Квартира профессора Дубравина в этот тихий августовский вечер была похожа на цветочный магазин. Все вазы, кувшины, банки, графины, кастрюли были заполнены букетами роз, олеандр, гладиолусов, астр, георгинов.

Цветы стояли в передней, в гостиной, в библиотеке, в спальне, в кухне и даже в ванной комнате. Исключение составлял лишь рабочий кабинет профессора, где стояло всего два букета. Зато здесь господствовали трубки. Если цветы приносили главным образом женщины, то трубки входили в дом в качестве мужских подарков: профессору Дубравину исполнилось семьдесят лет.

Празднично одетая жена профессора Елена Николаевна и сам профессор, веселые и суетливые, принимали поздравления гостей, знакомили их с приехавшими из Ленинграда сыном и невесткой.

Алексей Петрович к этому торжественному дню установил в квартире Дубравина искусственное охлаждение, и в комнатах царила приятная прохлада. Когда же гости просили открыть секрет, профессор недоуменно разводил руками.

Поздравить юбиляра собралось много народу.

Гости группировались вокруг весельчаков. Николай Дмитриевич ходил от группы к группе, шутил и отвечал на остроты. Елена Николаевна хлопотала по дому, появляясь то в одной, то в другой комнате. Оба они, однако, успевали заметить каждого нового гостя.

Сын профессора, Виктор Николаевич, и его жена Люся, окруженные группой гостей, что-то весело наперебой рассказывали. Слушатели от души смеялись.

Их девятилетний сынишка крутился тут же, польщенный вниманием, которое ему оказывали.

В девять часов появился Иван Николаевич Воронин. Большой и шумный, он внес своей веселостью и шутками такое оживление, что громкий заразительный смех перекатывался следом за ним из комнаты в комнату. Обойдя квартиру и поздоровавшись со всеми, он вернулся в гостиную.

– Елена Николаевна, – обратился Воронин к хозяйке дома, сидевшей в обществе его жены и Надежды Ивановны Трофимовой, – заглянул я сейчас в одно запретное место и вижу: нам предстоит сегодня много поработать. Боюсь, унесут ли нас обратно ноги.

Все рассмеялись, и, как бы в ответ на эту шутку, в передней колокольчиком рассыпался девичий смех.

– О! Так может смеяться только Таня Березина, – сказал Воронин. – Так и есть!

– Ну да, это я, Иван Николаевич, – вбежала в комнату смеющаяся девушка.

Вместе с Таней вошли Ольга Кириллова и палеонтолог Костерин.

Не сдержав душившего ее смеха, Таня крикнула:

– Ой, не могу! – И засмеялась еще более заразительно. Присутствовавшие, глядя на девушку, не выдержали и тоже расхохотались.

Когда взрыв смеха стих, Воронин спросил Березину:

– Над чем же вы, Таня, так смеялись?

– Это она надо мной, стариком, потешается, – сказал Костерин. – Был со мной в жизни один веселый случай.

– Расскажите, Афанасий Евграфович, – попросил Воронин.

– Расскажите!

– И нам интересно послушать.

– Просим, Афанасий Евграфович!

Старик, очевидно, не прочь был рассказать присутствовавшим случай, над которым так весело смеялась Таня, и уже стал усаживаться на предложенный стул.

– О нет! – сказала Таня. – Вы, Афанасий Евграфович обязательно утаите самое интересное. Лучше я сама.

– Давай, Таня, начинай.

– Сейчас, только дайте поздравить Николая Дмитриевича. – Она передала корзину с цветами Кирилловой, крепко пожала руку профессору и неожиданно для всех поцеловала его в щеку. – Желаю вам, Николай Дмитриевич, еще сто лет жизни и приглашаю вас на свой семидесятилетний юбилей.

– Молодец, Таня! – засмеялись вокруг.

– Ну а теперь слушайте, – заглушая остальные голоса, сказала Таня. – Итак… Только, чур, внимательно слушать! Жил в Москве один очень рассеянный ученый.

– Таня, садись, – сказал Воронин, ставя для девушки стул рядом со стулом Ольги Кирилловой. – В ногах правды нет.

– Спасибо, Иван Николаевич. Ну так вот, жил этот ученый, жил и дожил до шестидесяти лет. Но хоть и было ему шестьдесят, а влюблен он был, как Ромео в Джульетту…

– Кто же была его возлюбленная?

– О! Их было много! – с комической серьезностью отвечала Таня. – Это были… остракоды от девонских и карбонских времен до четвертичного периода. В среднем этим юным красавицам было по пятьдесят миллионов лет. Одни из них очаровали нашего ученого необыкновенной архитектурой брюшка, другие живописным рисунком хвостового оперения…

– Таня! – простонал Костерин. – У остракод же нет хвостового оперения.

– Ну все равно, каждая остракода пленяла ученого какими-нибудь особенно привлекательными линиями. Одним словом, они были неотразимо прекрасны. И вот решил наш ученый один раз в жизни изменить своим возлюбленным и отпраздновать свое шестидесятилетие. За это коварство он был жестоко наказан. Объявив своим остракодам, что у него должно состояться важное совещание и что он, к своему величайшему огорчению, вынужден их покинуть (вы заметьте, какое коварство!), наш ученый отправился домой, куда уже пригласил своих наземных друзей. Выйдя на площадь, он заметил у газетного киоска очередь за «Вечерней Москвой». И тут его попутал лукавый. Он встал в очередь и, вспомнив, что в портфеле у него лежит журнал с непрочитанной статьей об остракодах палеозоя, извлек журнал, стал читать и не заметил, как отбился от очереди за вечеркой и по своей великой рассеянности пристал к очереди на автобус Москва – Кашира. Следом за всеми он спокойно вошел в автобус и сел на место, которое ему любезно уступил один пионер. Забыв обо всем на свете, он продолжал читать статью о любимых созданиях. «Вам до Каширы?» – спросила кондукторша. «Да, да», – рассеянно ответил он. «Платите». И он уплатил, продолжая читать.

