Так пронесем сквозь боль и радость,
Как на груди нательный крест,
В сердцах до самой смерти святость
Родных благословенных мест…
Старик умирал…
Смерть его была удивительно покойной. Мирной. Незадолго до того, как впасть в беспамятство, стал бредить. Улыбаясь, он тянул к потолку исхудавшие за время болезни руки и тихо, едва слышно шептал: «Гуси летят… Гуси…»
Из районной больницы старика забрали неделю назад. Сергей с Аленой, как узнали, что у отца инсульт, сразу в машину – и за ним.
Последние несколько лет после смерти жены старик жил один. Однако дом без хозяйки не запустил, сохранив во всем заведенный его Нюрой порядок. Каждая вещь оставалась на своем когда-то отведенном для нее месте. И даже фланелевый в цветочек халат жены продолжал висеть на стуле рядом с его кроватью. Старику так было легче.
И огород не забросил. Хотя управляться год от года было все тяжелее. Но как мог, переползая на коленях от одной грядки к другой, то чеснок рыхлил, то лук пропалывал. Иной раз свалится без сил на землю, полежит-полежит – и опять за работу.
«Совсем поизносился», – усмехался про себя старик.
Дочь с зятем не раз звали его к себе, да он ни в какую. Здесь родился, здесь вырос. Отсюда мальчишкой совсем на фронт уходил. Один только раз за всю свою жизнь и покинул он тогда деревню на долгие пять лет. Сюда же с женой молодой после войны вернулся. Детей народили… Где же, как не здесь, и помирать ему?.. Ну а даст Бог еще пожить, так уж всяко лучше в родном дому, на своей земле. Тут хочешь не хочешь, а помаленьку копошиться будешь. А в городе что? В квартире… В окно смотреть да смерти дожидаться? Нет уж…
Так и жил один.
Да оно и верно: на новом месте старики редко приживаются. Потому Алена с отцом не спорила, смирилась, только в гости теперь почаще старалась выбираться.
Была у старика еще старшая дочь, но та в Прибалтике жила, в Эстонии. Заграница! Пока визу оформишь, то да се… На одну только дорогу деньжищ сколько надо! Не ранешние времена. А младшая, хоть и за триста с лишним километров, но все ж таки одно государство.
Да… Никак не мог он привыкнуть, что прежней его страны давно нет.
Старика везли, разложив задние сидушки старенькой «короллы». Тот спал после укола, поставленного в больнице перед дальней дорогой. Сон его был тревожен.
Снилось, будто стоит он в своем огороде. Зябко. Сыро. Ветер насквозь продувает старый, изношенный ватник. На ногах стоптанные кирзачи, за голенищем кнут. Он оглядывается вокруг: огород огромный, соток тридцать. В конце огорода – небольшой березняк. В нем когда-то пасли корову, а по весне с ребятишками собирали березовый сок. Дом старика крайний. За плетнем – степь с редкими околками; между ними – то здесь, то там – разбросаны затянутые ряской, поросшие по краям рогозом небольшие озерца, скорее похожие на лужи: раздолье для уток да гусей. Но сейчас ни птицы, ни людей вокруг. Никого. Только резкий порывистый ветер гоняет по убранному огороду большущие сухие катуны – со степи принесло. Пусто и неприютно: и вокруг, и на душе у старика.
Он видит, как стылое, до краев затянутое дождевой наволочью небо тяжело нависло над крышами деревенских домов. Ветер гонит в сторону околка рваные тучи, готовые вот-вот разрешиться проливным дождем. Неожиданно черные ветви деревьев оживают, и предгрозовая тишина оглашается хриплым, простуженным вороньим граем!..
