Отец Иваньо казался сошедшим со страниц старинной книги, прославляющей деяния столпов католической церкви. Среднего роста, с круглым румяным лицом, говорившим о завидном здоровье, голубыми, чуть навыкате глазами, мягкими, размеренными движениями и бархатисто-вкрадчивым голосом, отец Иваньо являл собой образец христианского смирения и приветливости. Жил он одиноко в небольшом домике с садом, соседей не сторонился, особенно охотно беседуя с детьми.

По вечерам ребята часто собирались у него в саду, и отец Иваньо рассказывал им столь же интересные, сколь душеспасительные истории о приключениях миссионеров в дальних странах.

Любезностью в обращении, различными мелкими услугами отец Иваньо сумел преодолеть среди жителей маленькой улицы, где находился его домик, то недоброжелательство, которое глубоко укоренилось в сознании простых людей Кленова и всего этого края по отношению к униатским священникам – верным слугам Ватикана. Конечно, лучше ко всем служителям униатской церкви знакомые отца Иваньо относиться не стали, но его самого выделяли из числа приверженцев унии.

Даже старый Андрей Вершило, бывший всю жизнь ярым безбожником, врагом церковников, признавал, что отец Иваньо является исключением из общего правила.

– Ненастоящий поп, – говорил Вершило, когда речь заходила об отце Иваньо. – Горилки не пьет, экономки не держит. Живет тихо. Если не в церкви служит, то в саду своем копается или ребятам сказки рассказывает.

Вершило, по секрету говоря, и сам любил побеседовать с «ненастоящим попом». Разговоры их больше касались видов на урожай винограда, способов ухода за пчелами и других, столь же мирных предметов. От тем, связанных с политикой, отец Иваньо явно уклонялся, а на попытки Вершило подвергнуть сомнению догматы святой веры и первоапостольской церкви отвечал деликатным молчанием.

Эти беседы всегда оставляли у Андрея Вершило двойственное впечатление.

– Вроде ничего человек, – говорил он, а потом, помолчав минуту, добавлял: – Недавно он у нас живет. Посмотрим, что дальше будет.

Дни мирного жития отца Иваньо текли один за другим, ничем не нарушаемые. Когда священник шел по улице в своей черной, простого покроя сутане и широкополой касторовой шляпе, встречные приветливо кланялись ему, отвечали на широкую улыбку толстых губ отца Иваньо так же радушно, благожелательно.

Дасько считал, что только он один знает подлинное обличье Иваньо – крупного деятеля грекокатолической церкви в Закарпатье, ярого сторонника Ватикана, непременного исповедника всех приговоренных в его округе гитлеровцами к смерти. Часто случалось, что после такой исповеди снова начинались аресты, лилась кровь. Отец Иваньо делал то, что не удавалось гестаповцам, – с иезуитской тонкостью выпытывал в предсмертные часы у какого-нибудь осужденного оккупантами ни за что ни про что гуцула фамилии друзей, приятелей, «сообщников».

Когда дела хозяев отца Иваньо на фронте стали совсем дрянными – Красная армия освободила Киев и неудержимо пошла дальше на запад, отец Иваньо исчез из Закарпатья. Появился он в Кленове скромным священником одного из многочисленных униатских храмов. Соседям Иваньо рассказывал, что жил раньше на Холмщине и в случае нужды мог подтвердить этот рассказ официальными документами, выданными в канцелярии митрополита Шептицкого, помещавшейся во Львове, на Святоюрской горе.

Расчет Всеволодова был верен. Убежище у отца Иваньо Дасько приберегал для себя на самый крайний случай. До сих пор он не говорил о нем никому, даже Кундюку, и теперь, почувствовав опасность, хотел обратиться к Иваньо, чтобы окончательно сбить со следа разведку. Кундюка он намеревался, пока обстановка не станет более безопасной, оставить на произвол судьбы. Все равно толку от него нет никакого. Когда тревога уляжется, можно будет снова вернуться к Денису.

Встретиться с Иваньо Дасько решил в соборе.

Огромный средневековый храм был убран с пышностью, присущей униатским и католическим церквам.

Позолоченная статуя Христа, изогнувшись в предсмертном отчаянии, смотрела на одинокие фигуры молящихся. Свечи горели тусклым желтоватым пламенем, бросая теплые блики на холодный мрамор стен. Голоса певчих то взлетали к куполу, где, весело попискивая, носились стрижи, то опадали до низких рокочущих нот, гулко разносившихся по всем уголкам зала, окаймленного массивными колоннами.

Дасько вошел в собор, когда молебен окончился. Обождав немного, он попросил церковного служителя вызвать отца Иваньо.

