В июне 1922 г. дискуссию в руководстве партии об отношении к молодым писателям и художникам поднял Троцкий, который считал себя «главным авторитетом» в области литературы. И с этим тогда должен был считаться Луначарский. В записке в Политбюро от 30 июня Троцкий поставил задачу «внимательного», «вполне индивидуализированного отношения к представителям молодого советского искусства» и для этого предложил «вести серьезный и внимательный учет поэтам, писателям, художникам… Каждый поэт должен иметь свое досье, где собраны биографические сведения о нем, его нынешние связи, литературные, политические…». Эти данные должны облегчать цензуру, помогать ориентировке «партийных литературных критиков», облегчать решение вопросов о материальной поддержке писателей.

Троцкий считал необходимым создать список «несомненно даровитых и несомненно сочувствующих нам писателей», чтобы помогать им и установить личные связи с ними «отдельным партийным товарищам». Выступая против «меньшевистско-эсеровских элементов» в литературе, он высказался за «осторожное и мягкое отношение к таким произведениям и авторам, которые, хотя и несут в себе бездну всяких предрассудков, но явно развиваются в революционном направлении». Он даже предложил «создать непартийный чисто художественный журнал под общим твердым руководством, но с достаточным простором для индивидуальных «уклонений»[325].

Эти предложения поддержал Сталин, который постепенно начал тогда более активно участвовать в обсуждении вопросов развития культуры, литературы и кино. В своей записке в Политбюро от 3 июля 1922 г. он заявил, что «формирование советской культуры» теперь «только началось», что необходимо «сплотить советски настроенных поэтов в одно ядро» и «формой этого сплочения молодых литераторов была бы организация самостоятельного, скажем, «Общества развития русской культуры». Речь уже шла о первичных зачатках будущего Союза писателей СССР.

Эти зачатки заместитель заведующего Агитпропотделом ЦК РКП(б) Е.А. Яковлев (напомним, что ранее именно Сталин курировал работу этого отдела!) предлагал создавать на базе уже существовавшего тогда Всероссийского союза писателей, причем к группам, близким к партии, он отнес: «а) старые писатели, примкнувшие к нам в первый период революции, – Валерий Брюсов, Сергей Городецкий, Горький и т. д.; б) пролетарские писатели, Пролеткульт (питерский и московский); в) футуристы – Маяковский, Асеев, Бобров и т. д.; г) имажинисты – Мариенгоф, Есенин, Шершеневич, Кусиков и т. д.; д) Серапионовы братья – Всеволод Иванов, Шагинян, Н. Никитин, Н. Тихонов, Полонская и т. д.; ряд колеблющихся, политически неоформленных, за души которых идет настоящая война между лагерями эмиграции и нами (Борис Пильняк, Зощенко и т. д.); е) идущие к нам через сменовеховство – Алексей Толстой, Эренбург, Дроздов и т. д.»[326].

В итоге Политбюро 6 и 20 июля 1922 г. поддержало предложения Троцкого и Сталина, одобрив создание под контролем Госиздата издательства для выпуска произведений молодых авторов, через которое следовало идти к «организации общества» писателей, и выделение субсидий молодым авторам[327]. Речь шла о создании в 1922 г. издательства «Молодая гвардия», ставшего впоследствии одним из самых заметных и популярных издательств страны. Принятые решения фактически закладывали основы литературной политики на ближайшие годы, и Луначарский включился в ее конкретизацию.

