Выйдя из комнаты Лейлы и спускаясь по широкой лестнице, еврей встретил старика в просторной шелковой одежде, отороченной мехом. На лице этого дряхлого человека, уже увядшем и покрытом глубокими морщинами, жизнь, по-видимому, едва боролась с приближающейся смертью – так бледно, худо и мертвенно было оно.

– Химен, – произнес еврей, – мой верный и любимый слуга, следуй за мной в подземелье.

Израильтянин не стал ждать ответа, а быстрыми шагами продолжал путь через разные дворы и переходы, пока наконец не очутился в узком, мрачном и сыром проходе, по-видимому, высеченном в природной скале.

Крепкая и тяжелая дверь, преграждавшая вход, которую общими усилиями ста человек не удалось бы сдвинуть с места, отворилась, как только еврей слегка коснулся тайной пружины. Он взял медную лампу, горевшую рядом в нише, и с видимым нетерпением подождал отставшего старика, после чего запер дверь и шел довольно долго извилистым тоннелем, пока не остановился у одного места скалы, с виду ничем не отличавшегося от остальной части.

Новая дверь, которую еврей теперь открывал, была так искусно сделана и скрыта в толще камня, но в то же время так быстро повиновалась движению руки, что казалось, словно в самом деле скала сдвинулась силой волшебства. За дверью показалась круглая пещера, освещенная медными лампами. Стены были увешаны тонкими шкурами, и такие же шкуры устилали пол, а сверху валялись подушки из того же материала. На каменных колоннах, грубо вырубленных из цельной скалы, висело древнее, заржавленное оружие разнообразной формы. В больших железных футлярах лежали закрытые рукописи. Множество странных и неведомых инструментов и машин (в которых новейшая наука, возможно, узнала бы оборудование для химических опытов) придавало этому глухому уголку какой-то волшебный и таинственный вид.

Еврей порывисто улегся на кожаной софе, а за ним вошел старик и запер дверь.

– Химен, – вскричал еврей, – налей мне вина! Оно услаждает душу и подкрепляет тело, а я нуждаюсь и в том и в другом.

Химен, подойдя к одной из ниш подземелья, вынул оттуда бутыль и кубок. Старик налил до краев в чашу напиток из винограда плодоносной долины, окружавшей Гренаду, и подал своему господину. Напиток этот, по-видимому, оказал оживляющее и укрепляющее действие.

– Старик, – сказал еврей, с глубоким и тяжелым вздохом осушив свой кубок, – наливай и себе. Пей, пока кровь в твоих жилах не помолодеет. Клянусь святым храмом[22], я желал бы, чтоб пламя и огонь вливались в грудь вместе с этим питьем!

Химен повиновался, но не совсем: он только пригубил вино и опять поставил чашу на место.

– Химен, – продолжал еврей, – сколько братьев наших замучено алчными царями мавританскими с тех пор, как ты впервые поселился в этом городе?

Он сам знал ответ на свой вопрос, но стремился распалить в себе гнев, слушая о злодеяниях ненавистных ему мавров из чужих уст.

– Три тысячи. Это число стало таким прошлой зимой по велению визиря Юсуфа. Имущество этих несчастных, все их сокровища обращены в оружие. Этими деньгами оплачены мечи и стрелы, направленные против псов галилейских[23].

– Три тысячи и не более? Только три тысячи? Я желал бы, чтоб это число удвоилось. Ведь час мести уже наступил, и враги заплатят сверх меры за каждого!

– И за брата, и за сына, и за внука моего в том числе, – произнес старик, и лицо его еще больше помертвело.

– Мы воздвигнем им достойные памятники! По крайней мере, уже никто не скажет, что евреи скупы на мщение.

– Но прости меня, благородный вождь угнетенного народа: неужели ты думаешь, что надменные и наглые назареи будут менее безбожных аравитян грабить нас и помыкать нами?

– Да будут прокляты и те и другие! – ответил еврей. – Однако первые обнадеживали нас своими обещаниями. Я же говорил тебе, что видел Фердинанда и его гордую королеву. Они уверяли меня, что предоставят нам такие права и преимущества, каких мы еще не знали в Европе.

– И они не коснутся нашей торговли, наших барышей? Не тронут нашего золота?

– Стыдись! – в ярости вскричал еврей, вскочив с софы и топая ногами. – Я вверг бы в преисподнюю золото всего мира! Эта жадность к золоту, эта ничтожная, низменная, проклятая страсть исказила души и сердца всего народа нашего и отнимает у него облик человеческий! Как часто видел я величественные лица потомков древних героев наших – лица, носящие на себе отпечаток восточного благородства, подобающие царям и вождям. Однако эти лица искажены и обезображены морщинами от множества ничтожных забот! Я видел могучую фигуру, согбенную, подобно телу пресмыкающегося червя, перед каким-нибудь ничтожным торгашом. Я слышал голос, способный отдавать зычные приказы, повелевать войсками, но произносящий раболепные слова, выражающие низменный страх или еще более низменную надежду. Как часто я вопрошал себя тогда: точно ли в моих жилах струится кровь народа Израиля? И я воссылал благодарственные молитвы великому Иегове, избавившему меня, по крайней мере, от того проклятия, которое обесчестило моих братьев и обратило их в алчных барышников и подлых рабов!

