На повороте в Переделкино Геннадий кивком указал на высокий зелёный забор.

– Бывший дом Будённого, может, и нынешний, в смысле родственников, мне неведомо.

«Волга» мягко катила по извилистой узкой дороге, Балаев часто притормаживал, неторопливо пояснял:

– Говорят, за Будённым прислали комендантский взвод – хотели арестовать. А он выставил в окна пулемёты и кричит в матюгальник: «Рано петь отходную! Кто в ворота сунется, уложу на месте». Байка, наверное, но, тем не менее, Сталин его оставил в покое, потом даже приласкал.

Дмитрий с Варей сидели позади водителя и от самой Москвы с интересом слушали его «вводную» к сегодняшнему субботнему гостеванию. Балаев пригласил их к своим добрым знакомым, скорее, друзьям, которые жили в Переделкине. Само собой, была у них и московская квартира – даже две. «Но однушки», – уточнил Геннадий. Однако, жить за городом, да вдобавок в знаменитом писательском посёлке удобнее, престижнее и целебнее. Хотя ни Юра Степнов, ни его жена Антонина не литераторы, дом куплен. И, видимо, за немалые деньги, потому что, во-первых, он рубленый – брёвна дышат, воздух внутри всегда свежий, во-вторых, он двухэтажный, а в-третьих, участок большой, на нём просторный гараж с мойкой и даже площадка примерно на пять гостевых машин. По нынешним меркам – шикарно. Но всё по-честному, Степновы никакие не торгаши, не цеховики, Юра – солидный фотокор из правительственного пула, сперва с Хрущёвым, а потом с Брежневым весь мир облетал. Живут они широко, гостей к ним наезжает много – от Москвы близко, двадцать минут, – иностранцев привечать не стесняются. А ещё… – Балаев сделал многозначительную паузу. – Вообще-то эта большая переделкинская дача куплена на двоих, на втором этаже, с отдельным входом, живёт Супер.

– Что за Супер?

Геннадий рассмеялся:

– Я этого вопроса ждал, нарочно интриганул. Супер – это дружеское прозвище, зовут его Вячеслав, а Супер он потому, что… – опять сделал картинную паузу – он генерал КГБ. Всё понял, Дима? Интересный, очень интересный дом у Степновых. Рафинированный. Сам почувствуешь.

– Любопытно… Люди нашего возраста?

– Какого нашего! Я же говорю, Юра ещё с Хрущёвым по миру пошёл. – Засмеялся своему каламбуру. – В два раза старше, примерно шестьдесят. Но это не имеет значения, люди лёгкие, с ними все по имени общаются, без отчества.

Подъехав к дому, Геннадий вылез из машины, нажал кнопку на калитке, назвал себя. Вернувшись на водительское место, почтительно сказал:

– Всё по высшему классу. Ворота автоматические, сейчас отъедут. Их по заказу в разобранном виде из ФРГ доставили, а здесь смонтировали. Конечно, и домофон есть. Все писки технической моды.

Степнов оказался крепким мужиком чуть выше среднего роста, плечистым, с располагающей улыбкой. Как и предупреждал Балаев, представился он запросто – Юрой. Оценочным мужским взглядом посмотрел на Варю и, видимо, остался доволен: украсит компанию. Дмитрий понял, интерес к нему возрос, он знал, что в кругу людей зарубежной «ориентации» успешность мужчины в немалой степени зависит от внешнего вида его жены. А Варя сегодня – впрочем, как всегда – вполне комильфо.

В просторной комнате с большим камином Кедровы застали лишь одного гостя. Он поднялся с углового дивана, обрамлявшего половину массивного круглого стола, шагнул навстречу, протянул руку, сказал с милой улыбкой:

– Феликс Стерх, постоянный посетитель сего гостеприимного жилища. Рад прибавлению нашей замечательной компании.

