Примерно в то же время и почти в ту же минуту, когда Альмамен таинственным образом скрылся от судилища инквизиции, из лагеря выступил небольшой отряд, составленный из отборных телохранителей королевы Изабеллы и сопровождавший носилки, в которых сидела Лейла.

Отряд миновал часть гористых мест и ущелий, занятых испанцами, поднялся на значительное и крутое возвышение и остановился перед воротами замка, сильно укрепленного и знаменитого в летописях этой достопамятной войны. Грозные оклики часовых, скрип ворот, стук копыт по камням мощеных внутренних дворов, а также яркий свет факелов, озаривший угрюмые, бородатые лица воинов и покрывший багровым цветом стены и башни замка, едва освещенные тусклым сиянием луны, – все это пробудило Лейлу от того бесчувствия или забытья, в которое погрузили ее и усталость, и страхи минувшего дня. Престарелый сенешаль[64] повел ее через обширные и мрачные помещения, столь непохожие на блистающие комнаты и фантастические аркады ее мавританского дома, в небольшой готический зал, украшенный фламандскими гобеленами.

Через несколько минут Лейлу окружили девушки, которые, наверно, не стали бы ей прислуживать с такой почтительностью, если б им были известны ее происхождение и ее вера. С удивлением смотрели они на ее чарующую красоту, на ее иноземную одежду и радовались прибытию незнакомки, которая одним своим появлением оживила однообразную жизнь замка. При иных обстоятельствах странность всего, что она видела перед собой, и мрачный вид покоев, в которые она была помещена, должны бы были привести в уныние еврейку, которую судьба из тихой домашней обстановки так внезапно перебросила в сферу тревог и волнений. Но теперь всякая перемена была для Лейлы избавлением от шума военного лагеря, от домогательств принца, а также от мрачного лица и страшного голоса Торквемады. Лейла смотрела на окружавшие ее предметы с уверенностью, что обещанное уже исполнилось и что она находится под тем благословенным кровом тишины и спокойствия, к которому стремилась. Однако, несмотря на это, она долго не могла заснуть, поэтому когда на другой день пробудилась, то солнце было уже высоко, а его яркие лучи проникали через готические окна комнаты.

Возле кровати сидела дама, пожилая, но с мягкими и приятными чертами, еще более располагающая к себе из-за выражения лица, на котором читались безмятежность и некая привычная меланхолия. Незнакомка была в черных одеждах, но крупный жемчуг, которым были унизаны рукава и отвороты ее платья, золотой крест на груди, осыпанный драгоценными камнями, а также ее вид, исполненный достоинства и величия, указывали даже неопытной в таких делах Лейле, что эта дама занимала высокое положение.

– Ты долго спала, дитя мое, – произнесла незнакомка с ласковой улыбкой, – но дай Бог, чтобы этот сон освежил и подкрепил тебя. Поверь мне, я очень сожалею, что до нынешнего утра не знала о твоем прибытии. Я первая встретила бы ту, о ком мне поручает заботиться моя царственная повелительница.

Донья Инес де Кехада взглядом еще больше, чем словами, выражала то нежное и чуткое участие, которое стало целебным бальзамом для сердца Лейлы. И в самом деле, еврейка оказалась в гостях, быть может, у единственной в Испании дамы, которая хоть и принадлежала к благородной и чисто христианской фамилии, но не презирала и не ненавидела представителей народа Лейлы. Донья Инес сама была обязана одному еврею и старалась оплатить этот долг своим расположением ко всему еврейскому племени.

Задолго до того, как начали разворачиваться события нашего повествования, она жила в Неаполе, где ее супруг занимал важную государственную должность. У них был сын – молодой человек с непостоянным и легкомысленным характером, которого страсть к приключениям завлекла на Восток. В одной из тех знойных стран он подвергся нападению разбойников и мог погибнуть, но был спасен караваном богатого путешественника. Юный Кехада подружился с этим чужеземцем так, как обычно дружат между собой путешественники-мечтатели. Эта дружба основывается не на общности характеров, а единственно на том, что у товарищей одинаковая цель.