Химен благоразумно удержался от ответа на порывистые высказывания, с которыми не был согласен и которых не понимал. А после непродолжительного молчания, старик вернул беседу в прежнее русло:

– Итак, чтобы отмстить маврам, ты решаешься поверить обманчивым обещаниям хитрых назареев?

– О, кровь человеческая достигла до небес и скопилась в грозовые облака, висящие над этим преступным и обреченным городом! Но теперь, Химен, у меня есть еще одна причина, заставляющая меня ненавидеть мавров: тот цветок, который я лелеял и берег, – хищник хотел оторвать его от моего сердца. Лейла – ты плохо стерег ее, Химен. И если б мы с тобой не были связаны общим умыслом против врагов наших, то клянусь: лучи восходящего солнца осветили бы твой труп в волнах Дарро!

– Могущественный господин! – отвечал Химен. – Если ты, мудрейший из всего народа нашего, проницательный и провидящий, не в состоянии уберечь от любовного пламени сердце девушки, то можешь ли ты вменять это в вину мне, бедному старику с подслеповатым взором и притупившимся чутьем?

Еврей не отвечал и, по-видимому, не слышал этого возражения. Он, казалось, был слишком занят собственными мыслями, и, рассуждая сам с собой, произнес:

– Это необходимо. Жертва велика, опасность огромна, но здесь она еще ближе. Химен, – продолжал он громким голосом, – уверен ли ты, что даже единоплеменники и единоверцы мои не знают, что я – один из них? Если бы кто-то мог раскрыть мое презираемое происхождение или мою истинную веру, то мавры тотчас растерзали бы меня как обманщика; и все искусство каббалы[24] не спасло бы меня от неминуемой смерти.

– Не сомневайся, великий учитель: твоя тайна не известна никому в Гренаде, кроме твоего верного Химена.

– Тогда я могу мечтать и надеяться на успех. Теперь к делу: эту ночь я должен провести в трудах.

Еврей, снова усевшись на софу, придвинул к себе низкий столик с некоторыми из тех странных инструментов, упомянутых нами, а также окружил себя различными книгами. Старик лежал на шкуре рядом, почти у ног своего господина, готовый повиноваться его малейшему знаку, но выглядел застывшим, как окоченелый труп: так бледен был померкший цвет его лица и так неподвижно оставалось его дряхлое тело. Все это выглядело, как будто волшебник занят своим ремеслом, а рядом – мертвец, вызванный таинственной магией из недр могилы для исполнения его велений.

* * *

Из предыдущей беседы читатель легко может понять, что еврей, в котором он верно распознал Альмамена, только что возвратившегося из Альгамбры, обладал чертами характера, не свойственными его племени. Ведя свой род от древних евреев тех времен, когда Израиль был могущественным, и обладая несметным богатством, перед которым меркнут все сокровища готских королей, этот примечательный человек провел свою юность, занимаясь не торговлей, столь привычной его народу, а в путешествиях и самообразовании.

Он был уроженцем Гренады. В детстве стал свидетелем смерти своего отца, замученного покойным эмиром Муллой Абуль-Хасаном[25] не за преступления, а только из-за огромного богатства, которое мавры хотели прибрать к рукам. Мальчик видел, как убийцы вскрыли тело и искали в нем драгоценные камни, якобы проглоченные покойным, – видел и, еще будучи ребенком, дал клятву отомстить. Дальний родственник увез его в страну, где не было таких яростных гонений, а искусство, с которым евреи умеют скрывать свое богатство, разделяя его по разным городам, сберегло Альмамену сокровища, не доставшиеся гренадскому тирану.

Альмамен объездил наибольшую часть известных в то время стран и провел несколько лет при дворе египетского султана, в той древней стране, которая все еще славилась своими сокровенными знаниями, в том числе в области магии. Он не напрасно посвятил себя тем опытам и сложным исследованиям: познал многие из тех тайн, которые теперь, быть может, навсегда потеряны для света. Мы не хотим этим сказать, что Альмамен достиг того, что суеверные люди и сказочники называют волшебством. Нет, он не мог повелевать стихиями, не мог проникнуть через завесу, скрывающую будущее; не мог уничтожать целые армии мановением волшебного посоха или перелетать с одного места на другое с помощью заклинаний. Но люди, посвятившие многие годы своей жизни поиску и изучению того, что призвано удивить и устрашить простолюдина, могли узнать некоторые тайны, которые более развитая наука новейших времен тщетно хотела бы объяснить или воскресить. И часто эти явления и секреты, случайно открытые вследствие какого-нибудь химического опыта, были непонятны для тех, кто их открыл. Вот почему эти исследователи не могли осознать свое открытие и, очарованные могуществом собственного обмана, считали себя повелителями природы, между тем как они были только ее учениками, блуждающими во тьме невежества и ошибающимися.

