Кедров вспоминал свою командировку в Томск летом 1982 года, ещё при Брежневе. Напряжённых дел в тот раз не набежало, но дельце одно в родных краях всё-таки было, и важное: предстоял разговор с секретарём обкома Лигачёвым. С Кузьмичём они были в дружбе, когда-то в ЦК их аппаратный вес был равным: Егора дважды, в разные сроки, назначали замзавом отдела пропаганды. Но, понятно, в 82-м Кондрат думать не думал, что через год Андропов вызовет Лигачёва в Москву, и Егор станет для Кедрова прямым начальником, а Горбачёв сразу после воцарения сделает его членом Политбюро. Первый случай в партийной иерархии, когда член ПБ перешагнул через должность кандидата и сразу стал вторым человеком в партии.

Обычно в Томске Кондрат навещал старого знакомого директора «Рассвета» Степана Николаевича Лещеню, по-приятельски просто Степана. Они познакомились в шестидесятых, когда в одну из командировок Кедров по случаю заскочил в Коларово, старинное сибирское село, в прошлом ямщицкое, разбойное, уютно примостившееся на берегу Томи. Редкой красоты здесь места! Последний вздох, последний всплеск Кузнецкого Ала-Тау – за Томью начинается равнина. В тот год коларовский клуб избрали для районного слёта передовиков – обычное занятие, когда народ сидит на зимних квартирах. Но сам слёт был не стандартным, потому и посоветовали московскому гостю наведаться в совхоз.

Никаких трибун. Нет и привычных рядов с деревянными креслами, в которых удобно посапывать во время казённых выступлений. По периметру зала расставлены столы с фруктами и пирожными, с бутербродами, а над ними возвышался, поистине царствовал огромный, начищенный до зеркального блеска сорокавёдерный самовар. Человек тридцать, почти все в тот раз выступили, такого обилия речей не выдержала бы ни одна традиционная аудитория, уморили бы. А тут, прихлёбывая горячий чаёк, неторопливо ошкуривая апельсины, народ заинтересованно делился друг с другом радостями-заботами.

Придумал эту свадьбу Лещеня, с которым Кондрат в тот же вечер сошёлся на «ты» в его доме, за рюмкой горькой. Жизнь показала, что сошёлся навсегда, очень уж по душе был ему этот мощный, забористый земляк с витиеватой судьбой.

Его отец выбрал среднюю Обь в 22-м году, когда малоземельные белорусские крестьяне во все концы слали ходоков в поисках пригодных для пахоты угодий. Несколько лет кулижничал, корчуя палами малорослую тайгу, потом сеял на росчистях зерно. И вроде бы начала новая жизнь ладиться, да в 38-м умерла жена, вскоре, надорвавшись тяготами, помер и сам Лещеня. Восемь детей остались сиротами, а тут – война: четыре старших сына погибли на фронте, в военной суматохе потерялись три сестры, и поскрёбыш Степан остался в мире один-одинёшенек. Судьба того поколения… По случаю забросило его в Коломинские гривы, где подрядили сеять вручную. А наука непростая: приставной шаг должен быть мерный, ладонь положено пропеллером поворачивать, чтоб зерно с неё чуть вверх, вразброс летело, а не пятном ложилось. Но тут уж память предков сказалась, да и было Степану у кого сызмальства посевному делу учиться: отец – потомственный землепашец. Вот и оценили парня, прижился, семью завёл.

А Коломинские гривы всего-то в двадцати верстах от Сухого лога, выходит, Кедров с Лещеней совсем земляки! Эта удивительная случайность сдружила их ещё крепче, всё было понятно Кондрату: во вдовых сибирских деревнях из мужиков только деды остались, потому Степана уже в двадцать лет назначили председателем колхоза. Но почему он там не остался, почему бросил землеробить, занявшись, как он говорил, живностью, Лещеня умалчивал. Кедров чувствовал, была здесь какая-то тайна, но не расспрашивал, у сибиряков расспросы не приняты, нельзя неволить рассказчика.