Из боковой двери вышла поджарая женщина со строгим выражением лица, одетая просто, по-домашнему, но с жемчужной нитью на шее. Юра представил:

– Моя дражайшая супруга Антонина, в просторечье Антон. Смотрите, как вырядилась! А потом будет скорбеть, что у нее жемчуг мелкий.

Антонина мельком взглянула на Дмитрия – Балаев, конечно, заранее «заполнил» объективки на новых гостей, – и обратилась к Варе:

– Мужики не понимают: если жемчуг не носить, он тускнеет. Милая моя, от души рада видеть вас в нашем доме. Но здесь свои порядки, женщин не так много, а потому они сообща обслуживают этих чёртовых мужиков. Айда на кухню, там и сойдёмся поближе.

– Они сейчас приготовят грандиозный обед с нажористым борщом, – засмеялся Степнов. – Выставят на стол вазу с фруктами да несколько пиал орехов, изюма и прочих прикусок.

– А бутыльцы и бокалы – это твоя обязанность, – парировала Антонина. – Банки с пивом на веранде. Самопальный спирт не гоним, «Вдову Клико» не держим.

– Где ещё можно сейчас попробовать баночного пива, если не у Степновых! – воскликнул Стерх, вернувшийся на своё место за столом и пригласивший Дмитрия сесть рядом.

Обстановка была непринуждённая, располагавшая к общению, никаких цирлихов-манирлихов. Некая настороженность, с которой Кедров переступал порог этого дома, быстро ушла, тем более беседу начал Феликс.

– Балаев говорил, что вы работаете в Институте международного рабочего движения, но чем сей Институт занимается, ума не приложу. Ах, извините, забыл представиться – переводчик московского отделения агентства «Ассошиэйтед пресс».

Вопрос об Институте Стерх преподнёс в виде беспечного, невинного замечания, и Дмитрий, прикинувшись Швейком, предпочёл бы пропустить его мимо ушей. Однако Феликс смотрел на него в упор и явно ждал ответа. Но как ответить, если знакомство случайное и мера откровенности не ясна? Если на самом деле Институт занимается чем угодно, только не рабочим движением? Можно, конечно, отделаться формальностями, но вдруг этот переводчик из «Ассошиэйтед пресс» только прикидывается простачком, и неверный ход выставит Дмитрия в дурном свете. Кедров осторожно сказал:

– Институт сравнительно молод, двадцатилетний юбилей не справил. Название действительно тяжеловатое на слух. Но исследование классовой борьбы требует основательно изучить современную западную философию, а это весьма интересное занятие, я бы сказал, захватывающе интересное.

Стерх продолжал молчать, и это означало, что он ждёт продолжения. Дмитрий вежливо усмехнулся и то ли в шутку, то ли с сарказмом добавил:

– Превозносим и низвергаем. Приют общественных наук, очаг свободной мысли!

Но Феликс не упустил намёка и сделал встречный шаг. Расплылся в улыбке:

– Ещё бы! Мераб Мамардашвили!

Это был пароль. Дмитрий облегчённо рассмеялся:

– Он у нас уже давно не работает, я его не застал. Однако среда общения в Институте прежняя.

Теперь они прекрасно понимали друг друга, и Феликс протянул Дмитрию ладонь, чтобы тот хлопнул по ней в знак абсолютной взаимности чувств и умозрений.

Понимание было глубоким. Имя Мамардашвили для шестидесятников служило символом прогрессивных перемен. Отец рассказывал, что происходило после изгнания Хрущёва из власти. Первые четыре года при так называемом коллективном руководстве Брежнев нарабатывал авторитет, и умные люди в ЦК посоветовали генсеку «подписать» проект о гуманитарных академических институтах, в том числе «США и Канады», «Международного рабочего движения». Пробивал их Черняев. Вернувшись из пражских «Проблем мира и социализма», он замзавом курировал науку в Международном отделе ЦК. Он же собрал в «Рабдвиже» кое-кого из тех, кто прошёл через «Проблемы», – во главе с известным на западе философом Мамардашвили. Так что для знающих людей «Очаг свободной мысли» – было шуткой лишь по форме.