Во-первых, он выступил на защиту «реализма». В очень знаменательном письме к главному редактору «Красной нови» А.К. Воронскому 9 июля 1923 г. он писал: «Я совершенно согласен с вами, что наступило какое-то смутное время для русской литературы, и, разумеется, весьма резко расхожусь с разными гримасами Лефа… Я очень большой сторонник того ренессанса реализма, который, теоретически по крайней мере, всюду начинает провозглашаться. Нам буквально как хлеб нужен сейчас в литературе, в театре, в живописи, в музыке, в плакате, в графике реализм, притом реализм, которых исходил бы приблизительно из передвижнических, классико-реалистических основ, но, конечно, только исходил бы и был бы более резок, более демонстративен, более монументален, с легким переходом в фарс, с одной стороны, и в фарс – с другой. Причем на обоих этих полюсах я допускаю какую угодно фантастику и гиперболу, но чтобы все это исходило из ясных идей и больших эмоций. Мне кажется, что это начинает сознаваться всеми… Конечно, интересно было бы начать соответствующую кампанию».

Луначарский предложил Воронскому «организованно поспорить» и «попробовать договориться»: «Вопрос должен быть поставлен так: должна ли быть художественная политика в государстве? Должна ли быть художественная политика в партии? Как согласовать различные мнения, имеющиеся в недрах руководящего советского аппарата и в партийных кругах, и кому поручить в советском и партийном порядке вести достаточно твердо эту линию? Вы не заподозрите меня при этом в желании проводить какую-либо узкую линию, наоборот, я сторонник большой широты, большого охвата, но вместе с тем – не безликости, не той пестроты, жертвой которой мы в настоящее время стали. У нас ведь, буквально, кто в лес, кто по дрова»[328]. Нарком брал тогда на себя урегулирование спорных вопросов художественной политики.

Поворотным в определении политики партии в области литературы стал 1925 г., когда, по словам Луначарского, началось «заметное время расцвета литературы, отличающейся особо глубокими и симпатичными чертами», начали «появляться чрезвычайно крупные произведения огромной глубины охвата»[329]. 5 февраля 1925 г. Политбюро создало комиссию по разработке вопроса о писателях в составе Н.И. Бухарина, Л.Б. Каменева, М.П. Томского, М.В. Фрунзе, В.В. Куйбышева, А.А. Андреева, Луначарского, Н.Н. Нариманова, И.М. Варейкиса (председатель). Уже 13 февраля на первом заседании этой комиссии было решено «выработанный Бухариным проект резолюции о политике партии в художественной литературе рассмотреть в составе тт. Варейкиса, Бухарина, Фрунзе, Луначарского» с вынесением его потом на Политбюро[330].

Как показывают документы, на этом этапе работы над важным документом Луначарский берет на себя фактическое руководство процессом, и это было тогда согласовано именно со Сталиным, который постепенно, несмотря на свою загруженность общепартийными делами, стал все больше внимания уделять и вопросам культуры. Такой вывод следует из письма, написанного Луначарским руководителям партии не позднее 18 февраля 1925 г., через несколько дней после первого заседания выбранной комиссии: «Ввиду тяжелого положения художественной литературы согласно моему с тов. Сталиным разговору, настоящим предлагаю устроить маленькое частное совещание в составе т. Сталина, Зиновьева, Бухарина, Каменева, Полонского, Воровского и меня для выслушания писателей и обсуждения мер к улучшению положения литературы. Очень прошу сообщить о согласии, а также о дне и часе, которыми вы располагаете, на основании чего я скомбинирую самое удобное время. Понадобится не более 1¹/₂ часа»[331].

Афиша совместного выступления А.В. Луначарского с писателями в Большом зале консерватории

На письме сохранились пометки, кто согласился на встречу. Неизвестно, состоялась ли она и в каком составе, однако «цвет» партии и избранных писателей собирал именно Луначарский. Политбюро 18 июня 1925 г. утвердило проект резолюции «О политике партии в области художественной литературы» и поручило комиссии в составе Н. Бухарина, Г. Лелевича и А. Луначарского подготовить окончательную редакцию постановления. Право ее созыва принадлежало Луначарскому[332].

Сохранившиеся в архиве Луначарского «Тезисы о политике РКП в области художественной литературы» соответствуют положениям резолюции Политбюро[333]. Кстати, и сам термин «попутчик», который соединял в себе, с одной стороны, лояльность, с другой стороны, «непринадлежность» того или иного писателя к пролетарским кругам, предложил именно Луначарский[334].

