После ухода Мамедова на минуту воцарилось тягостное молчание. Первым нарушил его Алексей Петрович, обнял мать за плечи и бодро, как будто ничего не случилось, спросил:

– Скажи, мама, чем ты нас будешь кормить? Мы голодны, как волки.

– Уж чем-нибудь накормлю, – в тон сыну ответила Надежда Ивановна. Голодных легче кормить, съедите все, что подам.

Задребезжал телефон на письменном столе.

– Слушаю. Добрый вечер! Пожалуйста, буду очень рад вас видеть. Нет, нет, ничего. Спать мы еще не собираемся. – Алексей Петрович положил трубку. – Накрой, мама, на четырех человек, у нас будет еще один гость.

– Сорокин?

– Нет. Бери выше. Сам бог нефтяной геологии профессор Дубравин. Для вас, журналиста, – обратился он к Зарубину, – это находка. А пока он не пришел, давайте займемся вашими вопросами. Что вас интересует?

Беседуя, журналист с нетерпением прислушивался к редким гудкам автомобилей за окном. Встреча с Дубравиным была неожиданной удачей. Зарубин заерзал на стуле, когда в передней раздался бодрый басок профессора.

– Здравствуйте, Алексей Петрович! Извините, что врываюсь в такой поздний час. – Проходя в комнату, Дубравин окинул хозяина взглядом черных, глубоко сидящих под косматыми седыми бровями глаз. И без всякого перехода продолжал, сопровождая слова несколько резкими движениями рук: – Днем заходил в управление, но мне сказали, что вы на Светлых озерах. Вечером опять не поймал вас. А завтра я должен обязательно вернуться в Москву. К вам же, Алексей Петрович, у меня большое дело. Вот я и ворвался. Так что прошу извинить… Ну и жара сегодня в Приморске! Ведь ночь уже, а все еще дышать нечем.

– Прошу вас, Николай Дмитриевич, пройдемте на веранду, там прохладно.

– Вряд ли. Держу пари, что в Приморске сегодня нигде нет прохладного места, разве что в холодильнике. Я бы, знаете, за настоящее прохладное место сейчас согласился неделю не есть и не пить, – пошутил профессор, следуя за Трофимовым и вытирая платком лицо и лысину.

– Ну так считайте себя умершим с голоду, – рассмеялся инженер, пропуская Дубравина в дверь.

– О, да тут настоящая оранжерея! – воскликнул профессор.

– Это хозяйство моей матери.

– А где же она сама? Отдыхает? Нет? Тогда что же вы меня с ней не знакомите?

– Она, наверное, на кухне, сейчас придет. Познакомьтесь, Николай Дмитриевич, с нашим гостем, журналистом.

– Зарубин.

– Моя фамилия Дубравин. – Пррфессор в упор посмотрел на юное лицо корреспондента. – Не тот ли вы Павел Зарубин, – так, кажется, был подписан очерк о геологах, – который – в четвертичных отложениях открыл палеозой? – Из-под косматых бровей профессора сверкнули лукавые огоньки.

Зарубин готов был провалиться сквозь землю. Не только лицо, но и по-девичьи тонкая шея юноши покрылись пунцовыми пятнами. От смущения он не мог вымолвить и слова. Сжалившись над ним, Трофимов вмешался в разговор:

– А что вы скажете, Николай Дмитриевич, насчет температуры?

– Да, пари я, кажется, проиграл, – признался профессор и, посмотрев в сторону Трофимова смеющимися глазами, добавил: – И считайте, Алексей Петрович, что вы виновник моей голодной смерти. А только знаете что? Нельзя ли проигрыш заменить ужином?

– Ничего нет проще, Николай Дмитриевич, – засмеялся Трофимов. – Мама не знает о вашем поражении и готовит ужин на всех.

– А какая же все-таки здесь температура? – Дубравин серьезно посмотрел на Трофимова.

– Двадцать выше нуля.

– А снаружи?

– Днем было сорок два, а сейчас, должно быть, не меньше тридцати.

– Каким же колдовством вы добиваетесь такой прохлады? Не в цветах ли тут дело?

– Нет. Да вы садитесь. – Трофимов указал на легкое плетеное кресло возле круглого столика. – Сейчас раскрою секрет колдовства, если это вас интересует.

– Очень интересно, – вставил Зарубин.

