После полуночи реку затянуло туманом. К тому времени, когда Рустам Кулиев заступил на пост у бензосклада, противоположный берег Эльбы исчез. Белая пелена серебрилась над рекой. Луна ярко освещала туман, и казалось, что река вышла из берегов, сделалась густой, как вата, а образовавшиеся на ее поверхности большие пологие волны застыли, скованные неведомой силой.

Пост Рустаму достался спокойный. Держа винтовку, солдат думал свои думы, мечтал о скором возвращении в родной Баку.

Мечты, однако, не мешали Кулиеву чутко прислушиваться к каждому шороху. Внезапно часовой услышал едва уловимый, очевидно очень далекий, необычный плеск на реке, не похожий на плеск волн. Кулиев отступил в тень, крепко сжал винтовку, напряженно вглядываясь в туман.

Плеск становился громче, но туман по-прежнему не давал возможности разглядеть что-нибудь на реке. С берега виднелась небольшая темная полоса воды шириной метров пять, а дальше Эльбу скрывала белая муть, но Рустам определил, что загадочные звуки приближаются.

В ожидании прошло несколько минут. Наконец Кулиев увидел три круглых темных пятна. Они становились яснее и яснее. Вскоре Кулиев разглядел головы и плечи плывущих людей. Солдат хотел окликнуть их, но раздумал. Пусть сперва выберутся на сушу.

Они выбрались, трое пошатывающихся от усталости мужчин.

– Приплыли, – прерывающимся не то от холода, не то от волнения голосом сказал один. – Даже не верится, что мы у своих. Вот счастье-то, товарищи!

– Побегать надо, иначе околеешь с холода, – перебил второй.

– Теперь не околеем, скорей бы кого из красноармейцев или командиров увидеть, – весело возразил третий.

– Руки вверх! – Кулиев, выступив из своего укрытия, направил винтовку на неизвестных. Все трое на секунду застыли от изумления: они и не подозревали, что здесь есть еще кто-либо, кроме них, – а затем быстро выполнили команду.

– Откуда? – сурово спросил Рустам. Спросил больше для проформы, так как уже догадался: перед ним перебежчики с того берега Эльбы.

– Из лагеря мы, – весело ответил самый высокий, который первым сказал о счастье попасть к своим. – Бежали из него, будь он проклят.

– Выясним, – солидным баском пообещал Кулиев. – Сейчас мне смена будет, отведу вас в штаб. Потерпите минут пяток. Руки опустить можете, но с места не сходите.

Смена не заставила себя ждать. Кулиев доложил обо всем разводящему и по его приказанию повел задержанных в штаб батальона. Там, наконец, Рустам смог как следует рассмотреть всех троих: двое худы, истощены, как люди, которые годами не ели досыта, третий выглядел здоровее, но все трое казались измученными до предела. Ветхая мокрая одежда висела клочьями, один был бос, у двух других на ногах подвязанные веревками полуразвалившиеся ботинки на деревянной подошве.

Неизвестные рассказали дежурному по батальону лейтенанту Милетину, что они советские граждане, были в гитлеровском плену. Два дня назад гестаповцы, поняв, что их власти в лагере приходит конец, решили расстрелять всех заключенных, но это не удалось: узники подняли восстание.

– Вот молодцы, не струсили! Герои! – восхищенно сказал лейтенант. – А когда лагерь остался без охраны, решили, значит, пробраться к нам?

– Так и было, – торопливо ответил один из перебежчиков, среднего роста, с круглым лицом и серыми невыразительными глазами. – Я давно удрать хотел, но все робел, а тут подвезло. Уж очень тяжело было в этом постылом месте оставаться. Днем идти нельзя – все прятался. Вчера ночью встретился вот с ними. В одном лагере сидели, вместе все муки сносили. Они, оказывается, тоже, как и я, решили сразу из лагеря уйти. Жаль, не знал я этого раньше, а то сразу бы вместе отправились.

Лейтенанта глубоко взволновал рассказ и самый вид этих измученных людей. Неоднократно приходилось Милетину встречать узников, вырвавшихся из концлагерей, но ни лейтенант, ни его товарищи не могли привыкнуть к виду их. Волна искреннего сочувствия, непреодолимого желания помочь подкатывалась к сердцу Милетина, когда глядел он на жертвы гитлеровского «нового порядка».

Лейтенант крепко пожал руки всем троим и сказал:

– Поздравляю, товарищи! Всей душой рад избавлению вашему от бед.

Затем Милетин начал допрос перебежчиков.

– Ваша фамилия?

– Мушкин, товарищ лейтенант.

– Откуда вы?