Впоследствии Кехада узнал, что его товарищ – еврей и исповедует иудаизм. Под влиянием обыкновенных предубеждений своего века и народа молодой испанец отказался от дружбы, которой прежде сам искал, и, забыв чувство благодарности, покинул своего спутника. Устав, наконец, от продолжительных странствий, он уже пустился в обратный путь, но внезапно и опасно заболел лихорадкой, которую все приняли за чуму. Люди бежали от предполагаемой чумы, и юноша был оставлен умирать. К счастью, какой-то путешественник узнал о его положении и стал заботиться о больном, ухаживать за ним. Посвященный в тайны врачебной науки, этот человек возвратил молодому Кехаде жизнь и здоровье, а оказался этим спасителем тот самый еврей, который однажды уже избавил юношу от опасности при встрече с разбойниками.

Эта вторичная, более важная услуга заставила испанца забыть все свои предрассудки. Чувство сердечной благодарности навсегда привязало его к его избавителю. Они некоторое время провели вместе, и наконец израильтянин отправился вместе с юным Кехадой в Неаполь. Донья Инес поняла, что ее единственному сыну была оказана неоценимая услуга, поэтому разделяла чувство благодарности к избавителю. Это чувство было еще более усилено не только манерами еврея, благородными и гордыми, не имевшими ничего общего с раболепством его собратьев, но и редкой красотой и приятным обращением его юной супруги, которую еврей привез с собой из страны, одинаково святой и для религии христианина, и для веры иудея[65].

Юный Кехада жил недолго после своего возвращения. Дальние странствия и общее истощение организма, следствие перенесенной болезни, совершенно расстроили его здоровье. На смертном одре он заклинал свою мать, – которая лишалась в нем единственного сына и была менее упорна в предрассудках, чем отец, – никогда не забывать услуг, оказанных евреем. В воздаяние за них – единственное, которого просил еврей, и единственное, которое донья Инес могла обещать, – она старалась по возможности облегчить страдания евреев и умерить притеснения, которым представители израильского племени часто подвергались из-за суеверий того века.

Донья Инес честно исполнила обещание, которое дала последнему отпрыску своего благородного рода. Этому помогали власть и известность, которыми обладал ее супруг, а также собственные знакомства благородной дамы, и особенно – дружба, с юных лет связывавшая с ней королеву. Все это дало возможность донье Инес по возвращении в Испанию предотвращать многие из тех гонений, истинной причиной которых всегда было богатство многих евреев, а слова христианской церкви о «нечестивцах, распявших Спасителя», служили только предлогом.

Однако донья Инесс, заботясь о судьбе евреев в этом мире, не упускала из виду той цели, которую предписывали ей убеждения строгой христианки, и стремилась использовать расположение к ней евреев для достижения чего-то большего, чем их временное счастье в земной жизни. Мягкими, дружелюбными словами старалась она обратить в христианство тех, на кого не действовали никакие угрозы, и нередко полный успех был итогом ее стараний.

Таким образом добродетельная сеньора прославилась своим благочестием и своей святостью, так что королева Изабелла весьма справедливо полагала, что не могла бы найти для Лейлы более подходящей покровительницы, чем донья Инес. Никто не предоставит лучшего крова для юной еврейки, и никто так не позаботится о спасении ее души. И в самом деле – приверженность девушки к той религии, для поддержания и возвышения которой отцу Лейлы пришлось многим пожертвовать, подверглась роковой опасности под кровом доньи Инес.

* * *

Добродетельная сеньора неторопливо и осторожно принялась осаждать духовную твердыню чужой веры, надеясь одолеть лишь силой убеждения. Донья Инес старалась устроить подкоп под логику иудаизма, а не лезть на стены этой крепости яростным приступом, но часто в беседах с Лейлой испанка невольно поражалась и изумлялась простотой и возвышенностью тех убеждений, с которыми вела войну.