Зато «по живности» Степан стал великим спецом. После того заседания вокруг сорокавёдерного самовара, после нескольких рюмок с отменной домашней заправкой горячо говорил:

– Помнишь, Артюхов выступал? Чернявый, шепелявил. Смелый парень, громко отчитался. Но посмотрим, что этот болт без нарезки будет через пару лет кукарекать. У нас теперь, как у Гамлета: плюсуем или минусуем? Разок сминусуешь, никакие заслуги не спасут – всего вам недоброго. Вот Воскобойников из «Красных зорь» и придумал. Позапрошлый год так сильно посадил хозяйство, что его теперь лет пять поднимать. Молоко! Оно времени требует… И уже ходит в передовиках, устойчиво плюсует. У каждого чуда своя причуда! Понял, какую кашу наши местные заварили? Ты скажи там своим, на верхах.

Сразу после Хрущёва, когда слегка повеселело, Степан первым порушил стойла и отказался от привязи. У-у, что тогда творилось! Эпопея! Кедров помнил, в те годы о свободном содержании скота аж на секретариате ЦК говорили – о том, что бурёнка, лишившись привязи и ласковой клички, сразу перешагнёт из прошлого в будущее. В животноводстве спор с «безпривязчиками» был сродни громкой целинной драке между плугом и безотвальной вспашкой.

А лет через десять Степан – снова одним из первых! – взялся за промышленное свиноводство. Открывал перед Кедровым тогдашние новшества:

– Свинья! Да кто ж это придумал, что она всеядна? Культурная свинья, она в пище разборчива, несъедобицу не возьмёт. Никогда под себя гадить не станет, где спит, там всегда чисто. А воспроизводство? Три месяца, три недели, три дня – и на тебе десять поросят за один опорос. Ни солнца, ни выгула не требует, в бетонных коробках отлично вес набирает. Хочу «дюрок» завести – отличный бекон. От свиньи всё в дело идёт, кроме визга. Одна беда: не дай бог свиную чуму подхватить, пожар эпизотии – и весь свинокомплекс в настоящий костёр.

Ох уж этот Лещеня, вечно был впереди всех! В другой раз, как всегда за умеренной приятельской рюмкой, обогащал Кондрата новыми знаниями:

– А цыплёнок? Двадцать один день – и проклюнулся. Ещё два с половиной месяца – магазинный бройлер. А держать пять месяцев – курица, яйцо несёт.

Да-а, жаль Степана, хороший был мужик, ему жить да жить, шестидесяти не было, раньше времени умер. Болел-то он долго, Кедров однажды уложил его в московский онкологический центр, однако медицина ещё не умеет эту болезнь исправлять.

А на смену пришёл другой Лещеня – Матвей Степанович, по смерти отца ставший директором совхоза. Пришёл не без руки Кедрова, в 82-м, Кондрат поручился за него перед Лигачёвым, ради этого он в прошлый раз и отправился в Томск. Тот интересный разговор с Егором он вспоминал в 87-м, когда снова летел на малую родину. Боже, как изменилась жизнь за эти годы!

В Томске первым делом отправился к молодому Лещене.

Матвей жил в новом доме. По отцовскому наказу велено ему было оставить коренной дом за матерью – она ещё не старуха, мало ли как свою жизнь дальше устроит. Вот такой был Лещеня: уходя, продолжал заботиться. В тот поминальный вечер с Матвеем Кондрат много нового услышал о старом друге, сын и тайну отцовскую приоткрыл.

Оказывается, в первый год председательства вызрела у Лещени замечательная семенная пшеница, редкость для этих мест. Чистенькая, без васильковой сини и белых ромашковых пятен. Словно изнутри светился налитый колос. Степан ходил гордый, и когда хлеба достигли жатной спелости, решил высший класс показать: не стал зажинать потихоньку, как надо бы, пошёл на раздельный способ. Чтобы в валках хлеб дозрел до наилучших кондиций, свалил наземь сразу всё поле. А назавтра пошли злые житогнойные дожди и лили пять суток. Валки стали прорастать, только треть урожая удалось с превеликими трудами наскрести. После того случая Лещеня заболел и вскоре уехал из Грив.

