С тех пор сегуны царствовали от имени микадо, которые никогда не думали отнимать скипетр, переданный в другие руки. Неужели истинный государь пробуждался наконец от своего долгого сна? Неужели он захотел взять в свои руки власть и самолично управлять государством? Министры переглядывались между собою, почувствовав смутный страх, другие из них тайно сочувствовали Иэясу, другие остались верны династии микадо, но у них не хватало энергии, и они опасались всякого восстания против властителей армии.

Но если уж сыну богов пришла мысль повелевать, то приходилось повиноваться. Поспешили созвать вельмож и воинов в самый обширный зал замка. Микадо сел, скрестив ноги, на возвышении, окруженном маленькой оградой. Вокруг него расправили складки его платья; затем на полу сели вельможи, держа перед собой узкий и длинный веер, чтобы образовалась преграда между их взглядом и лицом государя.

Здесь были принц Нагато, Фару-Со-Шань – предводитель небесных всадников, Симабара, генерал Яма-Кава, все министры и все вельможи.

Го-Митсу-но обвел собрание сердитым взглядом и надул свои щеки, которые были еще бледнее, чем всегда. Затем он так шумно вздохнул, как будто хотел сдуть крошки.

Наконец он заговорил грубо, немножко слезливо.

– Значит, – сказал он, – я больше не государь, я не представитель богов. Меня осаждают, меня оскорбляют, мою особу хотят взять в плен! Я удивляюсь, что вы еще живы! Что все это значит? Разве так поступают с божеством? Я – микадо, то есть верховный владыка, разве вы забыли это? Я сошел на землю для блага людей, тогда как я мог бы быть с моей семьей, на небе. Если будет так продолжаться, я покину вас. Как?! Вы не дрожите? О чем же вы думаете? Разве вы не обратили внимания на гневные взгляды моих божественных глаз? Запомните, недавно гора вышла из моря внезапно перед островом Фатсисио, разве это не страшно? И не служит ли это признаком недовольства богов, вызванного людьми? Почва начнет колебаться, и все перевернется. Разве не выпал в окрестностях Осаки, через несколько дней после появления горы из воды, дождь волос? И не предвещает ли он несчастья? Или вы глухи и слепы? Вы закоренели в преступлениях? Вы ничего не боитесь, потому что не дрожите от моего гневного дыхания?

– Мы твои верные слуги, – сказал министр правой руки.

– Меня, Го-Митсу-но, сто восьмого из моего рода, – снова начал микадо, – оскорбили, и если земля не разверзлась на четыре части, то единственно потому, что мои ноги еще касаются ее поверхности, из-за меня она была пощажена. Да, люди, мои подданные, пришли в даири, выломали двери, хотели схватить меня и сделать сына богов пленником! И чтобы скрыться от них, я должен был бежать. Микадо, бегущий от людей! Я задыхаюсь от негодования. Я погружу вас во мрак, я погашу солнце, опрокину моря и разобью землю на тысячу кусков.

– Мы твои покорные рабы, – сказал министр левой руки.

– Если вы мои рабы, то повинуйтесь мне! – воскликнул сын богов. – Я повелеваю, чтобы все было кончено, чтобы война прекратилась и чтобы все пришло в обычный порядок.

– Божественный государь! Владыка нашей судьбы! – сказал принц Нагато. – Позволяешь ли ты мне говорить в твоем присутствии?

– Говори, – сказал микадо.

– Чудовище, именуемое Иэясу, – сказал принц, – ничего не боится и оскорбляет богов, однако, если бы отданное тобою приказание было высказано ему перед лицом всей Японии, он был бы принужден повиноваться и согласился бы на мир.

– Объяснись! – сказал микадо.

– Я заявляю с прискорбием, – продолжал принц, – что, несмотря на многочисленные поражения, Иэясу все еще сильнее нас, число его приверженцев растет с каждым днем; но оно быстро уменьшилось бы и вскоре все покинули бы его, если бы он осмелился открыто воспротивиться приказанию микадо, объявленному всенародно.

– В этом не может быть сомнения, – вскричали министры и вельможи.

– Что же надо сделать? – спросил микадо, обращаясь к принцу Нагато.

– Верховный владыка! – сказал принц. – Я полагаю, что нужно послать во все города, во все местечки глашатаев, которые возвестили бы твою волю. В то же время отправить к Фидэ-йори и Иэясу многочисленную депутацию, поручив ей потребовать, чтобы они прекратили войну, ибо такова твоя воля.

– Твой совет будет исполнен, – сказал микадо, – он хорош. В знак благодарности, я даю тебе титул Най-Дай-Тзин.