Громко загудел домофон. Степнов снял трубку.

– О! Какой сюрприз! Открываю, открываю. – Оповестил: – Не званый, но приятный гость. Юла Хрущёва.

Дмитрий знал, что Юла Хрущёва – удочерённая Никитой внучка, завлит театра Вахтангова. Но никак не предполагал, что увидит её здесь, в Переделкине. И когда вошла невысокая, худенькая женщина, Кедров, как и Феликс, почтительно поднялся, шагнул навстречу.

– Я на минутку, ехала мимо и решила на вас глянуть, с Нового года не виделись. – С иронией и с подтекстом сказала Степнову: – Ну, ничего, Юрочка, теперь будем видеться чаще, думаю, ты застрянешь в Москве надолго, зарубежные визиты не предвидятся.

Появилась Антонина, пошли дружеские объятья, щёкоприкладства. Но снова загудел домофон. Степнов оповестил:

– Стюарт и Харли прибыли.

Хрущёва «сделала ручкой»:

– Друзья, адью! Юра, я действительно на минутку. Подожди, не открывай ворота, сначала я выеду, а потом пусть они въезжают. Со Стюартом мы недавно общались.

И упорхнула.

Степнов объяснил Дмитрию и Варваре:

– Стюарт Хорн – корреспондент «Вашингтон пост», а Харли Блезер – профессор Джорджтаунского университета, ведёт там Русскую студию, часто бывает в Москве. Оба отлично знают русский.

Американцы ввалились шумно, весело, и Степнов усадил всех за большой круглый стол.

– Кому кофе, кому пива, кому слегка винца, а мне и коньячку можно, мне за руль не садиться. Впрочем, сегодня душа просит классического русского эквивалента.

– Будьте здоровы! – Поднял банку пива Стюарт, шустрый, цыплячьего вида. – Жаль, что Хрущёва уехала. Недавно пригласила меня и Катрин в Вахтанговский, давали «Будьте здоровы» Пьера Шано.

Феликс чокнулся банками, спросил:

– О чём спектакль? Идти сто́ит?

Стюарт пожамкал губами, пожал плечами.

– Как у вас говорят, на лубителя. – Он говорил с лёгким акцентом, и особенно хорошо у него получалась буква «у». – Комедия: мнимая смерть, драка за наследство и узнавание, кто есть кто. Этуш, как всегда, великолепен, Шалевич неплох…

– Стюарт, ты потрясающе разбираешься в русском театре! – весело воскликнул Степнов, создававший своими экспрессивными репликами лёгкое застольное настроение.

– Благодаря Хрущёвой, она показала мне весь репертуар. Если бы она не уехала, я поднял бы в её честь банку пива.

– О-о-о! По поводу банок пива у нас была с Юлой целая история. Мы справляли здесь Новый год и часа в четыре утра начали разъезжаться. Но все подшофе, а на въезде в Москву пост ГАИ, там часто тормозят, а уж в новогоднюю ночь тем более.

– Дура лекс сед лекс, – вбросил Стерх.

– Мефистофель, ты можешь не перебивать?

– Не мефистофель, а манифестофель, – Феликс символически, денежно потёр пальцами. – Мани на платье от Армани.

Степнов отмахнулся:

– А ты у нас, оказывается, гедонист. Ладно, слушайте дальше. В Москву решили ехать караваном, три машины. Ну, я-то здесь остался, по рассказам всё знаю. А вот Балаев… Гена, ну-ка расскажи, как там было.