– Вот такая, Кондрат Егорович, с отцом была история. Грустная песня в весёлом застолье, – рассказывал Матвей, которого Кедров ещё мальцом знал. – Эта боль до самой смерти его мучила, тайно переживал, только одному человеку по случаю открылся. Вы Бедулю знаете?

– Лично не знаком, но кто же о Бедуле не слышал? Дважды Герой соцтруда! Мне недавно Марков сказал, что к Бедуле даже Белла Ахмадулина приезжала и будто бы стихотворение о нём написала.

– Так вот, отец по приглашению Бедули однажды летал в Белоруссию, в его знаменитый колхоз. Ну, сами понимаете, сошлись два белоруса, два матёрых сельхозника, есть за что рюмку поднять. А потом пошли за жизнь, откровенно. Отец размяк и раскололся. Но об этом не жалел, говорил, что очень они с Бедулей друг друга поняли.

Когда отпамятовали, Матвей коротко отчитался перед высоким гостем за текущие дела. Жаловался: этот год из-за поздней весны три выплода комаров совпали, и таёжный гнус так заедает, что лоси-зайцы на трассу выскакивают, чтобы очухаться. А жизнь? Встать пораньше да шагнуть подальше – вот она, наша жизнь, больше ничего и нет.

Кедров слушал молча, потом сказал:

– По делам ты отцовское имя не посрамил и меня не подвёл. Но скажи-ка, Лещеня-младший, ты всегда такой… без подъёма? Мы с тобой первый раз без отца сидим, из отца энергия ключом била. Породой ты вроде в него, тоже мощный, а вот нравом, характером… Пока я тебя ещё не уразумел.

Матвей невесело улыбнулся, прикусил драников – у Лещеней они всегда на столе.

– По части нрава не мне о себе судить. А что без подъёма… Я сам хотел с вами говорить, момента ждал… Отец перед смертью сказал: если что, за советом-помощью иди к Кондрат Егорычу, и – откровенно. Я по правде и скажу… Понимаете, Кондрат Егорович, не очень мне дела сельские нравятся. Перестройка, ускорение… Может, где-то – да. Может, только у нас вместо ускорения замедление? Я газеты читаю, телевизор-радио смотрю-слушаю, там волна за личные подворья. Хорошее дело, да в том засада, что эта мода другим концом по колхозам-совхозам бьёт. Не знаю, где как, а у нас… Такая у меня мысль, будто не нужны мы, будто о нас уже ноги вытирают. На директорском уровне это сразу в глаз-ухо бьёт. Прямоезжие дороги наши замуравели. Одно дело критика, пусть окрик, даже ругань, – тут мы умеем, набычимся и пошли вкалывать. А коли-ежели от обкома никакой инструктивности, когда он ни рыба ни мясо, когда даже не костерят, не цыкнут, не знаешь, что и думать. Меня по новой моде жить учат, а я-то по старой вере живу. Вот и вышло: раньше с огнём всё делал, а теперь на сердце тревога. Словно на обочине жизни тлею, двоение мыслей. И неизвестно, чего ждать. Я в партию нытиков не вступал, а всё же не по себе. – Грустно спросил: – Что мы перестраиваем, Кондрат Егорович?

Кедрова словно током ударило. Таёжный парень, кроме аграрного дела, жизни не знает, в государственных делах ребячески наивен, а так ясно сформулировал общие тревоги, что оторопь берёт. «Что мы перестраиваем, Кондрат?» – мысленно, самому себе повторил он вопрос Матвея. А действительно – что? Ускорить экономику? Но тут и перестраиваться не надо – поприжать бюрократов, вдарить по коррупции, планы иначе верстать, да мало ли что ещё надо сделать для ускорения. Спецам виднее. А этот парень прав, на селе везде пробуксовка, не только в Томске. Грандиозный урожай 85 года не взяли… Внешнюю политику перестраиваем? Это да, тут лихой разворот, но в нашу ли пользу? На этот счёт Кедров сам был спецом и с опаской наблюдал, как братание с Западом сказывается, как ни странно, на быстром упадке оборонки. Цифры не озвучивают, но цековской номенклатуре всё известно. Верно сказал Матвей – парень-то в отца, толковый, – что теперь обком по колхозам-совхозам ни рыба ни мясо. А ЦК теперь по оборонке ни рыба ни мясо, словно отстранился. А оборонка – столп внешней политики, задачи перед оборонкой дипломатия ставит. Та-ак, что ещё? Господи, да вот же в чём дело!