Вошла Надежда Ивановна с дымящимся блюдом.

– Знаете что, Надежда Ивановна, – шутил профессор, познакомившись с ней, – вы мой ангел-хранитель. Алексей Петрович обрек меня на голодную смерть, а вы предлагаете такой чудный ужин! Мне уже не терпится отведать.

– Не хвалите прежде времени. Как бы ругать не пришлось, – заулыбалась Надежда Ивановна.

– Ну нет. Я как вошел, сразу понял, какой ужин готовится в этом доме.

Пока Надежда Ивановна хлопотала у стола, Алексей Петрович посвятил гостя в секрет искусственного климата комнаты.

– Все мое колдовство заключается в использовании давно известных химических реакций, проходящих с поглощением тепла. Я только нашел способ регулировать скорость реакции с помощью вот этого реле. – Трофимов указал на небольшой, похожий на электросчетчик прибор на стене комнаты.

– А где же самый холодильник? – Дубравин обвел глазами комнату.

– Вот он. – Трофимов указал на потолок.

– А каковы перспективы этого вашего открытия? – не отставал Дубравин.

– Поживем – увидим, – уклончиво ответил Трофимов.

– Да, забавная штука! – заговорил профессор, поднимаясь из-за стола. Когда он говорил о чем-либо серьезном, он непременно должен был ходить. – Между прочим, я сегодня уже перестаю поражаться. Это был действительно удивительный для меня день. Я побывал на Песчаной косе. Туда я ехал через Белые камни, а обратно – вдоль побережья. Приморские нефтяные промыслы я знал хорошо. Именно знал: здесь я начинал свою, так сказать, геологическую карьеру еще до революции, здесь же работал в двадцатых годах, не раз бывал в этом районе и после. И вот этих знакомых промыслов и, можно сказать, родных мест я не узнал. Ведь вы же, Алексей Петрович, не только оживили мертвые и омолодили старые промыслы, но и сказочно изменили их внешний вид. Кто бы мог подумать, что на этих голых камнях, покрытых грязью, будут цвести виноградники, лимоны, апельсины…

Зарубин, занявшийся ужином, теперь прислушивался к каждому слову Дубравина. Профессор все больше заинтересовывал корреспондента. Отложив вилку, журналист вооружился блокнотом и карандашом. А Дубравин говорил и говорил. Он шагал по комнате то быстро, то медленно, останавливаясь, трогая что-нибудь руками, и снова шагал.

– Что случилось, Алексей Петрович? – прервал себя профессор, заглядывая за диван, которым был отгорожен Атаман. Трофимов коротко рассказал о происшедшем.

– Н-да, – задумчиво вымолвил профессор, но тут же встрепенулся: – А вы знаете, что про ваши дела пишут американцы?

– Что оживление промыслов – это советская пропаганда? Что ж, они, пожалуй, правы. Мы не такие уж заурядные пропагандисты, ведь самый лучший вид пропаганды – это дела, а дела у нас неплохие.

– Да, я также полагаю, что у нас еще будет немало случаев для подобной пропаганды. Вот об одном таком возможном случае я и хотел с вами поговорить. – Дубравин замолчал и задумался.

– Я вас слушаю, Николай Дмитриевич. – Трофимов поудобнее устроился в кресле, откинувшись на плетеную спинку. Помолчав немного, профессор начал:

– Приморские месторождения, как вам известно, находятся на линии Снежных гор, идущих к Приморску с северо-запада. Вдоль этой горной цепи повсюду нефть. Из всех месторождений, расположенных в полосе Снежных гор, Приморские самые значительные. Снежные горы у Приморска не кончаются. Они лишь опускаются под море и уходят дальше, на юго-восток. По ту сторону моря цепь гор вновь поднимается, но уже не столь значительно, как здесь. Вдоль невысоких гор по ту сторону моря расположены нефтяные месторождения Кзыл-даг, Небит-даг, Султан-даг и многие другие. Нефтеносен и полуостров Асфальтовый.

Теперь давайте горную цепь мысленно разделим на три части: западную – по эту сторону моря, центральную – под морем и восточную – по ту сторону моря. Каждая часть длиной в несколько сот километров. Нефтеносность западной части возрастает по направлению к морю. По ту сторону моря нефтеносность горной полосы увеличивается с востока на запад, то есть тоже по направлению к морю, и самыми богатыми являются промыслы, расположенные на восточном побережье моря. Теперь что вы скажете о центральной части Moрской? – Николай Дмитриевич, опершись на спинку кресла, смотрел на Трофимова хитроватыми глазами.