– Государь, – воскликнул Нагато, – я недостоин такой чести.

– Скорее отправляйте послов! – сказал микадо. – Не надо больше войны, пусть будет мир и спокойствие, как прежде. Я чувствую себя утомленным всеми этими волнениями, – прибавил он тише, обращаясь к первому министру, – я могу умереть от этого.

Вскоре все разошлись. Выходя из замка, принц Нагато встретил гонца, который искал его.

– Откуда ты? – спросил Ивакура.

– Из Нагато.

И посланный рассказал все события, случившиеся в его владениях: сражения, взятие Хаги, пленение Фаткуры князем Тозой.

– Как?! – вскричал Нагато. – Фаткура в руках этого негодяя, который обезглавливает принцев! Я не могу ни на минуту откладывать моей мести. Я сейчас же уезжаю, чтобы освободить ее и заставить этого подлеца дорого заплатить за его преступления и бесстыдство.

Принц осведомился о своем маленьком войске. Он хотел знать, что у него осталось от утреннего сражения. Из двухсот матросов восемьдесят были убиты, пятьдесят ранены, около шестидесяти были в состоянии пуститься в путь.

Райден был ранен в руку стрелой, но кость была цела. Матрос велел перевязать себе рану и утверждал, что он не чувствует боли. Он умолял князя взять его с собою.

– Путешествие будет мне полезно, – говорил он, – к тому же нас только шестьдесят, этого мало, чтоб завоевать царство, а при небольшом количестве, одним больше или меньше что-нибудь да значит.

– Мне нужно двадцать тысяч солдат, чтобы идти против Тозы, – сказал принц, – я попрошу их у сегуна; ты видишь, что можешь позволить себе отдохнуть.

– Разве я плохо себя вел, что ты хочешь удалить меня от себя? – сказал Райден.

– Нет, храбрый вояка, – сказал принц, улыбаясь, – иди, если хочешь; ты остановишься в Осаке, если твоя рана будет тебя беспокоить.

– Мы отправляемся сейчас? – спросил матрос.

– В уме ли ты? – вскрикнул принц. – Мы провели тяжелую ночь и еще более тяжелый день, ты ранен – и не думаешь об отдыхе! Признаюсь, что если ты неутомим, то я по природе очень беспечный и чувствую себя измученным.

– Если можно спать, то я усну с удовольствием, – сказал, смеясь, Райден, – но я еще мог бы продержаться на ногах.

– Где Лоо? – спросил принц. – Я потерял его из виду во время сражения.

– Он спит в одном доме не берегу, и так крепко, что я мог бы взять его и унести, не разбудив. Этот молодой самурай вполне заслужил свой сон, он схватил ружье одного из наших павших товарищей и дрался, как бес.

– Он не ранен?

– К счастью, у него нет ни одной царапины.

– Ну хорошо, иди к нему и отдохни, завтра мы отправляемся в полдень.

На другой день Нагато пошел проститься с Кисаки. Она вернулась в летний дворец, он нашел ее среди ее женщин.

– Ты уже покидаешь этот город, который обязан тебе победой, не отдохнувши? – сказала она.

– Я удаляюсь со стесненным сердцем, – сказал принц, – но меня зовет суровый долг. Я должен до подписания мира отомстить за оскорбление, нанесенное моему имени, и спасти Фаткуру, мою невесту.

– Как, Фаткура в опасности?

– Она в плену у принца Тозы; вчера гонец привез мне это известие.

– На такие доводы нечего возразить, – сказала царица, – торопись наказать этого негодяя, и да хранит тебя бог битв.

Когда она это говорила, голос ее немного дрожал. Опять он подвергается опасности, опять рискует жизнью, может быть, умрет.

– Я считаю себя непобедимым, – сказал Нагато, – меня охраняет всемогущая богиня.

Кисаки попыталась улыбнуться.

– Желаю тебе восторжествовать и скорее вернуться! – сказала она.

Принц ушел. Прежде чем выйти из зала, он еще раз взглянул на нее, сердце его замерло от смутного беспокойства.

– Каждый раз, когда я расстаюсь с ней, мне кажется, что больше не увижу ее, – бормотал он.

Она тоже смотрела на него, смущенная тем же тяжелым чувством, она прижимала к губам кончик веера, подаренного ей принцем. Он исчез.

В тот же день он приехал в Осаку и тотчас же отправился к сегуну.

– Это ты! – радостно вскричал Фидэ-йори. – Я не надеялся увидеть тебя так скоро. Твое присутствие служит для меня поддержкой среди одолевающей меня тоски.

– Как?! – сказал Ивакура. – Мы победили, а ты печален.