Неизвестно, хотел ли Альмамен оградить свою дочь, насколько возможно, даже от общения с евреями, на которых он взирал свысока и с отвращением, хоть и скрытым. Гонения, привычка терпеть высокие налоги и откровенные грабежи испортили характер этого народа в целом, взрастив угодливость, алчность и сребролюбие. Это отражалось и на толковании догматов иудейской веры, поэтому Альмамен наверняка объяснял своей дочери эти догматы совсем не так, как трактовала их толпа. Но, как бы там ни было, религия, укоренившаяся в сердце Лейлы, совершенно отличалась от той, которую донья Инес встречала у евреев, обращенных ею.

В этой религии оказалось мало земного и материального – тех практических указаний на каждый день и каждый случай жизни, обязательных для исполнения иудеями, которые хотят считаться праведными. Религия Лейлы была разновидностью деизма[66], но восторженно страстного, а не отвлеченно спокойного, рожденного в тихом уединении философов. Вера юной еврейки приписывала Всемогущему многие человеческие чувства и свойства, но притом представляла его великим и страшным Богом из Книги Бытия[67], Отцом Вселенной и особым покровителем презренного и гонимого народа. Внимание Лейлы было устремлено не столько к тому, что поверхностному взгляду кажется суровым и неумолимым в характере Бога Израиля (и что так прекрасно смягчено и волшебно переработано христианской религией), сколько к тем событиям, в которых проявляется любовь Бога к избранному народу и Его долготерпение к прегрешениям людей. Вера юной еврейки зиждилась на признании удивительного и значительного факта: у народа, не считавшегося великим по сравнению с соседями, возникло чистое и возвышенное представление о едином Боге, в то время как другие народы, создававшие огромные державы и прославленные своей культурой, поклонялись бесчисленным божествам и творениям рук человеческих, то есть идолам и статуям.

Лейла почти не знала тех догматов, которые отличают веру ее соотечественников от других религий. Еврейка по происхождению, она была деисткой, и возможно, что очень похожие философские концепции преподавались в Афинской Академии глубокомысленными учениками Платона, за исключением разве только идеи о бессмертии души. Надежды лучшего мира были для Лейлы покрыты слишком густым мраком неизвестности.

Хоть Альмамен и не был саддукеем[68], однако ж он, вероятно, придерживался скептицизма, свойственного многим из древних еврейских сект. Того скептицизма, который в нынешнее время неразлучен с мудростью всякого человека, отвергающего учение Евангелия. И если Альмамен не старался искоренить в своей дочери те неясные стремления познать то, что находится за пределами здешнего мира, то, по крайней мере, этот еврей никогда не думал направить ее мысли и надежды к будущей вечной жизни.

В священной книге, которую Лейле было дозволено читать и которая так четко подтверждает учение о единстве Всевышнего Существа, она не нашла верных и недвусмысленных обещаний жизни за пределами могилы, не обнаружила ничего, что могло бы в этом отношении восполнить пробелы в рассказах и наставлениях ее отца и учителя. Быть может, Альмамен разделял мнение насчет заведомой греховности женского пола, издревле господствовавшее на его любимом Востоке, поэтому сам питал надежды на рай, но не верил, что там окажется и дочь. И таким образом Лейла, одаренная всеми прекрасными качествами любящей и образованной души, выросла, не имея никакого понятия, кроме неясных темных предположений, о том, что ожидает горестного странника за пределами здешнего мира.

Проницательный взор доньи Инес тотчас обнаружил это слабое место ее верования. Кто, если б мог сам определять догматы своей веры, не захотел бы веровать в загробную жизнь? У Лейлы проснулись любопытство и интерес: она охотно слушала пояснения своей наставницы – охотно сама делала выводы, полученные не угрозой, а убеждением. Не знакомая ни с упорными сектантами, ни с носителями предрассудков, а также особенных преданий и легенд своего народа, Лейла не видела в библейских книгах Нового Завета ничего, противоречащего ее верованию. Они казались ей только продолжением более древних писаний ее религии. Страдания Мессии, Его величественная чистота, Его умилительное долготерпение и прощение произвели сильное впечатление на ее женское сердце. Учение Христа воодушевляло и восхищало ее. В небе, которое божественная рука открывала для всех – для смиренных и гордых, угнетенных и угнетателей, для слабой женщины и могучих владык земных, – обретала она надежное убежище от всех сомнений, будоражащих ее душу, и от отчаяния, омрачившего светлые дни ее земной жизни.