– Анекдот случился, – слегка хохотнул Геннадий. – Юлу мы первой поставили, её и затормозили. Я из машины выскочил, подхожу к гаишникам, их двое, а Юла уже даёт права. Он читает вслух: «Хрущёва Юлия Леонидовна»… И смотрит вопросительно на напарника. Тот берёт права, тоже долго читает, потом отдаёт честь и говорит: «Юлия Леонидовна, с Новым годом. Желаю вам и вашему папе здоровья». И возвращает права. А Юла показывает на наши машины: «Они со мной». Мы на Кутузовском остановились и долго рядили, что произошло. Гаишники, конечно, были сильно поддатые – новогодняя ночь! – ну, и поехали рассудком. Трасса правительственная, видимо, они перепутали: Хрущёва – это Хрущёв, а Леонидовна – это Брежнев. Вот у них и ум за разум…

Все расхохотались, а Харли, здоровяк с облезлым черепом, воскликнул:

– Будет о чём рассказать моим студентам!

Тон был задан, начался фестиваль баек. Степнов со смехом живописал ещё одну историю:

– Феликс, а помнишь, Лежнев привёз к нам сына Вилли Брандта? Он за столом как раз на твоём месте сидел. Ну, болтаем о том о сём, он и говорит: вашему Брежневу челюсть в ФРГ делали, и мы вставили в неё портативный микрофон, теперь знаем всё, о чём вещает ваш генсек.

– Да, в тот раз мы обсмеялись, – подтвердил Стерх.

– Хочу вернуть разговор к театральной теме, – призывно сказала Антон, стоя, двумя руками облокотившись на загривок мужа, сидевшего на мягком табурете. – Когда-то Галя Волчек пригласила Никиту Сергеевича на премьеру «Короля Лира». И после спектакля Хрущёв невесело пошутил: «Я и без вас знаю, как королей с работы снимают».

Громко зазвонил телефон, Юра снял трубку, воскликнул:

– Виктор, рад тебя слышать, мы с тобой уже недели две не пересекались. Подскакивай, у нас интересные гости…

Положив трубку, в обычной для него манере, в приподнятом настроении сказал:

– Это Виктор Луи, у него дом рядом, тоже в Переделкине. Через пять минут будет. – Обратился к Дмитрию, полагая, что из гостей только он не знает, кто такой Виктор Луи. – Фигура незаурядная, глобтроттер – путешествующий по глобусу от Израиля до Тайваня, по странам, с которыми у нас нет дипотношений. В качестве корреспондента английской газеты.

Между тем о Викторе Луи Дмитрию рассказывал отец, называвший его человеком со сложной биографией: от зека до легального советского миллионера с гаражом иномарок. Много легенд ходило о Луи и в «Рабдвиже». Поговаривали, что он на кормлении у КГБ, выполняя поручения самого Андропова, что он первым кинул в мир весть о смещении Хрущёва, а спустя годы передал на Запад его мемуары, заработав на этом сотни тысяч долларов, что он готовил вызволение из чилийской тюрьмы, а потом обмен Луиса Корвалана. Якобы он же продал в Париже оригинал дневников Светланы Алилуевой, которая намеревалась издать их в США. В результате французы напечатали знаменитые «20 писем другу» раньше американцев, которые могли без ведома автора понаписать в дневниках чёрт знает что, это в их стиле. Упоминали о какой-то истории с передачей на Запад рукописей Солженицына. Короче говоря, по части выполнения тайных поручений у Виктора Луи была некая «специализация». Возможно, и в Переделкине он поселился не случайно.

Но так или иначе, а Кедрову стало ясно: Луи бывает у Степновых именно потому, что хорошо знает загадочного Супера. Было любопытно взглянуть на эту легендарную личность.

Виктор приехал, конечно, не через пять минут, а через полчаса. К этому времени общий стол распался, американцы пересели в кресла, о чём-то весело болтая со Степновым, Стерх и Балаев «дежурили» у большого окна с широким подоконником, глядевшего в сад, и тоже вели свой разговор. Дмитрий с Варей остались вдвоём, и он спросил, чего это она сегодня так молчалива. Ответить Варя не успела, из кухни её поманила Антонина.