– Из Орла. Служил в двенадцатой армии: шестая дивизия, четвертый пехотный полк, второй батальон, первая рота. Старший сержант, командир отделения.

– В плен как попали?

– Ранен под Харьковом. В бессознательном состоянии меня взяли.

– А потом?

– Потом был чернорабочим в военных мастерских в Киеве. Пытался бежать, да неудачно – поймали. Увезли в Германию, на шахту. За саботаж отправлен в концлагерь. Там и сидел.

– Хлебнули горюшка!

На худом лице Мушкина выступили тугие желваки.

– Ничего, – сквозь зубы процедил он. – Что было, то прошло. Теперь им за все расплата.

– Верно, – кивнул лейтенант. – Сядьте пока на лавку там, в углу, я с другим вашим спутником побеседую.

Савчук родом был из Куйбышевской области, в плен попал, выбираясь из окружения. Ночью в деревню, где он остановился на пути, нагрянул фашистский отряд. Пятеро гитлеровцев ворвались в хату, связали сонного Савчука. Дальнейшая судьба его была как у Мушкина: рабский труд на заводах, шахтах, попытки бежать, концлагерь, постоянная угроза смерти.

Настала очередь третьего.

– Откуда вы, товарищ? – снова задал Милетин вопрос, с которым обращался к Савчуку и Мушкину.

– Я-то? Из Энска. Дынник моя фамилия.

– Из Энска? – обрадовался лейтенант. – Земляк. А где жили?

– На Садовой, недалеко от цирка.

– Как же, знаю, знаю. Знакомые места. Я с приятелями часто там бывал – цирк любил. А пляж в Отраде помните?

– Что за вопрос! – Дынник украдкой бросил настороженный взгляд на Милетина. «Проверяет, не вру ли, или действительно в воспоминания ударился?» – спрашивал он себя. – В воскресенье на пляже в Отраде весь город собирался. Яхт, шлюпок сколько!

– А на Морском бульваре вечером! Сколько раз во время войны я наш бульвар вспоминал! Все мечтал хоть на минуту попасть туда.

– Вы среди друзей вспоминали, – грустно сказал Дынник, – а я в гитлеровском концлагере или в шахте под землей. Голодный, измученный…

– Не надо вспоминать прошлое. Скоро приедете домой, устроитесь. Семья есть у вас?

– Не знаю, – горестно потупился Дынник. – Были жена, дочка. Найду ли теперь их…

Сердце Милетина сжалось еще сильнее, и он участливо посмотрел на человека, которому выпало столько испытаний.

– Найдете, найдете, – уверенно сказал лейтенант.

– Я тоже надеюсь, – со вздохом ответил Дынник. – От войны Энск сильно пострадал… – В положении Дынника задавать вопросы не полагалось, и он произнес эту фразу полувопросительно-полуутвердительно. Он хотел незаметно взять инициативу разговора в свои руки и помешать Милетину задавать новые вопросы, на которые Дынник вдруг не сможет как следует ответить.

Милетин поддался на уловку.

– Сильно! Целые кварталы разрушены.

– Ах, беда! Вы бывали там после освобождения города… – Опять вопрос и не вопрос.

– Пришлось. После госпиталя отпуск дали.

– К родным ездили? – Раз Милетин охотно отвечает, Дынник решил спрашивать прямо. Вначале он хотел свести допрос к дружеской беседе двух «земляков», теперь рискнул на большее. «Вдруг удастся?» – подумал он.

– К отцу, – сказал Милетин.

«Иметь жилье пусть на первые два-три дня, пока связь налажу со своими, очень важно, – быстро соображал Дынник. – А ну-ка…»

– Папашу проведали! – Лицо Дынника расплылось в блаженнейшей улыбке. – Похвально! Стариков забывать нельзя. Если желаете, могу зайти к нему, ваш – сыновний привет передать. Или вы скоро домой собираетесь?

– Домой рановато, – улыбаясь, ответил лейтенант. Земляк, с добродушной наивностью расспрашивающий о родном городе, о близких, забавлял Милетина. Приятно было также побеседовать, пусть с незнакомым человеком, об отце. – Специально просить об этом не хочу, незачем вас утруждать, а если время свободное найдется, пожалуйста, загляните. Передайте, что я жив, здоров… Ну и привет там. Адрес старика: Песчаная, двадцать, Павел Афанасьевич Милетин.

«Песчаная, двадцать, Павел Афанасьевич Милетин», – надолго отпечаталось в мозгу Дынника.

– Помилуйте, помилуйте, какое же утруждение! Обязательно побываю, – торопливо и сердечно проговорил Дынник.