Принятая резолюция определила на долгие годы литературную политику в стране, и именно ей мы во многом обязаны тому, что в последующие годы в стране появилось огромное количество талантливых и ярких произведений, обогативших советскую литературу. Что же обусловило такой результат? Прежде всего, общий тон и гибкость резолюции, в которой политика партии в области художественной литературы была определена исходя из следующих оснований: «рост новой литературы – пролетарской и крестьянской в первую очередь»; «в классовом обществе нет и не может быть нейтрального искусства», хотя «классовая природа искусства вообще и литературы в частности выражается в формах, бесконечно более разнообразных, чем, например, в политике»; необходимость «ужиться с крестьянством и медленно переработать его… допустить известное сотрудничество с буржуазией и медленно вытеснять ее… поставить на службу революции техническую и всякую иную интеллигенцию и идеологически отвоевать ее у буржуазии»; «вместо разрушительной задачи ставится теперь задача положительного строительства, в которое под руководством пролетариата должны вовлекаться все более широкие слои общества»; «пролетариат не мог выработать своей художественной литературы, своей особой художественной формы».

На главный вопрос о соотношении между различными группами писателей резолюция ответила так: «Гегемонии пролетарских писателей еще нет, и партия должна помочь этим писателям заработать себе историческое право на эту гегемонию. Крестьянские писатели должны встречать дружеский прием и пользоваться нашей безусловной поддержкой. Задача состоит в том, чтобы переводить их растущие кадры на рельсы пролетарской идеологии, отнюдь, однако, не вытравляя из их творчества крестьянских литературно-художественных образов, которые и являются необходимой предпосылкой для влияния на крестьянство…»

В резолюции ставилась задача «предупреждать всеми средствами проявление комчванства» среди пролетарских писателей как «самого губительного явления», «всячески бороться против легкомысленного и пренебрежительного отношения к старому культурному наследству, а равно и к специалистам художественного слова», «бороться против попыток чисто оранжерейной «пролетарской» литературы». Литературная критика должна была «обнаруживать величайший такт, осторожность, терпимость по отношению ко всем тем литературным прослойкам, которые могут пойти с пролетариатом и пойдут с ним». Ей следовало «изгнать из своего обихода тон литературной команды».

Завершалась резолюция, содержавшая 16 пунктов, необходимостью «всемерно искоренять попытки самодельного и некомпетентного административного вмешательства в литературные дела», тщательно подбирать кадры на этом направлении и стремиться к «созданию художественной литературы, рассчитанной на действительно массового читателя, рабочего и крестьянского»[335].

Главное значение резолюции, в которую свою заметную лепту внес Луначарский, состояло в акценте на свободное соревнование писателей разных групп, в том числе «попутчиков», которые объединяли в себе цвет литературы той поры и получили возможность, хотя не без проблем и притеснений, тем не менее продолжать свое творчество. «Примиренческий характер» резолюции, по словам наркома, показывал ее основную политическую тенденцию – «не отбрасывать от себя сразу инакомыслящих, не действовать военно-коммунистическим путем приказов, силою власти, а согласовывать свои действия со всем целым нашей общественности…»[336].

Резолюция 1925 г. имела отношение и к другим видам искусства: театру, изобразительному искусству, музыке. Можно привести десятки примеров литературно-театральной жизни второй половины 1920-х гг., которые свидетельствовали бы, что именно установки этой резолюции помогали многим авторам отстаивать свои произведения от запретов и шельмования. Показательна в этом смысле хотя бы статья Луначарского «Два спектакля», опубликованная в марте 1927 г. и отстоявшая от нападок и запрета такие разные постановки, как «Дни Турбиных» М.А. Булгакова в МХАТе и «Любовь Яровая» К.А. Тренева в Малом театре: «…Надо усвоить себе ту истину, что искусство идет многими путями и должно идти ими. Я могу с уверенностью сказать, что никогда Советская власть не позволит никаким мономахам объявить законной только одну группу художников, а остальные отвергнуть. Против этого в свое время с достаточной определенностью высказался и ЦК в своей резолюции по вопросам литературы»[337].