Ишь, поналетели… Старик вытягивает из-за голенища кнут. Замахивается. Хлесткий, короткий звук! – И птицы с пронзительным, душераздирающим криком срываются с деревьев. Серое осеннее небо разом чернеет…
Последний год был особенно тяжелым для старика. Молодые разъехались – оно и понятно: работы нет. Кирпичный завод – тот еще в девяностые растащили. По кирпичику. Колхоз развалился. Без надобности оказался государству. А какой колхоз был! Молокозавод – и тот закрылся: перестали деревенские молоко сдавать. В добрые-то времена в каждом дворе была скотина. Корову разве что самые захудалые хозяева не держали, самые лодыри. На ином подворье и не по одной кормилице было. Вечером за ворота выйдешь, так стадо с выпаса идет по улице – конца-края не видно. А сейчас? Пять-шесть коровенок. На всю-то деревню! А кому держать? У стариков сил уж нет. А молодые, что не сбежали, те или пьют по-черному, как сосед напротив, или в «Одноклассниках» сидят. Тьфу, да и только! Словом, куда ни глянь – кругом беда!
А тут еще и больницу закрыли. Оптимизация… «Слово-то какое паскудное!» – плевались старики. Вот фельдшерица – одна на три деревни – и разрывается. Разве за всеми доглядишь? Так что не дай бог расхвораться нынче: пока помощь подоспеет, десять раз загнешься.
Они и загибались.
Старик обычно коротал вечера на лавочке возле дома. Один за другим потихоньку подтягивались соседи, такие же одинокие пенсионеры, как и он. Последний год круг его товарищей стремительно редел. К осени на лавочке остались они с Агнессой Ивановной одни.
Агнесса – дородная старуха в потрепанной куртанайке, в резиновых галошах. На голове – полинялый, застиранный платок. Ходила она еле-еле, тяжело опираясь на палку. Больные, распухшие ноги туго перетягивала эластичными бинтами. Трудно было сейчас в Агнессе узнать первую деревенскую красавицу, певунью-говорунью. А когда-то, бывало, ни один митинг без нее не обходился – страсть как любила выступать! Заведовала клубом, вела кружок самодеятельности, ставила спектакли. Клуб давно закрылся. Ни тебе артистов, ни зрителей. В прежние времена веселая и заводная, теперь Агнесса все больше помалкивала.
Изредка по улице проносились мотоциклисты – не местные. Дачники. Проезжала на велосипеде почтальонша, кивала издалека. Следом Леня-пастух, местный дурачок, гнал мимо свое немногочисленное стадо. На Лёне старый, с чужого плеча, растянутый свитер, подпоясанный солдатским ремнем. На голове – выцветшая на солнце пилотка. В руке кнут, которым пастух задумчиво помахивал, ведя сам с собой только ему понятный диалог. Коровы шли, понуро опустив головы, точно думая какую-то свою невеселую коровью думу. Время от времени они останавливались и, отмахиваясь от назойливого гнуса, стегали себя хвостами по грязным, в репейниках, бокам. Пастух терпеливо ждал, когда они вновь тронутся с места. Не дождавшись, лениво щелкал кнутом. Коровы нехотя двигались дальше. Со стороны стадо напоминало поредевший после боя отряд.
Заметив стариков, Леня радостно улыбался щербатым ртом и, сдернув с головы пилотку, низко и часто кланялся. Те кивали и улыбались в ответ. Поравнявшись с ними, пастух строжел лицом. Надевал пилотку, по-солдатски оправлял ремень и, вытянувшись в струнку, отдавал старикам честь. После этого он нагонял свой «отряд».
Агнесса, провожая Леню взглядом, мелко крестила его вслед. Старик сидел, опустив голову.
Иногда сосед, что жил через дорогу, перебрав лишнего, устраивал очередное представление. Сначала из дома напротив доносились заполошные причитания жены. Затем на порог выскакивала она сама. Как правило, босиком, в лучшем случае – в тапочках на босу ногу. Халат на сдобной фигуре то и дело распахивался, и наружу выглядывала замызганная комбинашка. Соседка, несмотря на свои пышные формы, резво устремлялась в огород, лихо перемахивая на ходу через плетень. Следом на крыльцо вываливался сам хозяин – тщедушный, взъерошенный мужичонка с настолько пропитой физиономией, что человеку стороннему возраст его определить едва ли было возможно.