Одним из таких людей был владелец этого подземелья. Он знал, что обманывал других, но в некотором роде обманывался и сам, частью из-за недостатка научных знаний, частью из-за пылкости своего воображения, слишком разгоряченного и восторженного. Его неограниченное тщеславие затуманило его разум. И если верны исторические свидетельства, что у древних царей, ослепленных собственным могуществом, бывали минуты, когда они считали себя выше обыкновенных людей, то тем более вероятно, что мудрецы, возвысившиеся благодаря своим знаниям даже над царями, могли думать так же. Они могли подвергнуться легкому или, лучше сказать, возвышенному заблуждению, воображая, что действительно обладают тем удивительным могуществом, которым доверчивая толпа объясняет себе их знания и дарования.

Благодаря еврейскому происхождению, не позволяющему претендовать на власть и питать честолюбивые мечты, могучий разум Альмамена был направлен в русло познания и обучения, однако в той тихой и отвлеченной деятельности, которой этот человек посвятил себя, не нашлось места бурным страстям, свойственным ему. Окруженный мудрецами и книгами, он жаждал деятельности и славы, но запреты на многие профессии и занятия для евреев, установленные во всех странах, преграждали ему путь, а все из-за религии, которую он исповедовал. Сила его природных дарований бурлила, создавая масштабные, но оторванные от действительности планы, которые рушились один за другим и оставляли после себя чувство мрачной ненависти, а также жажду ужасной мести.

Вероятно, если бы его религия пользовалась уважением и влиянием, подобно христианству или мусульманству, он сделался бы скептиком, сомневающимся в существовании Бога, но гонения и бедствия сделали этого человека фанатиком. Однако же Альмамен, подобно древним евреям, представлял мессию[26] как царя и завоевателя, воплощающего все надежды угнетенных иудеев на могущество и победы земные. Вот почему Альмамен более стремился возвысить свою веру, нежели повиноваться ей. Он плохо соблюдал ее обряды, мало размышлял о ее догматах, но день и ночь обдумывал и изыскивал способы для ее возвышения и торжества.

В то время испанские мавры преследовали евреев гораздо больше, нежели христиане. В приморских городах Испании еврейские торговцы наладили коммерческие связи с христианами, выгодные и для частных лиц и для государства, а это способствовало проявлению не только веротерпимости, но и чего-то похожего на дружеское расположение, когда продавцы и покупатели встречались на рыночной площади. Мрачный фанатизм, впоследствии помрачивший славу короля Фердинанда и выразившийся в ужасах инквизиции, проявлялся лишь изредка. Мавры же, напротив, преследовали евреев с неумолимой жестокостью и свирепостью. В тот период, когда эмиром был суровый отец Боабдиля – этот «правитель с сердцем тигра», – евреи в Гренаде в буквальном смысле слова не считались за людей. И даже в правление кроткого и мечтательного Боабдиля мавры грабили евреев немилосердно. Пытка и неминуемая смерть ожидала каждого израильтянина, подозреваемого в сокрытии богатств. Государство постоянно нуждалось в деньгах, поэтому не переставало обвинять евреев в излишней зажиточности – этом неизбывном грехе.

В это время жестоких гонений Альмамен внезапно вернулся в Гренаду, покинутую им вскоре после ужасной гибели отца. Альмамен увидел, что бедствия соплеменников не прекратились, а только умножились, поэтому вспомнил свою клятву и повторил ее. Родственники его давно умерли. Он сменил имя и всегда считал полезным скрывать свою веру, поэтому никто не мог узнать в возмужалом Альмамене малолетнего сына еврея Исашара. Напротив, новоприезжий был известен во всех африканских государствах как мудрый дервиш[27] и знаменитый волшебник.

Эта слава скоро возвысила его при дворе гренадского эмира. Сделавшись одним из приближенных советников Муллы Хасана, Альмамен вместе с Боабдилем и матерью Боабдиля участвовал в заговоре против старого правителя. Так совершилась месть жестокому эмиру, а заодно мститель смог внушить доверие своей следующей жертве – самому Боабдилю. С сердцем, закаленным против всякого дружеского чувства или любви к людям иной веры, Альмамен видел в этом доверчивом юноше только готовую добычу.

Хитрый как змея, Альмамен не задумывался о том, что увяз в трясине коварства и предательства, к которым он прибегал, стремясь завлечь свою жертву. Природа одарила его умом и упорством в достижении цели. Обстоятельства жизни смирили его и научили ползать во прахе. И он сделался пресмыкающимся, которое пользуется и ядом, и ядовитыми клыками своими.