Дальнейшая судьба Луначарского решалась после «политического поражения» правых на апрельском 1929 г. пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) и XVI партконференции. Бухарин, Томский и Рыков еще оставались членами Политбюро (их вывели из его состава соответственно в ноябре 1929, в июле и декабре 1930 г.) и их противостояние со сторонниками Сталина было весьма бурным. Об этом может свидетельствовать, к примеру, письмо К.Е. Ворошилова Г.К. Орджоникидзе от 8 июня 1929 г. о подоплеке назначения Бухарина заведующим Научно-техническим управлением (НТУ) ВСНХ (ранее, 28 января 1929 г., он был избран действительным членом АН СССР по социально-экономическим наукам): «Газеты только не знают подробностей, сопровождавших сей «акт». Корреспонденты буржуазных европейских газет, те просто объясняют назначение Бухарина, как отстранение от политики, как изгнание из состава руководителей. Немало народу и у нас, который думает так же. А на деле было так, что Бухарин умолил всех не назначать его на Наркомпрос и предложил, а затем настаивал на НТУ. Я поддержал его в этом, поддержало еще несколько человек и большинством в один голос (против Кобы) мы провели его. Теперь я уже немного раскаиваюсь в моем голосовании. Думаю (опасаюсь), что Бухарин будет прямо или косвенно поддерживать версию об его устранении»[455].

Поразительны кульбиты истории… Можно вспомнить, что в 1922 г. в качестве замены Луначарскому на посту наркома просвещения рассматривалась фигура Троцкого, который, по словам Сталина, «ни за что в НКП не пойдет». Теперь же Сталин предлагал назначить на этот пост Бухарина, однако тот сам попросил дать ему тихую должность начальника НТУ ВСНХ. Два крупнейших вождя большевиков, Троцкий и Бухарин, могли по «капризу истории» стать наркомами просвещения, но открестились от этой чести. Луначарский же честно «тянул лямку» почти 12 лет…

И.В. Сталин и Н.И. Бухари

Когда смотришь протоколы заседаний Политбюро 1929 г., поражает несколько важных вещей: заседания проводились тогда очень часто, бывало по 2–3 раза в неделю, с участием каждый раз не менее 25–30 человек, учитывая приглашенных на заседания лиц, и с рассмотрением на одном заседании от 30 до 50 вопросов. Представления об отсутствии в те годы демократических процедур при решении партийных и государственных вопросов весьма далеки от истины, и «сталинская диктатура» вполне уживалась тогда с признаками реального коллективного руководства.

Для нашего повествования важно констатировать, что в мае – начале июня 1929 г. Политбюро уже предрешило замену Луначарского, непонятно лишь, знал ли об этом он сам.

34. Отставка наркома

А теперь об отставке наркома, которая назрела после выступлений Луначарского против распродаж музейных шедевров, в том числе из Эрмитажа, и «ломки в Кремле», когда предлагалось снести Чудов и Вознесенский монастыри. Суммировав все возражения специалистов, 10 июня 1929 г. нарком обратился к Калинину и Молотову с решительным протестом против сноса исторических строений. На следующий день он направил дополнительно Молотову записку на небольшом клочке бумаги, которую удалось обнаружить в фонде Луначарского в РГАСПИ:

«Тов. Молотову.

Дорогой товарищ!

Посылаю Вам дело о ломках и стройках в Кремле вместе с препроводительным моим письмом ко всему этому материалу, посланному мною тов. Калинину.

Нарком по просвещению /Луначарский/»[456].

Записка, напечатанная на машинке, была сопровождена рукописной записью: 11.VI – 29 г. 83/c. К сожалению, само письмо-приложение к этой записке в фондах Луначарского, Молотова и Калинина в РГАСПИ обнаружить пока не удалось, однако суть дела и так понятна: речь шла о резком протесте против сноса в Кремле Чудова и Вознесенского монастырей, а также нескольких церквей.

По всей видимости, письмо Луначарского было доведено до всех членов Политбюро Молотовым, а тон его был настолько острым, что вызвал возмущение участников заседания. Похоже, это привело к решению засекретить его, что затрудняет сегодняшние поиски. Приемная дочь наркома И.А. Луначарская полагала, что именно это письмо предрешило его отставку 4 июля 1929 г. «вместе со всей коллегией Наркомпроса»[457]. Ее предположение повторяли потом многие другие авторы, в том числе и составители летописей жизни наркома В. Ефимов и Н. Пияшев.

