Неожиданное и ужасное известие, овладевшее всеми мыслями и чувствами каждого обитателя замка, прервало спокойные размышления и благочестивые занятия Лейлы. Боабдиль Юный выступил в поле с многочисленным войском. Неимоверною быстротою движений изумил он врагов своих и осадил, одну за другой, все важнейшие крепости, окружавшие Гренаду и защищаемые сильными испанскими гарнизонами.

Блистательный успех предприятий стал следствием их быстроты, и меч эмира нагнал страха и ужаса на соседние провинции Испании. Ряды мавританского войска с каждым днем пополнялись. С заснеженных вершин Сьерра-Невады стекались к Боабдилю дикими толпами храбрые горцы, привыкшие к вечной зиме и столь непохожие на сверкающих доспехами и утонченных воинов Гренады, от которых резко отличались своим суровым видом и верхней одеждой из косматых шкур.

Многие из мавританских городов, покоренных Фердинандом, снова восстали и отправили своих людей – и пылких юношей, и старых воинов, убеленных сединами, – на соединение с войсками правителя Гренады, под знамя с изображением ключей и полумесяца. И одновременно, в довершение панического страха, овладевшего испанцами, распространился слух, что в рядах мусульман внезапно появился страшный чародей, в чьем поведении больше проявлялась ярость демона, чем храбрость смертного человека. Если мавры начинали отступать от стены или башни, с которой лилась горящая смола или гремела смертоносная артиллерия, опустошавшая ряды осаждающих, этот волшебник тотчас бросался в центр приунывших войск. Со страшными воплями и дикими телодвижениями размахивал он белым знаменем, которое мавры и христиане одинаково считали волшебным, и, несмотря на то, что этот колдун подвергал себя всем опасностям сражения, он всегда оставался невредим. Возгласами, мольбами, собственным примером воспламенял он в маврах боевой дух, возрожденный в первые дни магометанских завоеваний, и целая цепь горных крепостей не могла устоять против гибельного влияния рокового знамени. Твердыни одна за другой покорялись маврам.

Однако ж эти беспрецедентные успехи Боабдиля не устрашили ветерана сражений, который звался Мендо де Кехада и занимал замок Алхендин с гарнизоном в двести пятьдесят воинов. Он воспользовался днями затишья в военных действиях, чтобы приготовиться к осаде, которую предвидел. Гонцы с известием о предстоящей опасности отправились к Фердинанду, возле замка появились дополнительные укрепления, был сделан запас оружия и провизии. Были приняты все меры предосторожности, которые могли помочь испанцам сохранить крепость, господствовавшую над Вегой[71] и над Альпухаррами[72]. К тому же со стен открывался вид до самой Гренады, и эта испанская твердыня как будто насмехалась над могуществом мавров.

* * *

Было утро, и солнце только что показалось из-за гор. Лейла стояла у высокого окна своей комнаты и, волнуемая разнообразными чувствами, устремила задумчивый взгляд на отдаленные башни Гренады, освещенные золотыми лучами утреннего солнца. На ту минуту девушка вспоминала о доме, а близкая опасность и неопределенность будущего оказались забыты.

Вдруг отдаленные долины огласились звуками боевых труб. Девушка вздрогнула и стала внимательно прислушиваться: звуки с каждой минутой становились громче и яснее. Можно уже было различить и дикую музыку мавританских труб, и удары африканского барабана, и звуки литавр. Наконец показались блестящие копья и развевающиеся знамена передовых мусульманских отрядов. Прошла еще минута, и весь замок всполошился.

Мендо де Кехада надел доспехи и поспешил на стену. Лейла видела из своего окна, как он старался самым выгодным образом расположить свой малочисленный гарнизон на стенах и башнях замка. Через несколько минут к ней присоединились донья Инес и ее женская свита, в ужасе столпившаяся вокруг своей госпожи, однако ж не менее того желавшая удовлетворить свойственное женщинам любопытство и взглянуть на пышную одежду мавританской рати.

Окно этой комнаты располагалось так, что можно было, не подвергаясь никакой опасности, следить за всеми движениями и успехами неприятеля. Но молодая израильтянка не слышала голосов окружавших ее женщин. Сердце девушки затрепетало, а щеки покрылись ярким румянцем, когда ей представилось, что она уже может различить посреди всадников величавую фигуру и белоснежную одежду Мусы ибн Абиль Гассана.

Положение ее было ужасно! Уже будучи христианкой, могла ли она желать победы нехристей? Но могло ли любящее сердце желать гибели возлюбленного? К счастью, ей было некогда задумываться о своей судьбе. Отряд мавританской конницы был уже под стенами небольшого города, окружавшего замок, и скоро раздались громкие звуки труб посланцев, приглашавших гарнизон сдаться.

