В одном из предместий Осаки, недалеко от взморья, за гладкой белой песчаной полосой возвышалось большое здание, крыши которого различной высоты поднимались над соседними зданиями. Широко раскрытый главный вход выходил на многолюдную и шумную улицу.

На первом этаже широкие окна были завешены яркими шторами. Шторы часто вздувались из-за того, что из окон высовывались любопытные молодые женщины, громко смеявшиеся.

По углам крыш развевались узенькие флаги и спускались большие фонари в виде ромба; нижний этаж состоял из широкой крытой галереи, выходившей на улицу. Три больших черных знака на позолоченной перегородке составляли вывеску заведения, которая гласила: «Заря. Чай и сакэ».

Около полудня галерея была переполнена посетителями. Они сидели, поджав ноги, на циновках, которыми был устлан пол, и пили сакэ или скрывались в облаках пара, который поднимался от чайных чашек, когда они на них дули. Кокетливо одетые и тщательно набеленные и нарумяненные женщины скользили между этими группами, разнося горячий напиток. В глубине виднелись дымившиеся печи и красивый фарфор, расставленный на этажерках красного дерева.

Прохожие, носильщики канго, люди с поклажей, останавливались на минуту, чтобы напиться, и шли дальше.

Иногда перед гостиницей завязывался спор и переходил в драку, к великому удовольствию гостей.

Вот как раз разносчик толкнул продавца осьминогов и раковин; корзина с рыбой перевернулась, и весь улов, выпачканный пылью, лежал на земле.

Оскорбления посыпались с той и с другой стороны, движение прекратилось, собралась толпа и стала выражать сочувствие тому или другому противнику, и вскоре оба лагеря готовы были вступить в драку.

Но присутствующие кричали со всех сторон:

– Канат, канат! Не нужно битвы. Пусть пойдут за канатом.

Несколько человек бросились бегом. Они ходили по домам, наконец нашли, что нужно, и вернулись с толстой веревкой. Тогда зрители выстроились вдоль домов, оставив свободное место для желающих бороться. Последние схватили веревку обеими руками; их было пятнадцать человек с одной стороны и столько же – с другой. Они начали тянуть изо всех сил. Веревка натянулась, задрожала, наконец стала неподвижной.

– Смелей! Стойте твердо! Не отпускайте! – кричали со всех сторон. Однако после долгой борьбы одна сторона от усталости вдруг выпустила веревку. Победители одновременно повалились друг на дружку вверх ногами. В толпе раздались крики и взрывы хохота.

Тем не менее к победителям бросились на помощь, помогли встать, и затем примирение обоих лагерей было скреплено возлиянием сакэ. Трактир переполнился народом, и служанки не знали, что делать.

В эту минуту подошел старик, ведя за руку молодую девушку. Он остановил за рукав проходившую служанку и сказал:

– Я желал бы поговорить с хозяином заведения.

– Вот так нашел время! – сказала служанка с хохотом.

Она грубо вырвалась из рук старика и удалилась, не слушая его больше.

– Я подожду, – сказал он.

Выбив дно у бочки с сакэ, веселые гуляки стали болтать и шумно смеяться. Но вдруг воцарилось молчание: послышалось звонкое пение флейты и дрожащие звуки струнного инструмента. Эта музыка шла из верхних покоев.

– Слушайте, слушайте! – говорили кругом.

Несколько прохожих остановились, прислушиваясь. Раздался женский голос. Можно было ясно расслышать слова песни:

«Когда Идзанаги сошел на землю, его подруга Идзанами встретила его в саду.

– Какое счастье встретить такого прекрасного молодого человека! – воскликнула она.

Но недовольный бог отвечал:

– Неприлично женщине говорить первой. Иди снова мне навстречу.

Они разошлись и снова встретились.

– Как приятно встретить такую хорошенькую девушку! – сказал тогда Идзанаги.

Кто из них заговорил первый?»

Голос умолк. Аккомпанемент продолжался еще несколько минут.