Действительно, Политбюро 4 июля рассмотрело доклад секретаря ВЦИК СССР А.С. Енукидзе «О военной школе имени ВЦИКа» и постановило «утвердить решение совещания замов», а также «признать письмо т. Луначарского на имя т. Калинина антикоммунистическим по духу и совершенно непристойным по тону»[458].

Этим Политбюро обозначило свою позицию по судьбе Кремля, но не персонально по Луначарскому. Видимо, тезис о гибели Кремля как цельного памятника мирового уровня в случае его «ломки» нарком со свойственной ему эмоциональностью подал как вопиющий пример «бескультурия и варварства» советских чиновников самого высокого ранга, что не могло не задеть их, в том числе первого адресата этого письма – Калинина.

Утверждение приемной дочери Луначарского Ирины, что Политбюро приняло отставку наркома на заседании 4 июля 1929 г., не подтверждается документами. Сразу отметим, что само заявление наркома об отставке не найдено, но оно точно не могло быть сделано в этот день. На заседании Политбюро было принято всего лишь решение «отложить» отпуск Луначарского. Самого наркома, согласно протоколу заседания № 87, на нем не было, а значит, написать заявление об отставке, как утверждала И.А. Луначарская, он никак не мог. К обсуждению отпуска наркома Политбюро вернулось 8 июля по пункту № 28 повестки (само решение от указанной даты вошло в Протокол № 88 заседания Политбюро от 11 июля 1929 г.) и постановило: «Обеспечить т. Луначарскому лечение за границей. Признать ненужным поездку жены т. Луначарского за границу»[459].

Письмо А.В. Луначарского И.В. Сталину по поводу его отставки и дальнейшей работы. Автограф. Фрагмент. 17 июля 1929 г. (РГ

Об отставке здесь опять не было ни слова. Однако после резкой критики Луначарского на заседании Политбюро 4 июля 1929 г. за его позицию по «ломке» в Кремле ситуация была сильно накалена. 10 июля Луначарский обратился с письмом к Сталину с просьбой о встрече:

«Тов. Сталину. Дорогой Иосиф Виссарионович!

Независимо от беседы, которую тов. Молотов обещал иметь со мною и с В.Н. Яковлевой, я настоятельно прошу вас о совершенно конфиденциальной беседе лишь со мною лично и при этом как можно скорей. Мне нужно поставить целый ряд вопросов, связанных с НКП, причем от решения этих вопросов в значительной степени зависят некоторые ближайшие действия неотложного порядка. Тов. Сырцов, с которым я на днях имел беседу, тоже пришел к выводу, что разговор с вами необходим в настоящее время…

С коммунистическим приветом. Нарком по просвещению А. Луначарский»[460].

В письме нет ни слова об отставке наркома, а есть лишь намек на его «ближайшие действия неотложного порядка». И встреча, о которой просил Луначарский, согласно журналу записей лиц, принятых Сталиным, состоялась через 2 дня, 12 июля[461]. Никаких конкретных сведений о том, как она протекала и что на ней обсуждалось, у нас нет, но похоже, что именно тогда и решился вопрос об отставке наркома. Решился компромиссно: нарком уходит со своего поста, но остается в «обойме» руководства страны на новой должности. Никаких обвинений и претензий к нему не объявляется, ему предоставляется отпуск.

В этой связи не так важно, какие конкретные темы и проблемы в деятельности наркома привели в итоге к его отставке: трения и противоречия по вопросам народного образования в условиях индустриализации, организационные «неполадки» и сложности внутри Наркомпроса, споры по поводу распродажи музейных ценностей страны, конфликты, связанные со сносами церквей и монастырей, выступления наркома против репрессий по отношению к интеллигенции, драматические коллизии и истории в сфере литературы, театра и искусства, скандалы и «проколы» наркома на семейном фронте, жалобы на него, сыпавшиеся со всех сторон и т. д. Все эти накопившиеся проблемы сплелись к лету 1929 г. в единый клубок, и Луначарскому пришлось уйти со своего поста. Напомним еще раз, что его пребывание на одной и той же важнейшей должности в течение почти 12 лет было для 1920-х гг. просто беспрецедентным, так долго не выдерживал в ленинскую и раннюю сталинскую эпохи почти никто. По продолжительности пребывания на посту с ним может поспорить в 1920-х гг. только нарком здравоохранения Н.А. Семашко, который был наркомом с 11 июля 1918 по 25 января 1930 г., всего лишь на четыре месяца меньше Луначарского. Кстати, ушел он со своего поста спустя примерно четыре месяца после отставки наркома просвещения…

На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 15 июля 1929 г. было принято решение: «а) Предрешить освобождение т. Луначарского, согласно его просьбе от обязанностей Наркома Просвещения и предложить т. Молотову в недельный срок представить кандидатов на пост Наркома Просвещения. б) Предоставить т. Луначарскому 3-х месячный отпуск»[462]. Формулировка «предрешить освобождение» означала, что Политбюро вынесет свое решение на рассмотрение ВЦИК РСФСР, поскольку Луначарский был наркомом республики.