Лейла, оторванная от родного дома, а также потерявшая надежду увидеться с предметом своей пламенной любви – с отважным принцем Мусой, – обратилась всем сердцем к той вере, которая говорила, что земные горести недолговечны, а блаженство, ожидающее на небесах, бесконечно.

Национальную гордость Лейлы не оскорбляло то обстоятельство, что Христос, которого христиане считали Мессией, родился именно среди евреев. Напротив, это представлялось событием, довершающим торжество избранного Богом народа. Сожалея о том, что евреи преследовали Спасителя, Лейла гордилась другими евреями – апостолами, которые сделали известными имя и богослужение потомков царя Давида даже в отдаленнейших странах мира. Юная еврейка часто поражала и изумляла добрую донью Инес, восклицая:

– Эта ваша вера – такая же, как моя! К ней прибавляется только учение о вечной жизни.

Однако ж умная и добрая наставница Лейлы еще не рассказала ей о более строгих догматах католического исповедания, которые могли бы смутить неокрепший и неопытный ум девушки. Тщательно избегала она всякого намека на различие двух вер, стараясь неприметно слить одну с другой, и таким образом получалось, что Лейла уже являлась христианкой, хоть и считала себя иудейкой.

Но одна мысль часто, очень часто, нарушала спокойствие, которое постепенно воцарялось в сердце Лейлы. Отец, для которого она была единственной отрадой его сурового сердца, единственным утешением в его таинственной судьбе, – как же сильно заставит его терзаться известие о том, что дочь отреклась от веры своих предков! А как же Муса? О, это блестящее героическое видение ее юности! Получалось, что Лейла, принимая христианскую веру, своими руками уничтожала последнюю надежду когда-нибудь выйти замуж за героического мавра! Но, увы, Лейла была уже разлучена с ним. Разве их вера не различалась и прежде?

Тяжкие вздохи и горькие слезы были следствием этих горестных размышлений, и тогда взоры юной еврейки обращались к распятию, уже поставленному в ее комнате. Какое убедительное красноречие заключается в этом изображении божественного самоотречения, предсмертных страданий и удивительного самопожертвования! Что же другое, если не это, может утешить нас в наших горестях и убедить в ничтожности земных желаний и забот?

Когда новое верование утвердилось в сердце Лейлы, она постепенно прельстилась теми картинами святости и спокойствия, в которых донья Инес любила изображать монастырскую жизнь. Девушка, потерявшая всякую надежду на счастье в здешнем мире, видела неописуемую прелесть в уединении, которое навсегда отдалит ее от любви человеческой и даст ей возможность посвятить жизнь благочестивым размышлениям и неувядающим надеждам. Но к этому самолюбивому чувству присоединялось другое, более благородное и возвышенное. По словам доньи Инес, новообращенная христианка могла молиться и за тех, кто еще блуждал во тьме. Молитвы одного смиренного сердца могли послужить к облегчению того ужасного проклятия, лежащего на еврейском народе, отверженном всем светом.

Во все времена и во всех религиях мы находим следы таинственной идеи о самопожертвовании в пользу искупления грехов даже целого народа. Это верование, господствовавшее в древних восточных и классических религиях, еще более поддержано христианством – религией, основанной на примере величайшего самопожертвования в мировой истории. И эта возвышенная идея, полностью понятная, поддерживает в сердце каждого верующего не только стремление к самопожертвованию, но и уверенность в действии молитвы, одинаково сильной, как бы ни была велика просьба, обращенная к небесам, как бы ни был ничтожен сам молящийся.

Лейла предавалась этим размышлениям, и наконец они с непреодолимой силой овладели ее сердцем. Вот тогда обращение израильтянки довершилось.