– Не бывать этому, пока хоть один камень устоит на камне! – был короткий ответ Кехады, а через десять минут со стен и башен замка раздался гром артиллерии, и эхо окрестных долин повторило печальный гул.

Тогда взорам женщин представилось величественное и страшное зрелище: неприятельская пехота построилась в боевой порядок и приготовилась к приступу. Возвышение перед замком покрылось подразделениями пехоты, сомкнувшими ряды. Ряд шел за рядом, колонна – за колонной. Грозный и блестящий строй, озаренный яркими лучами полуденного солнца, двигался и шумел. Он приближался подобно морским волнам, колеблемым бурей. В отдалении гордо развевалось знамя над шатром Боабдиля, и сам владетель Гренады на буланом[73] коне, покрытом золотой попоной, возвышался посреди пехоты, которая должна была начать штурм.

– Молись с нами, о дочь моя! – вскричала донья Инес, упав на колени. Но увы! О чем могла искренне молиться Лейла?

* * *

Уже четыре дня и четыре ночи продолжалась эта достопамятная осада. Ночами при свете полной луны не прекращались битвы, и осажденные не получали даже временного отдыха. Осаждающие, напротив, пользовались всеми выгодами превосходства в численности и своего местонахождения, близкого к Гренаде: они беспрестанно сменялись, отряд следовал за отрядом, и утомленные уступали свое место свежим, бодрым воинам.

Наступил пятый день, а мусульмане уже успели завладеть городом и всем замком, кроме одной огромной башни внутри крепости[74]. В этом убежище жалкие и измотанные остатки гарнизона приготовились к обороне с последней надеждой отчаянных храбрецов.

В комнату, где собрались женщины, пребывающие в полуобморочном состоянии от страха, вдруг вбежал Кехада. Доспехи его были покрыты пылью и обагрены кровью врагов, глаза покраснели от усталости, щеки ввалились, а волосы поседели, как будто он за эти пять дней прожил десять лет.

– Дайте поесть! – вскричал он. – Дайте поесть и налейте мне вина. Может быть, в последний раз!

Донья Инес бросилась ему на шею, но муж остановил.

– Погоди, – произнес он. – Погоди. Мы еще обнимемся прежде, чем настанет час разлуки.

– Разве не осталось никакой надежды? – спросила она, сохраняя спокойное выражение лица, хоть и побледнела.

– Мы погибли, если завтра вон на тех горах не увидим в лучах восходящего солнца армию Фердинанда. До утра мы можем держаться. – С этими словами он проглотил несколько кусков пищи, выпил большой кубок вина и поспешно удалился.

В эту минуту долины снова огласились протяжными воинственными криками мавров. Лейла подошла к окну, и взорам ее предстали движущиеся стены, все более и более приближавшиеся к башне.

Осаждающие шли на приступ под прикрытием огромных щитов и искусственных деревянных стен, предохранявших их от потоков горящей смолы, все еще беспрестанно лившихся с высот башни. Между тем более отдаленные ряды мавров прикрывали работающих инженеров, метая тучу стрел и копий, которые проникали через каждую бойницу и трещину башни.

Мужественный комендант с ужасом и отчаянием заметил приготовления инженеров, которые за деревянными стенами, защищавшими их от оружия осажденных, могли спокойно заниматься своими работами.

– Клянусь святым Гробом Господним! – вскричал он, скрежеща зубами. – Они ведут подкопы под башню, и мы погибнем под ее развалинами! Взгляни на те горы, Гонсало! Что это там блестит – не шлемы ли нашего войска? Глаза мои уже ничего не могут различить.

– Увы, храбрый Кехада! Это только блеск лучей заходящего солнца, отражающихся от снежных горных вершин. Но положение наше еще не безнадежно…

Слова замерли на устах воина. Ужасный стон вырвался из груди его, и этот человек замертво упал возле Кехады, пораженный мавританской стрелой в глаз.

– Мой храбрейший сподвижник! – вскричал Кехада. – Мир праху его! Видите ли вы, – сказал он, обращаясь к своим воинам, – того отчаянного нехристя, который торопит инженеров? Клянусь небом, это он, это тот волшебник с белым знаменем!.. Он вышел из-за деревянных стен – стреляйте в него!

Более двадцати стрел, пущенных утомленными и онемевшими руками, упало вокруг Альмамена, но ни одна из них не ранила его. И когда, размахивая своим зловещим знаменем, он снова скрылся за стенами, испанцам показалось, что они слышат его торжествующий, адский хохот.