Сталин выполнил свою договоренность с Луначарским, и 17 июля 1929 г. тот направил ему еще одно важное письмо, написанное от руки, но на официальном бланке:

«Дорогой Иосиф Виссарионович,

во время нашего последнего разговора тов. Молотов сказал, что, в случае решения ПБ уважить мою просьбу, надо будет выбрать такую форму опубликования, которая возбудила бы поменьше нелепых и вредных разговоров.

Вчера я беседовал с тов. С.И. Сырцовым и совершенно согласен с ним, что единственной формой опубликования с этой точки зрения является та, кот. имеет, напр., место в случае тов. Н.А. Милютина, – т. е. опубликование об уходе совместно с новым назначением. Тогда все объясняется пользой служить и пресекаются сплетни и догадки. Поэтому я бы высказался за то, чтобы лучше погодить с опубликованием, пока не выяснится вопрос о моей дальнейшей работе и не будет возможности осуществить новое назначение.

В связи с разговором с Сергеем Ивановичем я хочу еще сказать Вам, что не придаю чрезмерного значения вопросу о личности моего преемника. Партия располагает достаточным количеством лиц, могущих справиться с этой задачей в нормальных условиях. Я продолжаю отстаивать мысль, что в нормальных условиях я тоже справился бы с нею удовлетворительно. Таким образом все дело сводится к тому, чтобы с переменой Наркома переменилось и отношение к Наркомату. На основании моего многолетнего опыта я мог бы, если бы Вы пожелали этого, дать в этом отношении добрый совет.

Вместе с тем я твердо рассчитываю на то, что на всяком новом месте я буду пользоваться всей той полнотой поддержки партии, которая даст мне возможность развернуть действительно энергичную и целесообразную работу на пользу общему делу.

С коммунистическим приветом. А. Луначарский»[463].

Это письмо подтверждает, что после договоренности Луначарского со Сталиным произошла мирная и спокойная отставка наркома, которую поддержали и секретарь ЦК ВКП(б) В.М. Молотов и председатель СНК РСФСР С.И. Сырцов. Последнему Луначарский в тот же день, 17 июля, направил подробное письмо. Он еще раз подчеркнул добровольность своего ухода и просьбу не допустить «опубликования об отходе моем по собственной просьбе от НКП без одновременного опубликования о моем новом назначении». Он также просил «числиться» наркомом до завершения его отпуска в течение 1,5–2 месяцев с временным замещением его на посту замнаркома В.Н. Яковлевой. Отметим, что Луначарский не осмелился «называть лиц», которые могли бы стать его преемниками, поскольку «партия располагает соответствующими работниками, которые в нормальных условиях более или менее удовлетворительно справятся с задачей». Луначарский объявил о готовности помогать преемнику в передаче своего «11-летнего опыта» советами, подчеркнув, что «если мой преемник будет уже предрешен Политбюро», он готов познакомить его с делами в ближайшие дни. Наконец, нарком выразил надежду на поддержку партии на новом посту и желание работать «рядом с Вами»: «Наше сотрудничество было бы дружным и полезным для дела»[464].

Кто же помимо Бухарина мог претендовать тогда на пост наркома просвещения? Этот вопрос был решен довольно быстро, уже через 3 дня, на заседании Политбюро 18 июля 1929 г.: «Предрешить назначение тов. Бубнова Народным комиссаром просвещения РСФСР, поручив тов. Молотову снестись по этому вопросу с тов. Бубновым». И в том же заседании, как и обещал Сталин, Луначарский получил новое назначение: «п. 27: О тов. Луначарском. Утвердить тов. Луначарского председателем ученого комитета при ЦИКе СССР, с освобождением от этой работы тов. Стеклова»[465].

Сталин исполнил тогда все свои обещания, и в данном случае говорить о каком-либо его иезуитстве по отношению к Луначарскому совсем не приходится. Важно также, что этот вопрос он решил до своего отъезда в отпуск, который длился с конца июля до октября 1929 г. Сталин, как мы увидим далее, всячески поддерживал бывшего наркома вплоть до последних месяцев его жизни. Поэтому звучащие до сих пор обвинения «вождя народов» в «злодейском» отношении к представителю «ленинской гвардии» Луначарскому очень далеки от действительности.