Задержанным дали поесть. Старшина штабной команды принес солдатские гимнастерки, шаровары второго срока и сказал:

– Пускай берут. Вишь на них лохмотья какие – голое тело светит. Разве можно в такой рвани ходить! Ботинки с обмотками тоже подберу. Хватит, пощеголяли в деревяшках берлинского фасона.

За хлопотами незаметно шло время. Начался день.

– Ну, товарищи, – сказал Милетин, – полуторка уходит в штаб дивизии, подбросит вас прямехонько к репатриационному пункту. Шофера я предупредил, он вас высадит где нужно. Счастливо добраться до дома, может, и увидимся когда… Сомов! Пакет сдайте в канцелярию репатриационного пункта.

– Будет исполнено, товарищ лейтенант. – Шофер включил мотор, и грузовик тронулся.

– Зря вы с ним откровенничали, – сказал помощник дежурного по части, сержант, провожая взглядом уезжавшую полуторку.

– Откровенничал? – удивился лейтенант. – С кем?

– Да с этим земляком. Даже адрес отца сообщили… – Сержант был лет на десять старше Милетина и считал себя вправе сделать упрек командиру.

– Что же страшного? Неужели отцовский адрес – военная тайна? Чудак вы, Захарченко! К людям надо с добрым сердцем подходить.

Сержант нахмурился еще больше, но, повинуясь дисциплине, перечить офицеру не стал.

Посмеиваясь над «чудачествами» Захарченко, Милетин еще раз мысленно пожелал успеха всем троим вернувшимся на Родину, и в первую очередь симпатичному земляку.

…Напутствуемый этими пожеланиями, наевшийся солдатского супа, напившийся солдатского чая с хлебом и сахаром, одетый в опрятный прочный костюм, Дынник ехал в кузове грузовика, подставляя лицо свежему встречному ветру. «Начал неплохо», – думал Дынник.

«Доброе сердце» лейтенанта Милетина помогло Дыннику в первом испытании. А как действовать на репатриационном пункте, он уже обмозговал.

Репатриационный пункт вмещал несколько тысяч человек, принадлежавших более чем к полутора десяткам национальностей. Большинство составляли советские граждане – бывшие пленные, «восточные рабочие», но, кроме них, встречались французы, голландцы, бельгийцы – тоже рабочие с гитлеровских шахт и заводов; немцы-антифашисты, спасенные из концлагерей; американские, английские, канадские летчики с самолетов, сбитых над Германией; поляки, чехи, болгары, итальянцы, югославы.

С восходом солнца пункт начинал гудеть как улей и не умолкал до глубокой ночи. Вникнуть в его хаос было очень и очень нелегко. Все было Дынником рассчитано точно: в этой огромной разношерстной толпе он совершенно затерялся. Рассказ почти любого обитателя репатриационного пункта о том, как он попал сюда, что делал, находясь в плену у гитлеровцев, приходилось принимать на веру: большинство репатриируемых вообще не имело документов, а если кто и имел, то выданные фашистами.

Шофер привез троих в канцелярию репатриационного пункта, сдал пакет, посланный Милетиным. Побывав в канцелярии пункта однажды, Дынник больше там не появлялся. Он стремился уехать как можно скорее. Понимая, что поступает неосторожно, зная, что его хватятся и будут искать, он все же ничего не мог сделать с собой. Никакими доводами рассудка, трезвой логики он не мог заставить себя зайти в комнату сотрудника репатриационного пункта, спокойно сидеть и отвечать на вопросы о своем прошлом. Дынник чувствовал, что не сохранит хладнокровия: слишком много преступлений совершено им, – и он боялся своих глаз, своего лица, своих мыслей, боялся какой-нибудь мелочью выдать себя. Он чувствовал, что если сотрудник, с которым придется беседовать, окажется проницательным, обмануть его не удастся. И Дынник уговорил себя, что успеет замести следы раньше, чем на пункте заметят, что он слишком долго не приходит в канцелярию.

Скорее, как можно скорее покинуть пункт, скорее связаться со своим человеком в Энске – вот дорога к успеху.

Привести план в исполнение ему удалось. Энск, крупнейший южный порт, после войны стал местом, откуда отправляли на кораблях по домам солдат и офицеров союзных войск, попавших в плен к гитлеровцам и освобожденных Красной армией. Из Восточной Германии, Польши, Австрии шли в Энск эшелоны с французами, американцами, бывшими воинами английских колониальных частей. Ехали в том же направлении советские граждане – уроженцы юга Украины. Вместе с ними и отправился к цели своего путешествия Дынник.