Алексей Петрович молчал, пораженный. Он был удивлен не тем, что морское дно нефтеносно, – об этом он знал, к тому же мелководная прибрежная часть морского дна уже разрабатывалась и давала много нефти, – его поразил напрашивавшийся сам собою логический вывод: под морем скрыты наиболее богатые месторождения нефти. Алексей Петрович уже не раз задумывался, как добраться до нефти, скрытой многокилометровой толщей морского дна и мощным слоем воды.

Наконец инженер спросил:

– Значит, вы, Николай Дмитриевич, считаете, что наиболее богатые залежи нефти находятся под морем?

– Я в этом совершенно уверен! Правда, мы еще плохо знаем геологическое строение морского дна. Однако факты, о которых я говорил, не оставляют ни малейшего сомнения в том, что под морем хранятся огромные богатства. Настало время позаботиться об этих богатствах.

– А какова глубина в этой части моря? – вставил Зарубин.

Дубравин, недовольный вмешательством корреспондента в разговор, всем корпусом повернулся в сторону Зарубина и ответил с иронией:

– Сущие пустяки, молодой человек. Каких-нибудь триста-четыреста метров. Можете перейти вброд.

Зарубин обиженно поджал губы.

– Николай Дмитриевич, разрешите, я вам переменю чай, ваш совсем остыл, – снова выручил Алексей Петрович.

– Что? Чай? Хорошо, не возражаю.

– А вам, Павел Константинович, налить?

– Нет, нет, спасибо, – поспешно отказался Зарубин, хотя чаю ему хотелось.

Подвинув профессору вазочку с сахаром, Алексей Петрович задумчиво сказал, ни к кому не обращаясь:

– Да, задача трудная, но интересная и увлекательная. Есть над чем подумать.

– Так, значит, по рукам! – И Дубравин протянул инженеру руку.

– Не понимаю, что значит по рукам?

– Это значит, давайте вместе думать о том, как взять морскую нефть, и не просто взять, а взять скорее.

Алексей Петрович недоуменно смотрел на профессора.

– Чтобы вам все было ясно, дорогой Алексей Петрович, скажу больше. Вы, может быть, знаете, что последние два года я возглавлял геологическую экспедицию, работавшую на восточном побережье моря. Эта экспедиция была очень плодотворной. И, в частности, одним из важнейших результатов ее следует считать вывод о том, что под морским дном, между Приморским и Асфальтовым полуостровом, находятся богатейшие в мире месторождения нефти. О результатах разведочных работ я докладывал правительству, и мне сказали:

– А почему бы вам, товарищ Дубравин, не заняться этим делом?

Дубравин замолчал и из-под седых бровей в упор смотрел на Трофимова. Алексей Петрович молча чертил ложечкой на белой скатерти. Не в его манере было отвечать с ходу, нe подумавши.

Его лицо, казалось, не выражало ничего. Только шрам на левой щеке, свидетельство о годах, проведенных на фронте, стал заметно бледней. Мысли, вызванные словами профессора, сменяли одна другую. Он видел море, то бушующее и беспощадное, то до безмятежности ласковое, но всегда щедрое к тем, кто умеет доставать его богатства. Трофимов почти физически ощущал нефтеносные песчаные массивы, придавленные многослойным пластом морского дна и тяжестью воды.

Ожидая продолжения разговора, не шевелясь, сидел и Зарубин. Корреспонденту казалось, что Алексей Петрович вот-вот заговорит. Но нарушил молчание профессор:

– Если вы, Алексей Петрович, согласны, то завтра вылетаем. Воронин все знает. Вот вызов. – И Дубравин передал Трофимову короткое письмо, подписанное министром.

Трофимов продолжал молчать, держа в руках письмо и не заглядывая в него.

– Ну а если вы не согласны, то мне разрешено не вручать вам этот документ, и тогда вы о нем ничего не узнаете.

– Нет, дело тут не только в моем согласии, – тихо и раздельно произнес Алексей Петрович.

– В чем же еще?