Священник вышел из бокового придела медленно, оглядываясь – ища того, кто его звал.

Дасько приблизился к нему.

– Отец Иваньо, – сказал Дасько, – я хотел бы у вас исповедаться.

Иваньо внимательно взглянул на своего собеседника. Встревоженность мелькнула в глазах священника и сейчас же угасла, взор Иваньо принял обычное профессионально-ласковое выражение. Однако это не укрылось от Дасько.

– Вы узнали меня, – сказал Дасько, когда они вошли в исповедальню, похожую на поставленный вертикально большой ящик. – Мы встречались однажды в кабинете гаулейтера Украины господина Эриха Коха.

Румяное, добродушное лицо Иваньо сохраняло спокойствие.

– У меня плохая память, – ответил он.

Дасько ждал, что за этими словами последует вопрос. Но Иваньо молчал. Он предпочитал, чтобы этот неизвестный человек сам сказал о настоящей цели своего прихода.

Видя, что священник не склонен завязать беседу, Дасько пожал плечами и заговорил снова:

– Я хотел бы побеседовать с вами.

– О чем?

– Вы должны помочь.

– Кому?

– Тем, кто помогает вам и, будем откровенны, пан отец, руководит вами.

Иваньо молчал. Грубые, в сущности очень примитивные, несмотря на их внешний эффект, приемы Дасько, выработанные в камерах следователей и шпионских притонах, разбивались об иезуитскую увертливость священника. Если Дасько можно было сравнить с тяжелой узловатой дубиной, которой разбойник убивает встреченного в лесу крестьянина, то Иваньо походил на отравленный кинжал – тонкий, гибкий, уничтожающий мгновенно и бесшумно…

– Что же вы молчите? – не выдержал Дасько.

– Я жду, что скажете вы.

– А что я должен сказать?

– Не знаю.

– С вами трудно говорить.

Иваньо не ответил.

Дасько окончательно должен был признать свое поражение.

– Я пришел к вам с просьбой.

– Долг христианина повелевает мне помогать ближнему.

– Даже в том деле, о котором я хочу вас просить?

Иваньо встретился взглядом с Дасько. Или шпиону показалось, или это произошло в действительности – священник сделал чуть заметный утвердительный знак. Только теперь Дасько понял истинную причину уверток отца Иваньо. «Ловок, пан отец, – подумал Дасько. – Ведет беседу так, чтобы ни одной улики против него не было, любое слово можно было истолковать как хочешь».

Разгадав тактику Иваньо, Дасько почувствовал себя увереннее.

– Вы напрасно боитесь меня, – сказал шпион. – В доказательство могу привести эти слова. – Наклонившись к уху Иваньо, Дасько еле слышно прошептал несколько латинских фраз.

– С этого вы должны были начать, – холодно и строго сказал Иваньо, – а не терять зря время.

– Что верно, то верно, – фамильярным тоном согласился Дасько. – Моя ошибка.

– Те, кто послал вас, не прощают ошибок. – Голубые, чуть навыкате глаза Иваньо, обычно такие ласковые и добродушные, блеснули ядовитой злобой. От этого взгляда даже видавшему виды Дасько стало не по себе. Невольно вздрогнув, он пожал плечами и, извиняясь, почти робко ответил:

– Я не то хотел сказать. Вы меня не так поняли.

– Я понял вас. – Иваньо говорил спокойно, многозначительно, вкладывая в слова гораздо больший смысл, чем это казалось на первый взгляд. – Понял очень хорошо. Вы придете ко мне вечером, в десять.

Иваньо сказал адрес, протянул Дасько руку для поцелуя, как требовал церковный ритуал, и, перекрестив «исповеданного», размеренными шагами ушел.

Дасько покинул собор злой, немного изумленный. Он не мог простить себе, что выказал слабость перед этим священником, таким тихим и добродушным на вид.

Ровно в десять часов вечера Роман Дасько был возле дома отца Иваньо.

Прямая улица, обсаженная вдоль тротуаров каштанами, уходила в темную даль. Из окна большого пятиэтажного дома доносилась тихая мелодия песни. Песня была медленной, широкой, плавной. Девушка, шедшая навстречу Дасько, как показалось ему, даже замедлила шаги, чтобы послушать эту песню подольше.

Дасько не любил песен. Девушке он бросил вслед подозрительный взгляд. Шпион умышленно миновал калитку, на которой была прибита дощечка с указанным Иваньо номером.

Только после того, как девушка скрылась, Дасько, убедившись, что на улице никого нет, вернулся обратно и толкнул калитку. Она оказалась незапертой.