С диким ревом сосед устремлялся вдогонку за женой. Через пару десятков метров он выбивался из сил и, махнув рукой, отправлялся домой – спать. А супружница, выждав за стожком в конце огорода некоторое время, шла ночевать в баньку – от греха подальше. Когда же она особенно допекала своего благоверного, тот, похоже, принимал радикальное решение: порешить ее навовсе. Во дворе у соседа стоял трактор «Беларусь», на котором тот калымил в редкие периоды воздержания. Пьяный в хлам, он кое-как вскарабкивался на него, заводил двигатель и, поддав газу, решительно выруливал в сторону огорода, снося плетень и круша все, что попадалось на пути. Жена пределами огорода в таких случаях не ограничивалась. Видимо, жалея посадки, она выскакивала на улицу и устремлялась к дому участкового, голося дурниной на весь околоток.
Старики на все на это смотрели молча. Что тут скажешь? Они помнили другую деревню. Другую…
Так вот посидят бывало – время расходиться.
– Ох-хо-хо… – вздохнет протяжно Агнесса напоследок.
– Д-да! – припечатает старик.
Вот и весь разговор.
Из больницы старика забрали. Все, что могли, тамошние медики сделали. Нужды держать его там дальше никакой не было. Да и условий тоже никаких. Дети обнаружили его на старой продавленной койке в обшарпанном коридоре, возле процедурки.
По приезде домой Алена несколько дней бегала по знакомым врачам, доставала дефицитные лекарства, договаривалась с медсестрами. Отцу назначили уколы, капельницы. В жизни немногословный, суровый даже – внуки, те и вовсе побаивались его, – сейчас он тепло смотрел на родных, охотно разговаривал, иногда пошучивал. В какой-то момент Сергею с Аленой показалось, что старику стало лучше.
А тут еще знакомые порекомендовали врача хорошего, кандидата наук. Созвонились. Та обещала на следующий день приехать. И дети поверили – отец поправится. Но к вечеру он впал в беспамятство.
Старик видел себя опять молодым. Стройным, подтянутым, при капитанских погонах. Таким он вернулся в деревню летом сорок шестого. На груди кроме медалей орден Красной Звезды и два ордена Отечественной.
Звезду за Берлин получил. Он тогда со своими ребятами-минометчиками от Одера до самого центра города вместе со штурмовыми группами пехоты прорывался. Первыми на окраине закрепились, первыми – под его командованием – открыли огонь по центру города. Уличные бои – дело тяжкое. Квартал за кварталом… Как только жив остался?
А домой вернулся не один – с молодой женой. Сослуживец как-то фото сестры показал – ну и… Приглянулась, в общем, девчонка. Взял да и написал письмо. И фотографию свою отправил. Парень видный. Офицер! Как тут было Нюре голову не потерять? На фото глянула – и пропала девка!
После Победы он еще год в Берлине служил. Предлагали в армии остаться – не захотел. Душа по дому истосковалась. Да и Нюра заждалась. Как она там?.. Писала, что, когда линия фронта вплотную к их городу приблизилась, вместе со всеми окопы рыла; во время налетов дежурила на крышах с девчонками – зажигалки гасила; позже в госпиталь санитаркой устроилась. За войну и мать, и отца схоронила. В общем, натерпелась лиха.
Родня молодую жену поначалу не приняла: мало, что ли, в деревне своих девок? Чужую привез. Да еще городскую. Думали, что сбежит молодуха. Тут тебе не город! Но Нюра девкой бойкой оказалась, работящей, до чужой беды отзывчивой. Кому помочь – она завсегда первая: хату ли глиной обмазать, побелить ли, с огородом управиться… В общем, прижилась в деревне, своей стала. А мать, та и вовсе на невестку нарадоваться не могла…
…И вот видит старик, как идет он по пыльной проселочной дороге домой. Со станции идет. Рядом Нюра, на руке виснет. В другой руке – аккордеон трофейный, брату младшему подарок. Жарко! Гимнастерка мокрая от пота. Во рту пересохло. Водички бы…
– Инсульт. Повторный. Тяжелый… – Врач, молодая миловидная женщина, с сочувствием смотрела на Сергея и Алену. – Ну, и возраст… Сами понимаете.
Она вздохнула:
– Можно, конечно, госпитализировать. У нас очень хорошее отделение. За ним будут ухаживать, искусственно кормить, но в сознание он уже не придет. А дома, среди родных, близких… Оно в любом случае лучше будет. Все необходимые лекарства, чтобы состояние облегчить, я выпишу. В общем, решайте.