– Вот мы говорили с вами об оживлении мертвых промыслов. Но ведь еще далеко не все промыслы оживлены. Есть еще богатейшие нефтяные месторождения и залежи, хищнически загубленные еще до революции. Нефти в них уйма. Но она почти мертвая. Взять ее трудно. Да вот хотя бы промыслы Белые камни…

– Да, я помню. Когда-то там били тысячепудовые открытые фонтаны. А сколько газа зря выпустили!

– Вот-вот. Газ выпустили – и вся пластовая энергия ушла. Нефти там много, а отбираем мы ее в час по чайной ложке. И все потому, что вновь сообщить энергию пластам не можем. Пытались нагнетать в нефтеносные пласты газ, чтобы восстановить давление. Ничего не выходит. Эти старые, худые скважины, с грехом пополам зацементированные при царе Горохе, превратили промысел в решето. А с созданием законтурного водяного подпора совсем ничего не получается. Вода идет куда угодно, только в нужных пластах не держится, заливает нефтяные поля и еще больше портит дело. Вот если бы удалось изолировать нефтеносные пласты от водоносных, тогда бы можно было закачать в нефтяные залежи газ, восстановить давление и дать залежам законтурный водяной подбор. Подготавливаем мы кое-какое оружие против этой беды, но оно еще не готово. И мне бы хотелось это дело закончить.

– А кроме вас, Алексей Петрович, это дело некому возглавить?

– Нет, почему же, – улыбнулся Алексей Петрович. – Незаменимых людей не бывает.

– Ну вот и прекрасно! И министр мне сказал, что вы согласитесь.

– Министр? Откуда он мог знать? – удивился Алексей Петрович.

– На то он и министр, чтобы знать свои кадры. – Дубравин с отеческой теплотой посмотрел на Трофимова.

…Рассвет застал троих мужчин за беседой. Никто не мог сказать, когда ушла к себе Надежда Ивановна.

До вылета московского самолета оставалось еще несколько часов; все решили немного отдохнуть.

Но, прежде чем лечь, Алексей Петрович сел за письменный стол и на чистом листке бумаги написал:

«О.П. Кирилловой. Что нужно сделать в первую очередь».

Алексей Петрович задумался. Сам не зная зачем, выдвинул средний ящик стола. Взгляд его остановился на лежавшей там, уже пожелтевшей, фотографии девушки с задорным взглядом. Он взял портрет и прислонил его к письменному прибору. Вот оно, невозвратное прошлое – и радостное и до боли тяжелое. Сразу стало душно. Алексей Петрович потянул за ворот, пуговица отлетела и скатилась на пол.

Иру Коврову он встретил на школьном выпускном вечере.

В тот день мать подарила ему новый светло-серый костюм и сама повязала галстук. Пройдя к зеркалу, он не узнал себя. Перед ним стоял совсем взрослый, смущенно улыбающийся молодой человек. Мать подошла и встала рядом, положив руку на его плечо. Так минуту стояли они молча. Потом он повернулся к ней и, слегка нагнувшись, поцеловал ее в щеку.

Торопливо сбегая по широкой лестнице, он на площадке столкнулся с темноглазой девушкой. От толчка крохотная сумочка выскользнула из ее рук. Смутившись и покраснев до слез, он растерянно смотрел в смеющиеся глаза девушки, позабыв даже извиниться. Кто-то из ребят, пробегая мимо, случайно толкнул его, и он чуть снова не сбил девушку с ног. Она нагнулась за сумочкой, и только тут он догадался помочь ей. Тяжелая коса соскользнула с ее спины и коснулась щеки Алексея. Он окончательно растерялся и неожиданно сказал:

– Я вас не знаю…

Девушка улыбнулась ему и как ни в чем не бывало весело ответила:

– А я вас знаю. Вы – Алеша Трофимов. Лучший ученик десятого «А». Меня зовут Ира Коврова. Пришла к вам на вечер. Будем знакомы, – сказала она, первая протягивая руку.

– Откуда вы меня…

– Пойдемте, покажу.

И она потащила его наверх.

В актовом зале у стены толпились ученики. Ира и Алексей втиснулись в толпу, рассматривавшую портреты выпускников. В центре красовалась фотография Алексея с надписью: «Алеша Трофимов, лучший ученик десятого класса “А”».

Вернувшись домой, Алексей долго не спал, лежа с открытыми глазами. В ушах еще звучал задорный смех Иры.

Так началась их дружба.