Луначарский в этот период продолжал отмежевываться от «левацких заскоков» и футуризма, считая, что «это шумное и пестрое искусство, с его крайним сознательным осуждением осмысленного отражения действительности, не соответствует подлинным вкусам и интересам пролетариата». Он писал о «грубости формы и чудовищной безвкусности», скажем, постановок Мейерхольда, переходящих в «эксцентризм мюзик-холла» и в «американствующую волну в искусстве»[338]. И в этом продолжалась его «мягкая» полемика с Троцким, который был в своих взглядах на искусство левее Луначарского, защищал ЛЕФ и футуризм, был фактическим покровителем «левого искусства». Ему был посвящен спектакль Мейерхольда «Земля дыбом» (1923), и его с пиететом принимали в мейерхольдовской квартире в кругу левых интеллектуалов.

Тогда Троцкий прямо вступал в полемику с Луначарским, уверенно утверждая, что «многое в футуризме пойдет впрок, послужит к подъему и возрождению искусства»… Вряд ли теперь возможно начисто отрицать футуристические достижения в области искусства… Было бы нелепо закрывать на эти факты глаза и третировать футуризм как шарлатанскую выдумку разлагающейся интеллигенции»[339]. В отличие от Луначарского, склонявшегося к временному и вынужденному пользованию «услугами» левых художников, Троцкий верил в будущность «левого искусства» и футуризма. В итоге ставка на Троцкого была ЛЕФом и левыми художниками проиграна, победа над оппозицией сторонников Сталина во второй половине 1920-х гг. сопровождалась явной ориентацией на реализм в качестве государственной политики в области искусства.

Однако нельзя недооценивать и тот момент, что в начале 1920-х гг. Луначарский с особым пиететом относился к Троцкому, как и многие в рядах партии, хотя звезда того уже начала закатываться. И ценил нарком не только «властность» и «изящество» председателя Реввоенсовета, но и его взгляды по культурным вопросам. Отдавая дань субординации, он даже воспринимал их как «руководящие указания». Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать статью наркома «Лев Давыдович Троцкий о культуре», представляющую собой развернутую рецензию на книгу последнего «Литература и революция», изданную в 1923 г. Эта статья впервые была опубликована в журнале «Печать и революция» (1923. № 6), а затем включена в сборник статей Луначарского «Идеализм и материализм»[340].

Послушаем, как пафосно Луначарский открывал свою статью: «С великой радостью отмечаю я появление этой поистине замечательной книги. Правда, я имею все основания относиться с большой субъективной симпатией к книге и не потому только, что такую симпатию и притом в величайшей мере внушает мне столь давно и близко знакомая мне личность автора, но и потому, что за малыми исключениями книга является сильным подтверждением тех положений, которые я постоянно проводил за последние годы в собственных моих теоретических и публицистических работах, а также, насколько это возможно, и в моей общественной деятельности. Если бы я вздумал вынести из различных моих работ основные тезисы об искусстве или о литературе и противопоставить им такие же тезисы из книги Льва Давыдовича Троцкого, то получилось бы, как мне кажется, почти полное совпадение»[341].

Луначарский, несмотря на свой авторитет в сфере культуры, признавал фактическое первенство Троцкого в определении культурных задач, хотя и констатировал принципиальное расхождение с ним лишь по одному вопросу: «Тов. Троцкий в блестящей форме, на глубоких основах, четко и – я бы сказал – властно определяет те позиции пролетариата в области искусства, которые наиболее выигрышны в текущий момент для этого класса… Таким образом, тов. Троцкий создает правильную опору для нашей культурной политики и для нашего культурного творчества. С некоторыми из этих положений я хочу познакомить читателя, хотя лучше всего он познакомится с ними из его книги. А некоторые буду оспаривать. Не некоторые, впрочем, а одно. А именно – отрицание возможности и необходимости пролетарской культур»[342].