Наконец прибыл жданный гость, и все оживились. Виктор производил приятное впечатление: чуть выше среднего роста, плотного сложения, лицо правильного, можно сказать, идеального славянского типа, тонкие очки, одет просто. Он не стремился «тянуть одеяло на себя», а наоборот, старался привлекать к себе меньше внимания. После общего приветствия дружески поздоровался с американцами, сел рядом с ними.

Но минут через пять заводная Антонина снова собрала всех за круглым столом, поставив на него множество разнокалиберных чашек-кружек и стопку чайных блюдец, насыпав рядом груду чайных ложек.

– Русский вариант табльдота в отеле Хилтон. Берите каждый, кто что хочет. И быстрее, шустрее! Сейчас принесём чай и кофе с тортом. Наливать себе будете сами. Спиртное тоже выбирайте сами, в нашем доме прохибишн нет. Вуаля!

– Стиль «кэжуал», повседневность, – откликнулся Сюарт.

Варя подошла с электрическим чайником – новинка, заграничная редкость! – Антонина принесла большой кофейник, нарезанный торт с раздаточной лопаткой, и мужчины с энтузиазмом принялись за дело. В этой относительной тишине вдруг открылась дверь, и в комнату вошёл среднего роста лысоватый мужчина средних лет.

– Сла-ава! – Воскликнул Степнов. – Какой сюрприз! За стол, сразу за стол! – Глазами поискал свободное место, оно оказалось около Вари. – Вот сюда.

И Супер – конечно, это он, сомнений у Кедрова не было, – сел рядом, представился Варе, услышав ответ, восхитился её прекрасным русским именем, поздравил Дмитрия, обладающего таким прелестным, бесценным сокровищем, и включился в общий застольный разговор, который шёл в прежнем «баечном» духе.

Виктор Луи жаловался на чрезмерное обилие датских поздравлений, на которые надо отвечать, и объяснял недоумевающим, что «датские» – это от слова «дата», праздники. Стюарт рассказал не очень понятную историю о каких-то вкусняшках, расширяющих сознание, на которые подсела американская молодёжь, а Харли подтвердил, что в Джорджтаунском университете увлечение сахарной пудрой переросло в проблему, не сравнимую по напряжённости с прежними студенческими выпивками.

– Это в СССР табак да кабак, а у нас телега прогресса умчалась далеко вперёд. У нас теперь живут по триаде «секс, возбудители, рок-н-ролл».

Потом рассказал о новых американских фэшн – «планировании семьи» и желании женщин выйти замуж за пожилых людей.

– Богатые люди старыми не бывают! – воскликнул Стюарт.

Примерно через полчаса Супер распрощался, на выходе перекинувшись несколькими словами с Луи и Степновым, поднявшимися, чтобы проводить его. За ним уехал Виктор Луи, потом стали собираться американцы. Когда уходили Кедровы и Балаев, хозяин дома дружески похлопал Дмитрия по плечу.

– Дима, ты у нас в первый раз…

– Смотри-ка, стихами запел, – перебила Антонина.

Юра отмахнулся, договорил вполне серьёзно:

– Но не в последний. – С намёком повторил: – Да-алеко не в последний.

Как только «Волга» выехала из ворот, Дмитрий задал вопрос, который клокотал в голове, обжигал кончик языка:

– Гена, что это было?

Балаев рассмеялся:

– А ничего и не было. Просто собралась компания хороших людей со светлыми лицами, они поглядели друг на друга, поболтали ни о чём и разъехались. Пить здесь не пьют, все на машинах. Радость общения, Дима! Сплошной монплезир.