Вдруг с предельной ясностью открылось Кедрову то, о чём полгода зудело в голове. На январском Пленуме ЦК затеяли политическую перестройку, только она теперь на языке. Про ускорение экономики забыли, Пленум по научно-техническому прогрессу – сколько было шуму! – не провели. Да-а, много набегает тяжёлых вопросов… Он, человек строгого мышления, недавно поймал себя на странном, необычном умствовании: причудилось, будто за спиной власти прячется неведомый коварный недоброжелатель, который только и ждёт момента, чтобы оттолкнуть власть в сторону, скакнуть вперёд и крушить всё что ни попадя. А в руках у него немецкий пулемёт-автомат шмайссер, который с войны был для Кондрата символом супостата.

Посмотрел внимательно на Матвея. Крепкий красивый парень, уже мужик, спокойное лицо, глаза ясные, взгляд твёрдый. С таких только богатырей писать. Вучетич памятник в Трептов-парке с такого и лепил, рассказывал, как искал натуру. Кедров решил подбодрить:

– Что мы перестраиваем?.. Это разговор долгий, не сейчасный. Отставить скулёж! В портки-то не пускай… Я тебе хорошее правило напомню, веками проверенное. Глядя в прошлое, сними шляпу, а глядя в будущее, засучи рукава.

– Ясно, что ничего не ясно, Кондрат Егорович, – вздохнул Матвей. – Но я завет отца помню: если что, Кондрат Егорычу в ноги пади.

Понятливый парень. В ноги пади… Кедров смекнул, что Матвей только сотую часть своих тревог выложил, на самом-то деле в воздухе пахнет грозой.

Дурные предчувствия подтвердились в Ново-Кусково, куда, тоже по традиции, завернул Кедров. Там, на родине председателя Союза писателей Маркова, установили его бюст – по статусу дважды Героя соцтруда. С Марковым они сошлись на «почве» томского землячества, и после поездок в Ново-Кусково Кондрат передавал ему приветы. В 78-м Георгий Мокеич пожертвовал Ленинскую премию на строительство здесь роскошной библиотеки, земляки держали с ним плотную связь. Директор совхоза Гриневич, «обедавший» почётного гостя, – фронтовик с красной ленточкой тяжёлого ранения, – в отличие от Лещени, не дипломатничал, напрямую излагал о нынешних сельских невзгодах, жаловался:

– Жизнь настала непонятная. На сеновал со свечой велят лезть, а в погреб – без фонаря. А это дело такое, можно и дом сжечь, и ноги переломать. Но здесь свергателей колхозов унять некому. Вы уж доложите о наших сомнениях дважды Герою. Он на самом верху, пусть знает, что идёт у нас девальвация всего и вся. Глядишь, где-нибудь словечко и молвит. Егору Кузьмичу пусть шепнёт, что пошатнулись мы после него. Лигачёв теперь в большой силе.

Были на Томской земле встречи и с другими земляками, не такие радостные, как прежде, – повсюду глухой ропот, люди земледельческого звания в тревоге. В результате в Москву он вернулся не просто в невесёлом настроении, а с сокрушением сердечным. В самолёте снова вспомнил Вучетича. Евгений как-то рассказал примечательную историю. При Хрущёве подняли голову художники-абстракционисты, и Вучетич позвонил ближайшему другу маршалу Чуйкову: «Василий Иваныч, наших бьют!» А через месяц на выставке в Манеже Никита эти поднятые головы, можно сказать, отсёк – иносказательно, конечно. Вот как в ту пору дела делались. А сейчас? Лещеня говорит: «Наших бьют». И чем он, Кедров, может помочь? Ну, передаст томские тревоги Лигачёву. А дальше что? Кузьмич не всесилен, у Горбачёва целая команда политических перестройщиков.

А про девальвацию всего и вся Гриневич интересно сказал.