Казалось бы, это принципиальное различие должно было вызвать резкую отповедь Луначарского, но он слишком мягко обходил все острые углы по этому вопросу и соглашался с позициями Троцкого по отношению ко многим деятелям культуры. Луначарский почти полностью солидаризовался со всеми оценками и положениями автора книги, подхватывая и отповедь Троцкого некоторым советским писателям. Процитируем лишь одно место статьи: «Тов. Троцкий с величайшей энергией нападает на внеоктябрьскую литературу, находит разящие слова для такого промежуточного типа, как Белый, тонко и в общем беспощадно вскрывает внутреннюю сущность Блока… делает строгий реприманд попутчикам – и все это производит великолепно»[343].

В середине 1920-х гг. Луначарский неоднократно заявлял, что он будет настаивать, «чтобы цензора драматургами себя не считали и в драматургическую работу не вторгались, а были бы стражами государства…»[344]. Нарком вообще утверждал тогда, «что государственная политика в области искусства вообще не может быть особенно острой. Ибо в противном случае искусство превращается в официальное ненавистное для всего населения искусство…». На встрече с ленинградскими писателями в октябре 1927 г. он заявлял, что «поступательное движение в литературе мы мыслим не как прямую линию, а как пучок расходящихся лучей. Попутчики, и даже те, кто «правее» их, должны служить нам коррективом, должны сигнализировать нам настроения, показывать нам, каким образом создается новое общество. И если писатель, чуждый советскому духу, рассматривающий жизнь через черные очки, – почти клеветник, то «казенный оптимист», строящий художественное произведение по тезисам, – почти фальсификатор, а истина, – посредине…»[345].

В декабре 1927 г., выступая на диспуте «Литература и молодежь», нарком так определил то, что нужно советской литературе: «…Все требования в современной литературе можно выразить несколькими словами: «Романтика! Простота! Ясность! Живой человек!» К сожалению, в нашей современной литературе эти признаки находятся в самом зачаточном состоянии. Литература должна помогать распространять горизонт знаний, чувства жизни, она должна быть интересна, написана простым языком, доставляющим при чтении наслаждение. При наличии всех этих признаков книга будет увлекать, и тогда она может производить нужные идеи»[346].

Богатая палитра литературной жизни 1920-х гг. На выставке «Товарищ Наркомпрос»

Луначарский постоянно следил за новинками литературы, и если даже он сам не писал рецензий на те или иные произведения, мимо его взгляда не проходило ничего достойного. Известно, что нарком поддержал появление таких книг, как «Два мира» В. Зазубрина, «Железный поток» А. Серафимовича, «Чапаев» Д. Фурманова, «В тупике» В. Вересаева, «Хождение по мукам» А. Толстого, «Виринея» Л. Сейфулиной, «Разгром» А. Фадеева, «Тихий Дон» М.А. Шолохова, «Вор» Л. Леонова, «Бруски» Ф. Панферова, «Три толстяка» Ю. Олеши, «Братья» К. Федина, «Разин Степан» А. Чапыгина, «Смерть Вазир-Мухтара» Ю. Тынянова, «Современники» О. Форш. Из поэтов Луначарский выделял стихи В. Маяковского, С. Есенина, В. Брюсова, Н. Асеева, Н. Тихонова, Б. Пастернака, В. Кириллова, М. Герасимова, В. Каменского. Одно только перечисление этих имен и произведений лучше любых характеристик показывает, какой великий и плодотворный период переживала в 1920-х гг. советская литература.