Кедров понял, что Геннадий шутит, что на самом деле за этой беспечной субботней сходкой у Степновых кроется нечто весьма важное для понимания той круговерти, которая после ухода Брежнева началась не только в верхах, но главное – для него, Кедрова, – в научном мире, точнее, в мире гуманитариев. Он варился в этой среде и, аки зверь в предчувствии землетрясения, ощущал глубинные колебания общественной почвы. Его снедала мысль о том, что во времена разброда и шатаний нельзя пассивно ждать неотвратимых перемен, необходимо участвовать в этих переменах, быть на передовой. В институте он слыл прогрессистом – это «опознание личности» вошло в обиход несколько лет назад, когда при больном Брежневе власть начала постепенно терять твёрдость, наподобие студня, извлечённого из морозилки. Ну и что? Как приспособить свою прогрессивность к делу? Как нащупать точку входа в новую игру? Как угадать время для входа? Чтобы не поспешить, людей не насмешить, но и успеть, не опоздать.

В последнее время Кедрова всерьёз беспокоили эти вполне жизненные заботы, и сегодняшнее странное гостевание неуловимо, отчасти загадочно было связано именно с размышлениями о «точке входа». Он, впрочем, сразу прикинул, что дом Степновых – не его компания. Интересно, даже занимательно, однако в этой среде он будет чувствовать себя неуютно, дальше Польши не ездил. Балаева в Институте считают середняком, особых умственных заслуг за ним не числится, и теперь ясно, как он компенсирует свою научную неприметность. А Кедров – из подающих надежды, с ним приятельствует сам Карякин, суперпрогрессист, прошедший школу в пражских «Проблемах мира и социализма»… Но всё-таки, всё-таки что это было?

Молчали минут пять, пока не выехали на Минское шоссе.

– Понимаешь ли, Дима, – заговорил Балаев, – в доме Степновых действительно ничего не было, в том смысле, что никаких дебатов или дискуссий, никаких тебе хмельных бесед, никаких многодумий. На эту пустоту ты и обратил внимание – зачем собрались? Ни выпить, ни закусить, ни поплясать, ни делишки какие-никакие обделать. Греху не подвержены. Женщины не декольтируют, одеты дежурно. Сейчас во всех интеллигентских компаниях судачат о замахе Андропова на переустройство общества, а наши сегодняшние просветленцы о возможных переменах – ни гу-гу, никаких коротких замыканий. Благополучные апологеты застоя. Идеальный орднунг. Фейерверк банальностей. Даже странно, да?

– Очень странно. Я бы даже сказал, загадочно.

– А всё очень просто. Дом Степновых – это своего рода градусник, измеряющий температуру общества. Какой бы тебе пример привести?.. По части болезней ничего в голову не идёт… А! Вот, скажем, вернулся космонавт из невесомости, ходить не может, ему необходимо время, чтобы восстановить мышечный тонус. Врачи разрешают сначала сесть, потом встать, затем сделать несколько шагов, наконец, совершать прогулки, а потом можно и на пробежку. Так вот, в доме Степновых легко понять, на какой стадии возвращения к нормальной жизни находится космонавт в данный момент времени. Про сталинские времена не говорю, но скажи, возможны ли были такие посиделки при Хрущёве? Полный суповой набор для судебного процесса над диссидентами! Только в конце брежневской эпохи что-то начало поворачиваться, но всё равно с оглядкой собирались, узким кругом, без разглашений. Наказаний уже не было, однако карьеру могли подпортить. А сегодня у Степновых открытый дом. Знаешь, кого я у них видел? Беллу Ахмадулину! Кагэбэшники, инокоры, – выделил голосом, – сын Вилли Брандта, писатели в гостях у фотокорреспондента кремлёвского пула. Разве допустимо было такое смешение языков и народов ещё лет пять назад? А теперь можно! Маркер времени. Запах времени. Вот что это было, Дима.

– Оч-чень любопытно, – откликнулся Дмитрий.

Наконец подала голос Варя:

– Геннадий, вот вы привели забавный пример с космонавтом, вернувшимся из невесомости. Скажите, пожалуйста, по вашему мнению, что сегодня разрешают ему врачи? Сидеть, ходить, бегать?