– Что ты говоришь, друг? Правда, Йокэ-Мура прогнал врага из деревни, которую он занял возле Осаки, но Харунага был совершенно разбит, когда напал на Ямасиро. Две трети государства в руках врагов.

– Ничего! Мы победили в Сумиеси, вызвали беспорядок в лагере Иэясу, восторжествовали в Киото, и сын богов, выйдя на минуту из своего оцепенения, отдал приказ обеим сторонам помириться.

– Иэясу откажется.

– Он не может отказаться, он не может открыто восстать против микадо.

– Он – тот, который нападал на него с такой святотатственной дерзостью!

– Он нападал на него, чтобы овладеть им и предписать ему свою волю. Что значил бы пленный микадо? А микадо свободный, да еще выказавший на минуту власть, всемогущ.

– Иэясу предложит мне невыполнимые условия, так как ему выгодно продолжать войну.

– Тем не менее, он должен будет немедленно повиноваться, а нам особенно нужно несколько месяцев отсрочки.

– Конечно, мы могли бы тогда собрать все наши силы. Сообщения были прерваны, войска князей не явились.

– А что, Сигнэнари со своими двадцатью тысячами солдат все еще на острове Авадзи? – спросил принц.

– Все еще там, – сказал сегун, – и молодой генерал в отчаянии от своего бездействия.

– Я хочу попросить именно тебя отдать ему приказание выступить в поход.

– Как так?

– Мне нужно отомстить за личную обиду, и я умоляю тебя дать мне эту армию.

– Кому ты хочешь отомстить, друг? – спросил сегун.

– Одному из тех, которые изменили тебе, – принцу Тозе. Он напал на мое княжество, разорил мою крепость, увел мою невесту и отрубил голову одному из моих слуг. Тоза, введенный в заблуждение моим внешним сходством с этим слугой, вообразил, что захватил меня самого, поэтому отказался казнить моего слугу как дворянина, думая, что предает позорной смерти меня.

– Такие обиды, действительно, смываются только кровью, – сказал Фидэ-йори. – Я дам тебе приказ для Сигнэнари и военную джонку в твое распоряжение. Не щади этого негодяя Тозу, этого изменника, завистника и подлеца, недостойного того звания, которое он носит.

– Я велю срыть его башни, сжечь его поля и убью его, как поросенка, – сказал принц. – Жалко, что у него не две жизни, чтобы заплатить за все его преступления.

– Желаю тебе успеха! – сказал сегун. – Увы! Я так рад был тебя увидеть, а ты уже уезжаешь! Какое одиночество, какая пустота вокруг меня! Какая скука! Дело в том, что мое сердце гложет тайное горе, которого я не могу высказать. Но когда-нибудь я открою его тебе, и мне станет легче.

Принц взглянул на сегуна и вспомнил, что уже не раз признание срывалось с губ Фидэ-йори, но какая-то робость и стыд не давали прозвучать более подробному рассказу. На этот раз Фидэ-йори опять смутился и отвернулся.

«Что это такое?» – говорил про себя Нагато. Затем прибавил громко: – Когда я отомщу, то обещаю тебе не покидать тебя больше.

Выходя из комнаты сегуна, Нагато встретил Ёдо-гими.

– А, вот и ты, прекрасный победитель! – воскликнула она с горечью. – Ты сейчас удостоился похвал, заслуженных твоим хорошим поведением.

– Похвала приятна мне только тогда, когда она исходит из твоих прелестных уст, – отвечал принц, раскланиваясь с несколько изысканной вежливостью. – Сами по себе похвалы, на мой взгляд, не что иное, как грубые, презренные слова.

– Если мы враги, то ведь ты желал этого, – заметила Ёдо-гими.

– Я всегда желал быть тебе приятным, но у меня слишком мало достоинств. Ты объявила мне войну, но я не принял вызова и остался твоим рабом.

– Весьма мало покорным, который привлекает на себя весь блеск, не давая никому блистать рядом с ним.

– Разве я действительно такой блестящий? – спросил принц. – Ты против воли воздаешь мне хвалы, в которых всегда мне отказывала.

– Перестань насмехаться! – вскричала Ёдо-гими. – Я с радостью говорю тебе, что пусть тебя все любят и прославляют, а я ненавижу тебя!

– Она не прощает мне поражения Харунаги, – пробормотал принц.

Ёдо-гими удалилась, бросив на Нагато гневный взгляд. Когда-то прекрасная принцесса тайно любила Ивакуру, но принц сделал вид, что не замечает этой любви, с тех пор его преследовала ненависть Ёдо-гими.

Нагато вышел из дворца. Несколько часов спустя он сел на корабль и поехал на остров Авадзи.