Луначарский постоянно участвовал в работе по созданию писательских объединений, отстаивая огромное значение литературы. В постановлении Политбюро «О писательских организациях» от 5 мая 1927 г. было признано целесообразным создание «Федерации писателей» с превращением ее «во всесоюзную» и поручено «комиссии в составе тт. Гусева, Луначарского и Кнорина» осуществить «дальнейшую работу по содействию организации федерации писателей». Луначарский в итоге стал одним из создателей Федерации объединений советских писателей, которая была провозглашена 21 ноября 1927 г. на торжественном собрании, которое приветственным словом правительства открыл Луначарский.

Когда Политбюро решило 11 ноября 1927 г. созвать Всесоюзный съезд пролетарских писателей, Луначарский вошел в подготовительную комиссию этого съезда. В июне 1929 г. на I Всероссийском съезде крестьянских писателей Луначарский выступил с главным докладом «Крестьянская литература и генеральная линия партии». Однако и после отставки со своего поста он будет продолжать участие в процессе создания Союза советских писателей, войдет в его Оргкомитет и, несмотря на болезнь, придя на заседание из больницы, выступит на II пленуме Оргкомитета союза с обстоятельным докладом 12 февраля 1933 г., за 5 месяцев до своего последнего отъезда за границу.

Луначарский, начиная с полемики о литературных попутчиках и политики партии в отношении писателей еще в 1924–1925 г. долго оставался, пожалуй, самым признанным авторитетом в области литературной критики, продолжая отстаивать «некоторые свободы» писателей-творцов даже в обстановке ускоренного строительства социализма. В этой связи показательна его полемика осенью 1928 г. с «ортодоксальным» и «партийно-жестким» Ф.Ф. Раскольниковым по поводу предисловия Луначарского к собранию сочинений Л.Н. Толстого: «Я стою на той точке зрения, что мы, коммунисты, имеем право на известные нюансы по отношению к главному руслу партийной мысли, что мы в вопросах литературы не должны строго держаться ее камертона: но, разумеется, мы, коммунисты, не имеем права искажать мысли наших учителей и, вопреки предостережению Ленина, который идеализацию известных сторон Толстого считал крайне вредной, заниматься именно этим делом. А тов. Раскольников обвиняет меня как раз в такого рода преступлении, которое он даже называет «чудовищным»…»[347]

Луначарский действительно формулировал в те годы установки, которые надолго станут определяющими в развитии советской литературы. Он всеми силами старался сделать из нее «верную и удобную» сотрудницу социалистического строительства, защищая новый вид реализма – «социальный», впервые обнаруженный им еще в 1925 г. в произведениях революционной драматургии и противопоставленный «бытовому» реализму русских классиков. В 1927 г. Луначарский констатировал окончательный поворот к этому «социальному реализму» уже всей пролетарской литературы, а в 1931 г. он назвал поистине «историческим» событием, что на съезде «партия и рабочий класс победоносно заявили, что они вступили в социализм»[348].

Отсюда и появление уже «социалистического реализма», о котором Луначарский сделал в начале 1933 г. перед писателями целый доклад. В нем повторялись многие старые тезисы оратора с неожиданно прозвучавшей в заключение фразой о «знаменах побед» над писательским «отрядом борцов за социализм», на одном из которых «рукой т. Сталина начертано: «Борьба за науку и технику». Луначарский вновь говорил и о «революционном романтизме», и о многообразии стилей литературы, и о важности «метода диалектического материализма» для творческой работы писателя, и о нацеленности литературного творчества на будущее. Как передавала «Литературная газета» слова Луначарского на пленуме Оргкомитета Союза писателей, «социалистический реализм» есть целое направление, которое будет доминировать в течение определенной эпохи… но такие направления, как реализм, классицизм, романтизм, включали в себя значительное разнообразие стилей… Социалистический реализм предполагает многообразие стилей, требует этого многообразия стилей. Многообразие стилей прямо-таки вытекает из него»[349].