Ира Коврова окончила девятый класс и летние каникулы проводила в Приморске. Встречи с ней навсегда остались в памяти Трофимова.

Расставаясь с Алексеем, уезжавшим в Москву держать приемные экзамены в институт, Ира подарила ему свою фотокарточку.

В Москве он с нетерпением ждал ее писем. Из них он знал все о ней: о школе, о преподавателях, о ее мечте поступить в медицинский институт. Но ей не суждено было учиться в нем. Наступил июнь 1941 года.

Не сдав последнего экзамена за первый курс, Алексей ушел добровольцем в действующую армию. Его направили в военную школу, и через несколько месяцев, в звании младшего лейтенанта, он попал на фронт. Связь с Ирой он потерял.

Сколько он ей ни писал, ответа не было.

Осенью 1943 года его часть была отведена в ближний тыл на кратковременный отдых. Когда батальон, которым он командовал, готовился к выступлению, его вызвали в штаб полка. Шагая по заснеженной улице полуразрушенной деревушки, он услышал знакомый голос. Ошибиться он не мог. Это был ее голос! Он обернулся и с трудом поверил своим глазам. К нему бежала Ира. На ней ладно сидела серая шинель с погонами сержанта. Солдатский ремень туго перетягивал тонкую талию. Из-под ушанки выбивались завитки коротко остриженных темных волос. От легкого мороза алели щеки.

В ее улыбке, во взгляде было столько искренней радости, что Алексей, забыв обо всем, не обращая внимания на проходивших мимо солдат его батальона, кинулся к ней. Еще сейчас, после стольких лет, он снова ощутил холодную влажность ее губ.

Слегка отстранив от себя девушку, он долго смотрел в ее лицо. Это была та же Ира и в то же время другая. Она заметно повзрослела, возмужала. Только темные глаза смотрели задорно, как прежде.

Он узнал, что она с первых дней войны в армии. Не раз переходила линию фронта, налаживая связь с партизанами, с коммунистами-подпольщиками, оставшимися в тылу врага.

И этой ночью ей снова предстояло прыгнуть с парашютом за линией фронта.

За несколько часов, проведенных вместе, они успели сфотографироваться у корреспондента армейской газеты. Фотокарточка и сейчас висит в комнате Надежды Ивановны.

Это была их последняя встреча… Ира уходила на задание…

Батальон Трофимова уже несколько дней не выходил из боя, преследуя противника. Немцы не успевали закрепиться на очередном рубеже и снова и снова откатывались на запад. Наконец под деревней Большие Бугры батальон попал под сильный огонь, залегли и стали окапываться. Трофимов несколько раз поднимал солдат в атаку, но каждый раз приходилось отступать на прежние позиции, оставляя в неглубоком снегу павших товарищей. Огонь фашистов, засевших на господствовавших высотах, усиливался с каждым часом – враг непрерывно получал подкрепление. Советская артиллерия безуспешно пыталась нащупать и разрушить мост, по которому подходили фашистские резервы.

К вечеру бой стих.

Поредевший батальон Трофимова, как и его соседи справа и слева, готовился к ночному штурму. А перед рассветом партизаны взорвали мост и ударили немцам в спину. В совместном с партизанами штурме Большие Бугры были взяты.

…Иру хоронили за околицей деревни. Она погибла, прикрывая отход своей группы партизан-подрывников, уничтожившей мост.

Когда над могилой вырос холмик талой земли, минуту все стояли в тишине. Затем раздался троекратный залп солдатского салюта.

Окаменевший Трофимов вздрогнул. Не в воздух стреляли солдаты. Нет! Пули трижды прошли через его, Трофимова, сердце. А он все стоял, ничего не видя перед собой.

Пожилой усатый солдат, случайный свидетель недавней встречи Трофимова с Ирой, тронул его за плечо:

– Товарищ гвардии старший лейтенант, пора идти.

…Сколько времени простоял он одиноко над могилой? Минуту, час, два? Взгляд его упал на сиротливую, по-зимнему голую молодую березку. Саперной лопатой он осторожно очистил от снега землю вокруг тонкого ствола и стал окапывать нежные корни…

Последний раз Алексей Петрович был на могиле Ирины прошлым летом; чьи-то добрые руки положили в тот день на заросшую травой могилу, к самому стволу зеленокудрой березы, полевые цветы.