Балаев рассмеялся:

– Варя, прекрасный вопрос, я бы сказал, глубокий! Но отвечает на него каждый по-своему. А я для уяснения общей диспозиции всё же дам наводку. Космонавт не просто из невесомости вернулся, а пребывал под сильнейшим психологическим давлением длительного одиночества. От такого давления люди тоже приходят в себя постепенно. А общество тем более.

«Сидеть, ходить или бегать, что сейчас разрешено врачами?» – думал Кедров, слушая наводку Балаева и понимая, на что тот намекает.

– Гена, пусть так. Сегодня я посмотрел на твой градусник и кое-что понял. Но зачем инокорам, Феликсу, тебе собираться на этот пустой светский раут под крышей генерала КГБ? Все, кто был сегодня у Степновых – кроме меня и Вари, – прекрасно наслышаны о сегодняшних врачебных советах.

– Ди-има, дорогой, а зачем в «Войне и мире» гости собираются в салоне Анны Павловны Шерер? Чтобы удостоверить свою причастность к кругу избранных. – Сказал серьёзно: – У Степновых никто никаких дел не утрясает. По моим предположениям, дела делаются в доме Луи, куда я ни разу не был зван. Но знаю от Юры, что там случаются журфиксы для инокоров. А визит к Степновым – своего рода заявление о готовности прибыть к Луи… Ладно, ребята, у какого метро вас высадить?

– На «Киевской». Оттуда мы по кольцевой до «Серпуховки», а там пару остановок на троллейбусе по Люсиновской.

Но троллейбуса Кедровы ждать не стали, решили прогуляться пешочком. Под руку, тесно прижавшись друг к другу.

– Что-то ты, Варвара Васильевна, была сегодня не очень многословна. Ну-ка, выкладывай свои впечатления.

Варя помедлила, потом ответила:

– Сложные, Димка, впечатления. Во-первых, о любопытных кухонных разговорах с Антониной. Она женщина заводная, сразу достала пару рюмок, налила водочки и – «Давай за знакомство!» Я, понятно, под благовидным медицинским предлогом ушла в кусты, а она – и свою и мою опрокинула. Меня ни о чём не расспрашивала, зато о себе кое-что, по ассоциации с этими американцами, сказала. Оказывается, в годы войны в Москве, помимо посольства, сидела американская военная миссия, в которой ребята были бравые, – это её слова. И даже промурлыкала песенку «Мы парни бравые, бравые, бравые, и чтоб не сглазили подруги нас кудрявые…» Я первый раз слышу, но очень запоминающиеся слова. А то, что те американцы были бравыми, она знает из личного опыта. Понял?

– Понял, что она на Лубянку работала, а может, и работает. В годы войны крутить с американцами по своей инициативе было невозможно.

– Понимаешь, Дим, среда новая, я предпочла помалкивать, зато очень внимательно слушала застольные реплики, по которым пыталась составить представление об этой публике. Через реплики-то самая суть и вылазит. Кстати, помнишь, разговор зашёл о том, что Москве не так просто будет наладить добрососедство с Западом. А что этот Супер, Вячеслав ответил? Он сказал: «У нас сама природа так распорядилась, что крутые берега рек – западные. Но ничего, взберёмся!» Примечательный ответ. От генерала КГБ!

– Но всё-таки, если итогово, какие впечатления?

Варя снова задумалась, ответила:

– Впечатление одно. Страна может пойти вразнос. Если этот Феликс, американцы, сам Степнов позволяют себе такой разброс мнений при генерале КГБ, выходит, космонавту уже дозволено делать пробежки. Хлебают новую свободу полными ложками. Как бы не подавиться, не захлебнуться.

Несколько шагов прошли молча.

– Возможно, ты не права. Генерал КГБ через Степнова и Луи ведёт свою игру с иностранными корреспондентами, только и всего.

– Дай-то Бог. Но я так поняла Балаева, что эта игра идёт в доме Луи. А у Степновых бывает много нашего народу. В общем, мне всё это не по душе, тревожно, Дима.