По узкой, посыпанной песком дорожке Роман пошел к дому. Двор был почти сплошь засажен цветами. Одуряюще-терпко пахли белые большие цветы табака. Золотые шары желтели в темноте. Чуть поодаль от дорожки, почти у самого дома, шелестели листьями дубки. Все окна в жилище Иваньо были темны, ни в одном из них не виднелось даже малейшего луча света.

Однако священник не спал. Только успел Дасько осторожно постучать в дверь, как она отворилась и голос отца Иваньо произнес:

– Сюда.

Хозяин взял гостя за руку и повел внутрь дома. В темноте Дасько не разбирал направления, только догадывался, что Иваньо ведет его по коридору в одну из задних комнат.

Иваньо отпустил руку Дасько, сделал несколько уверенных, несмотря на сплошной мрак, шагов. Щелкнул выключатель. Дасько зажмурил глаза от внезапного света.

Роман стоял посреди небольшой комнаты. Это была кладовая без единого окна. На полу лежала горка рассыпанного молодого картофеля, в углу – мешки с капустой и еще какими-то овощами.

Иваньо сел на одну из грубых некрашеных табуреток. Другую, небрежным движением ноги, пододвинул Дасько.

Дасько невольно удивился выражению лица священника. Оно было усталым, даже измученным. Углы рта опустились, щеки обвисли, голубые навыкате глаза смотрели с сонной, унылой злобой. Весь день Иваньо был вынужден носить маску – ласковую, добродушную маску – и лишь в поздний вечерний час становился самим собой, давал себе отдохнуть, возвращая лицу его настоящее выражение.

– Благополучно дошли? – спросил священник. – Никто за вами не следил?

Голос у Иваньо тоже был настоящий – не ласково-певучий, как днем, а резкий, дребезжащий, угрюмый.

– Нет, никто, – коротко ответил Дасько.

«Я был высокого мнения о себе, – подумал шпион, – а кажется, мне есть чему поучиться у этого попа».

Заметив внимательный взгляд, которым Дасько осматривал комнату, Иваньо сказал:

– Место надежное. Угловая комната с глухими стенами. Кроме нас, в доме никого нет, подслушать некому.

– Это хорошо. – Дасько оттягивал решительный разговор, не зная, с чего начать, как лучше подействовать на этого двуликого, несомненно, очень хитрого и опасного человека. – Очень хорошо.

– Раз хорошо, то приступайте к делу.

Дасько посмотрел на священника исподлобья. С неудовольствием шпион вспомнил, что так же смотрел Кундюк, когда Дасько обращался с ним особенно грубо.

– Вы очень торопитесь? – сделав над собой усилие, чтобы победить замешательство, нарочито наглым тоном сказал Дасько.

– Да, – отчеканил Иваньо. – Не позже чем в начале двенадцатого вы должны уйти. Здесь оставить вас на ночь я не могу. Придется еще думать, как вам незаметно покинуть мой дом.

Заявление Иваньо разрушало план Дасько найти убежище в доме священника.

– А я, признаться, хотел переночевать у вас, – сказал Дасько, стараясь придать голосу льстиво-дружеский тон.

– Нет, – так же резко, как и в первый раз, повторил Иваньо. – Я и так допускаю неосторожность, принимая вас здесь. Мне нельзя рисковать, да я и не хочу рисковать – своя безопасность мне дороже вашей.

– Сегодня я не спал ночь, а после утреннего свидания с вами весь день ходил по городу – не имел места, чтобы отдохнуть. – Дасько пытался разжалобить священника.

– А это уже ваше дело, – хладнокровно ответил Иваньо. – Я не касаюсь ваших планов. Каждый сам за себя – таков закон жизни.

– Но если меня арестует на улице ночной патруль? Думаете, я буду молчать о вас?

– Я не идиот, чтобы хоть на минуту допустить такую мысль. Вы назовете меня сразу. А доказательства, факты? Без них мне ничего не грозит, кроме короткого ареста. Вот если вас найдут здесь – тогда другое дело.

Дасько понял, что дальше спорить бесполезно. Холодный, эгоистический расчет двигал помыслами отца Иваньо. Ни о каких человеческих чувствах не могло быть и речи. «Вот мерзавец», – думал Дасько, совершенно забывая, что Иваньо поступает с ним точно так же, как он сам поступил с Кундюком, заботясь о своей безопасности. Иваньо был прав: «каждый сам за себя» – таков был закон жизни всех этих людей.

Стараясь сделать вид, что ничего не произошло, Дасько искусственно беспечным тоном сказал:

– Ладно. Если вы не желаете продлить удовольствие беседы со мной, буду краток.