– Так и уехал в Каширу? – смеясь, спросил Воронин.

– История об этом умалчивает. Только поздно ночью собравшиеся гости получили от него молнию: «Ввиду особо важных дел празднике быть не могу празднуйте без меня мысленно с вами ваш Остракода».

– Это телеграф перепутал: не писал я слова Остракода, – под общий хохот сказал Костерин.

Пока все смеялись, Воронин куда-то вышел. Вскоре он вернулся, неся на маленьком подносе кучу самых разнообразных по форме трубок. Остановившись на середине комнаты, сказал:

– Товарищи мужчины, я должен, к своему великому сожалению, вас огорчить. Небогатая у нас фантазия. Эти восемнадцать трубок Николаю Дмитриевичу подарили мы.

В это время дверь из передней открылась, и на пороге появился Трофимов. Увидев поднос с трубками, быстро спрятал в карман небольшую коробку.

Навстречу Трофимову вышел Дубравин с женой.

– Поздравляю вас, Николай Дмитриевич, и вас, Елена Николаевна.

– Э нет, так не годится, Алексей Петрович! Что у тебя там в кармане, выкладывай сюда. – И Воронин подставил Трофимову поднос.

Алексею Петровичу ничего не оставалось делать, как под общий смех положить на поднос девятнадцатую трубку.

Не успел улечься смех, как появился секретарь обкома Орлов и вручил юбиляру еще одну трубку.

– Двадцатая, – прокатился по комнате новый взрыв смеха.

– Что случилось? – обратился Орлов к Трофимову. – Тоже хочу посмеяться.

– Двадцатая! Ваша трубка двадцатая по счету.

– Правильно. Партийный руководитель не может отрываться от масс, – нашелся Орлов.

Алексей Петрович, поздоровавшись с гостями, отыскал глазами Ольгу. Она сидела с Люсей Дубравиной, и Трофимов постеснялся подойти к ней. Он подсел к Виктору Дубравину, с которым его познакомила Елена Николаевна. Виктор был кораблестроителем-подводником и сразу заинтересовался делами «Морнефти». Завязалась непринужденная беседа. Время от времени Алексей Петрович бросал взгляд в сторону Ольги. Она тоже издали наблюдала за ним, и ей показалось, что он чем-то озабочен.

К Алексею Петровичу и Виктору Дубравину подсел Орлов.

– Как дела?

– Ничего, Петр Петрович.

– Ничего – это плохо. Чем вы озабочены?

– Да вот агитирую Виктора Николаевича помочь нам с морской нефтью.

– Ну и как, успешно?

– Видите ли, Петр Петрович, – серьезно начал Трофимов, – добывать нефть из-под больших морских глубин вдали от берега – дело трудное, дорогое и рискованное. Если мы не можем нефтяные месторождения перенести на сушу или хотя бы приблизить к берегу, то будем пытаться берег приблизить к нефтяным залежам. Тут большие надежды я возлагаю на экспедицию Кирилловой. Но эта экспедиция при лучших ее результатах не решит нам всей проблемы морской нефти. Уже сейчас появилась необходимость лезть под воду. Иначе нас застигнут осенние штормы, и к первому ноября мы разведку не закончим. Надо думать и о подводных промыслах, о подводном хозяйстве этих промыслов. Тут, мне кажется, сил одних нефтяников недостаточно. Нужна их помощь. – Трофимов кивнул в сторону Виктора. – Помощь подводников. Мы уже написали об этом в Москву.

– А что вы скажете, Виктор Николаевич?

Но Виктор Дубравин уклонился от прямого ответа.

– Вы в отпуске? – не отставал Орлов.

– Да.

– Не могли бы вы завтра прийти на заседание обкома? Мы как раз будем обсуждать работу «Морнефти».

– Хорошо.

– Ольга Петровна, Людмила Сергеевна, – крикнул Орлов через комнату, – что вы там сидите одни? Идите к нам.

– Что, соскучились без дамского общества? – шутливо спросила Люся, подходя с Ольгой.

– Очень, – улыбнулся Орлов, уступая женщинам место. – Да, кстати, как ваша экспедиция, Ольга Петровна?

– Через два дня выходим в море.

– Ну, ну. Желаю удачи!

– Петр Петрович, – раздалось с другого конца гостиной, – разрешите наш спор.

– Иду. Извините, покидаю вас.

К Люсе и Виктору подбежал сынишка и потащил их в другую комнату.

Трофимов взял руку Ольги в свою и посмотрел девушке в глаза.

– Прошу, дорогие гости, к столу, – громко обратилась Елена Николаевна к присутствующим.

Ольга слегка сжала пальцы Алексея Петровича.

– Пойдемте, – сказала она просто.

Веселье продолжалось почти до утра. Только перед рассветом гости стали расходиться. Алексей Петрович с Ольгой, проводив Надежду Ивановну домой, ушли в Приморский парк. Долго бродили они по пустынным аллеям. А когда первые лучи солнца осветили верхушки пальм, Алексей Петрович проводил Ольгу домой.

Войдя к себе, девушка достала дневник и написала в нем всего два слова: «Я счастлива!»