Вполне мирный исход Луначарского во многом объяснялся нежеланием Сталина и руководства партии того времени «воевать» с такой заметной фигурой, как нарком просвещения на фоне борьбы с еще не сломленной «правой оппозицией». Существовал риск, что эмоциональный Анатолий Васильевич может поддержать при обострении конфликта выступления «правых», а это было совсем ни к чему большинству в Политбюро и ЦК. Думается, немаловажную роль в состоявшейся развязке сыграли в целом ровные и позитивные отношения Луначарского со Сталиным еще с дореволюционных времен и эпохи Гражданской войны.

Оставляя свой пост, 12 июля 1929 г. Луначарский адресовал В.Н. Яковлевой письмо с просьбой позаботиться о его ближайших сотрудниках: «Так как я ухожу в отпуск, то можно как раз воспользоваться этим дать месяц отпуска работникам моего секретариата. Стенографистка А.И. Иловайская будет иметь его на совершенно законном основании, но необходимо дать отдых и тов. Кишинскому, моему секретарю, и тов. Трофимову – курьеру, который фактически исполняет весьма сложные обязанности, являясь, в сущности, помощником секретаря и делопроизводителем. Оба они чрезвычайно переутомлены и без месяца отпуска не смогут как следует исполнять своих обязанностей после моего возвращения»[466].

Начиналась новая эпоха в деятельности Наркомпроса, где Луначарскому уже не было места. Повлиять на ситуацию Анатолий Васильевич был уже не в силах. Он повел себя весьма взвешенно: не изменяя принципам и отстаивая свои позиции по острым вопросам, он сумел не разругаться с руководством партии, прежде всего, со Сталиным. Сыграл свою роль его немалый жизненный опыт. В декабре 1929 г. в статье «О судьбе, насилии и свободе» Луначарский, обращаясь к другим деятелям культуры, фактически говорил сам о себе: «Мне хотелось бы, чтобы каждому, кто находится еще в переходном состоянии – устремился ли он, но слишком медленно, к нам, или топчется на месте, или отходит от нас – холодным, но ослепляющим огнем сверкнула железная, много раз слышанная из уст Ленина, фраза: «Судьба согласным руководит, а несогласного ломает!»[467]

Луначарский не стал лезть на рожон в ситуации «Великого перелома» в его судьбе, и в итоге эта самая судьба подарила ему еще более четырех лет насыщенной, активной жизни. Около 20 июля 1929 г. он уехал в отпуск с женой в Кисловодск, а не за границу. Луначарский вернулся в Москву 30 сентября, когда страна уже знала о его отставке. «Правда» опубликовала Постановление Президиума ВЦИК РСФСР от 12 сентября «об освобождении тов. Луначарского А.В., согласно его личной просьбе, от обязанностей наркома по просвещению», и постановление ЦИК СССР «О назначении тов. Луначарского А.В. председателем Комитета по заведованию учеными и учебными заведениями ЦИК Союза ССР». В официальных документах этот орган обычно именовался Ученым комитетом, или Учкомом[468].

Постановление Президиума ВЦИК об освобождении А.В. Луначарского от должности. 12 сентября 1929 г

Луначарский остался доволен тем, как все в итоге произошло, и 15 сентября признавался в письме к жене: «Хорошо, что прямо сообщено публике об удовлетворении моего желания уйти… Отпала перспектива напряженных переговоров о том, чтобы я остался в НКП…»[469] Для наркома было очень важно, что он ушел со своего поста по собственному желанию, а не был насильно изгнан. Причем Луначарский при этом косвенно признавался, что еще можно было «вести переговоры», чтобы ему остаться на посту, но он такой путь отверг.

Луначарский точно чувствовал, что ему «остается совсем немного», что он стоит перед «А.Д. Тур», перед последним туром жизни, как отмечала его жена, но он не «повесил носа», а шел вперед как закаленный революционер. И конечно, в таком настроении он находился во многом потому, что не остался в этот период на «обочине истории», а продолжал много и разнообразно трудиться, ценя свои посты, которые ему выпали в силу той самой «джентльменской договоренности» со Сталиным, которая начала воплощаться с назначением его председателем Комитета по заведованию учеными и учебными заведениями ЦИК СССР. Помимо это в декабре 1929 г. на 2-й сессии ЦИК СССР Луначарского выбрали кандидатом в члены Президиума ЦИК СССР, а 1 февраля 1930 г. его избрали в действительные члены Академии наук СССР по специальности «История литературы».