Среди гуляк поднялся спор. Они отвечали на вопрос, заданный певицей.

– Бога приветствовали первого, – говорили они.

– Нет, нет, богиню! – кричали другие. – По воле бога первое приветствие было уничтожено.

– Было ли оно уничтожено?

– Конечно, конечно! Они начали снова, как будто ничего не было.

– А все-таки что было, то было. Значит, женщина заговорила первая.

Спор начал разгораться, но все кончилось лишним количеством выпитых стаканов. Вскоре толпа разошлась, и в трактире настала тишина.

Тогда одна из служанок заметила старика, прислонившегося к колонне и продолжавшего держать за руку молодую девушку.

– Что вам угодно, чаю или сакэ? – спросила она.

– Я хочу говорить с хозяином дома, – сказал он.

Служанка окинула взором старца. На голове у него была большая шляпа из плетеного тростника, похожая на крышку круглой корзинки. Его одежда, из коричневой бумажной ткани, была сильно поношена; в руках он держал веер, на котором были обозначены путь от Йедо до Осаки, расстояние от одной деревни до другой, число и важность гостиниц.

Служанка посмотрела на девушку. Последняя была бедно одета. Ее вылинявшее голубое платье было разорвано и грязно. Кусочек белой материи, которым была обмотана ее голова, наполовину скрывал ее лицо. Она опиралась на черный с розовым зонтик, бумага которого была местами порвана. Но молодая девушка была необыкновенно красива и грациозна.

– Вы пришли с товаром? – спросила трактирная девушка.

Старик сделал утвердительный знак.

– Я скажу хозяину.

Она ушла и вскоре вернулась в сопровождении хозяина.

Это был человек отталкивающей наружности: его маленькие черные косые глаза едва виднелись сквозь узкие щелки забавно сжатых век; его беззубый рот находился на большом расстоянии от длинного угловатого носа; вместо усов торчало несколько жиденьких жестких волос; все это придавало жалкий и угрюмый вид его лицу, изрытому оспой.

– Ты хочешь отделаться от этой крошки? – спросил он, ворочая одним зрачком, тогда как другой скрывался в углу его носа.

– Отделаться от моего ребенка! – вскричал старик. – Я хочу расстаться с ней только ради того, чтобы спасти ее от нищеты.

– К несчастью, у меня женщин больше, чем нужно, и все, по крайней мере, так же красивы, как эта. Мой дом полон.

– Я попытаюсь в другом месте, – сказал старик, делая вид, что хочет уйти.

– Не торопись так, – сказал хозяин. – Если ты не очень требователен, мы можем сойтись.

Хозяин сделал ему знак войти в залу, у входа которой он стоял. Зала эта выходила в сад и была пуста.

– Ну, что же умеет делать девочка? – спросил ужасный кривой.

– Она умеет вышивать, петь, играть на разных инструментах. Она даже может сочинять четверостишия.

– Ого! Неужели это правда? А какую цену ты хочешь?

– Четыре кобанга[27].

Трактирщик чуть было не вскрикнул: «Только-то!» Но удержался.

– Именно столько я хотел тебе предложить, – сказал он.

– Ну так, значит, это решено, – сказал старик. – Я тебе отдаю ее для всего, что ты захочешь из нее сделать, в течение двадцати лет.

Покупатель поспешил отыскать сверток бумаги и кисточки. Он составил условие, которое старик не колеблясь подписал.

Молодая девушка стояла, как статуя. Она ни разу не взглянула на старика, который проворно отер слезу, пряча кобанги.

Перед уходом он нагнулся к уху трактирщика и сказал ему:

– Остерегайся ее, наблюдай за ней: она будет стараться убежать.

Затем старик покинул чайный домик «Заря», и если бы кто-нибудь видел, как этот человек, завернув за угол, ускорил шаги, потирая руки и обгоняя прохожих, то, может, усомнился бы в его старости, а также в подлинности седой бороды.