Шпион на минуту остановился, собираясь с мыслями:

– Империя Гитлера разгромлена. Это ясно для каждого. Ваш ватиканский старец поставил не на того, на кого надо…

– Не судите слишком поверхностно, – прервал Иваньо. – Намерения его святейшества знает только Бог.

– Вот об этом я и говорю, – криво усмехнувшись, пожимая плечами, сказал Дасько. – Но, кроме Бога, есть еще кое-кто, неплохо знающий папу римского и его политику. И этот, вернее, эти «кое-кто» уверены, что в Ватикане найдут союзников, несмотря на пламенные молебны, которые возносились католической церковью за победу Гитлера пару лет назад, а может быть, именно благодаря этим молебнам. Союзниками должны быть и мы с вами, отец Иваньо. Мы будем бороться по одну сторону фронта до нашей общей победы. Когда победим, мы выйдем из темных убежищ, где вынуждены скрываться сейчас, мы заставим себя бояться, мы будем править – править беспощадно и жестоко. Гитлер был не так глуп, заливая кровью покоренные им страны, и нечего бояться прямо сказать – нам надо идти по проторенной им дороге.

Когда Дасько говорил это, лицо его покрылось багровой краской, губы тряслись, крепко сжатый кулак ударял по колену. Шпион делился своими сокровенными, не раз продуманными мыслями.

– За все это надо бороться сейчас, – уже овладев собой, более спокойно, продолжал Дасько. – Я не требую от вас ничего особенного. Вы должны быть готовы к тому, чтобы начать действовать в решительную минуту, когда понадобится. Когда придется действовать – увидим. Единственное, что нужно будет сделать немедля – это начать подбирать нужных людей. Таких людей, на которых вы могли бы положиться, дать им то или иное задание. Подбирать осторожно, обдуманно. Пусть их будет немного, но чтобы они были надежны, готовы по первому вашему слову к действию. Согласны?

Иваньо молчал, постукивая пальцами о шершавые некрашеные доски табурета. Лицо священника стало еще более утомленным и зловещим, чем было в начале разговора.

– Мы с вами служим одним хозяевам… Между прочим, как вас зовут?

– Дасько. Роман Дасько, – торопливо вставил собеседник Иваньо.

– …одним хозяевам, Дасько, и нам надо выполнять их приказы. Я принимаю ваше предложение. Завтра в двенадцать придете ко мне в храм. Я сообщу вам, с кем из надежных людей можно будет связаться в первую очередь.

Дасько думал, что священник протянет ему руку для пожатия. На мгновение казалось, что Иваньо хочет это сделать, но, передумав, он еще сильнее застучал пальцами по табурету.

– Так, – шумно вздохнул Дасько. – Значит – союз.

Иваньо молча кивнул головой.

– Мне все-таки надо уходить отсюда?

Иваньо снова молча кивнул, всем своим видом показывая, что разговоры о ночлеге Дасько в этом доме напрасны.

– Каким путем уходить? – спросил Дасько, поняв, что священника не уговорить.

Иваньо поднялся со своей табуретки, выключил электричество. От резко наступившей темноты у Дасько поплыли перед глазами зеленые круги.

Священник прекрасно ориентировался в этой темноте. Дасько услышал его удаляющиеся уверенные шаги. Скрипнула дверь. Минут через пять Иваньо вернулся и, взяв Дасько за руку, повел к выходу.

– Вы попадете в сад, – тихо сказал Иваньо. – Идите прямо по дорожке, упретесь в забор. Он низкий, перелезете легко и очутитесь на бывшей Бенедиктинской улице, теперь она называется имени Тургенева. Путь к центру города – направо, вниз.

– Позвольте, отец Иваньо, – запротестовал Дасько. – К чему это? Разве я не могу выйти так же, как вошел? Если даже это и опасно, то человек, перелезающий через забор, подозрителен вдвойне. Может заметить какой-нибудь случайный прохожий.

– Постарайтесь, чтобы не заметил, – сухо ответил Иваньо. – Прохожих на этой улице очень мало, она тихая. А если вы выйдете через парадный ход, вас увидят почти наверняка. Через три дома отсюда стоит военная часть, и солдаты ходят целую ночь. Вас непременно остановят, проверят документы, а то и арестуют.

Дасько ничего не мог возразить.

– Хорошо, – сказал он, спускаясь с заднего крыльца в сад. – Значит, завтра, в двенадцать. Прощайте, отец Иваньо.

Священник пробормотал что-то неразборчивое.

Шаги Дасько замерли в глубине сада, а Иваньо, оставив дверь полуоткрытой, продолжал прислушиваться. Он стоял так минут десять и, лишь окончательно убедившись, что ночной посетитель убрался благополучно, запер дверь.