* * *

Наступил шестой день. Тайные работы неприятеля были окончены, и подкопы подведены под всю башню. Только одни деревянные подпорки поддерживали ее фундамент.

Боабдиль со свойственным ему человеколюбием велел поставить их для того, чтоб осажденные имели время спастись прежде, чем их убежище полностью обрушится.

Был полдень. Мавританская рать оставила равнину и в боевом порядке построилась на возвышении перед замком, молча ожидая. Инженеры стояли в отдалении. Испанцы, утомленные беспрерывными битвами и неподвижные, лежали на стенах, подобно мореплавателям, которые после долговременной, но тщетной борьбы против бури, покорно и почти равнодушно ожидают роковую, самую большую, волну.

Вдруг ряды мавров расступились, и к башне подъехал Боабдиль, сопровождаемый по правую руку Мусой, а по левую – Альмаменом. За ними двинулись медленным шагом ряды эфиопских телохранителей с горящими факелами в руках, и из этих рядов выступил посланец эмира, который звуком трубы последний раз предложил осажденным сдаться.

Стук бесчисленного оружия; блеск факелов, озарявших черные лица и высокие фигуры телохранителей; величественный вид монарха Гренады; героический облик Мусы; обнаженная голова и блестящее белое знамя Альмамена – все соединилось в эту минуту, чтобы составить страшное и величавое зрелище.

Кехада молча устремил взгляд на мертвенно-бледные лица воинов и не решался подать сигнал. Уста его шевелились, глаза сверкали, как вдруг раздались вопли женщин. Мысль об Инес, возлюбленной его юности, спутнице его старости, смутила воина, и его дрожащая рука опустила знамя Испании, доселе развевавшееся над башней. Тогда безмолвие, царствовавшее в неприятельских рядах, сменилось громкими криками, потрясшими шаткое основание полуразрушенной башни.

– Встаньте, друзья мои! – сказал Кехада с горьким вздохом. – Мы сражались так, как только могут храбрые воины, и Испания не может стыдиться за нас.

По винтовой лестнице он сошел вниз. Медленными, нетвердыми шагами следовали за ним усталые воины. Врата башни отворились, и мужественные христиане покорились маврам.

– Делай с нами что хочешь, – сказал Кехада и положил ключи от крепости к ногам коня, на котором восседал Боабдиль. – Однако в башне есть женщины, которые…

– Они свободны, – прервал монарх. – Мы дозволяем тебе избрать для них любое убежище. Говори же, куда отвести их.

– Великодушный государь! – отвечал престарелый Кехада, отирая ладонью слезы, катившиеся по загорелым щекам воина. – Ты даруешь нам утешение в несчастии нашем, и с чувством глубокой благодарности мы принимаем твое предложение. За горами, близ равнины Олфадез есть у меня небольшой замок, не имеющий ни гарнизона, ни укреплений. Если военные действия будут развиваться в том направлении, то, во всяком случае, женщины оттуда легко смогут добраться до королевского лагеря в Кордове.

– Я согласен исполнить твое желание, – ответил Боабдиль, а затем, выбрав старейшего из окружавших его офицеров, он дал ему повеление вывести женщин из башни, а затем с сильным отрядом проводить их в замок, назначенный Кехадой. Другому офицеру поручил он пленных испанцев и наконец отдал повеление к отступлению войска, оставив только небольшой отряд для полного разорения крепости.

Закончив с распоряжениями, Боабдиль в сопровождении Альмамена и главных военачальников поспешил в Гренаду. Туда же, но гораздо медленнее, продвигался отряд, ведший испанских пленников.

Вдруг внезапный поворот дороги представил взорам Кехады и его товарищей ту башню, которую они так храбро защищали. Гордая и непоколебимая, возвышалась она над развалинами и грудами почерневших камней. Мрачная, зубчатая вершина ее, казалось, терялась в облаках. Но прошла еще одна минута, и ужасный грохот поразил слух испанцев: башня внезапно обрушилась, и густые облака дыма и пыли, порожденные ее падением, разнеслись по всей окружности. Так пала эта твердыня, на вершинах которой жители Гренады, с собственных стен своих, могли различать развевающееся знамя Арагона и Кастилии.

Между тем Лейла – видевшая и отца, и своего возлюбленного, но странной, таинственной судьбой снова от них удаленная – в глубоком раздумье следовала своим путем вместе с доньей Инес и прочими женщинами замка через те мрачные ущелья и долины, которые отделяли ее от нового и еще не известного ей убежища.