После ухода врача Аленка легла рядом с отцом, прижалась, обняв сухонькие стариковские плечи. Она держала отца за руку, как маленького, и беззвучно плакала. Серега, присев рядом, взял его за запястье: пульс еле прощупывался. Он в панике заметался по комнате. Что же делать, господи?! Чем помочь?.. И вдруг его осенило! Ну конечно же! Тесть не раз ему рассказывал, как чудом выкарабкался после тяжелейшего ранения. Считай, с того света вернулся. А все почему? Да потому, что жить хотел! К Нюре своей ненаглядной рвался. Значит, нужно, чтобы старик снова, как тогда, захотел жить! Только бы докричаться до него, только бы суметь разбудить в душе самые яркие, самые дорогие сердцу воспоминания. Но как?!
Сергей в смятении беспомощно оглядывался вокруг. Взгляд его случайно упал на гармошку, давно без дела пылившуюся под столом. А может?..
Он схватил инструмент:
– Сейчас, батя… Сейчас…
Накинув ремень на плечо, судорожно вспоминая полузабытое, бегло прошелся пальцами по кнопкам. Раз. Другой. Наконец, нащупав мелодию, замер, как бы собираясь с духом, и рванул меха. Он играл марш «Прощание славянки». Играл самозабвенно. Со сдержанной, нарастающей силой. Отбивая ногой ритм строевого шага.
– Полк! Смирно! – во весь голос, растягивая слова, как, бывало, командир части на армейском праздничном разводе, прокричал Сергей. – К торжественному маршу! Поротно! На одного линейного дистанции! Первая рота – прямо! Остальные – напра-во! Равнение направо, шагом – марш!
Аленка сидела рядом с отцом, уткнувшись в ладони. Плечи ее ходили ходуном.
Серега кричал срывающимся голосом, не сводя с тестя глаз, не смахивая бегущих по лицу слез.
Старик сразу узнал этот плац, вымощенный серой брусчаткой.
Берлин взят!.. Их поредевший, измотанный боями полк разместился на отдых в старых немецких казармах. В майском воздухе разливается запах цветущих лип и акаций. Развалины домов еще дымятся, и чад пожарища смешивается с нежными, пьянящими цветочными ароматами. Запах Победы! Старик почувствовал его вновь.
Полк выстроился на плацу. На них все та же пыльная, пропахшая порохом и гарью полевая форма, в которой они еще вчера штурмовали город. Перед строем – командир полка:
– Товарищи солдаты, сержанты и старшины! Товарищи офицеры! Поздравляю вас со взятием Берлина! Ура-а!..
– Ура-а! – подхватывает полк.
И в тот же миг это ликующее многоголосье сливается с торжественными, пробирающими до слез звуками марша: полковой оркестр грянул «Прощание славянки».
Старик открыл глаза. Взгляд его был совершенно ясным и осознанным.
– Ты чего?
– Батя!..
Серега и раньше относился к тестю с симпатией, но особо родственных чувств к нему не испытывал, так как виделись они редко. А за эти дни всем сердцем прикипел.
Старик был в сознании еще два дня. Он снова улыбался и даже посмеивался, слушая в который раз рассказ зятя о том, как тот, испугавшись, отчаянно пытался реанимировать его. Он даже поесть не отказался. После первого инсульта ему трудно было глотать, теперь же он с удовольствием ел йогурт, которым Алена кормила его с ложечки.
– Как вкусно! – удивлялся привыкший к простой пище старик.
Можно было подумать, что он пошел на поправку, но во взгляде, да и во всем его облике чувствовалось что-то отстраненное – как будто он уже и не здесь, не с ними. «Понимает ли он, что умирает?» – спрашивал себя Сергей, впервые вот так вплотную столкнувшийся со смертью, вернее, с ее грозным, неотвратимым приближением.
Отношение тестя к неминуемому концу его изумляло. Тот не жаловался, не изматывал капризами, как это часто бывает с тяжелобольными. Не спрашивал, что с ним, не задавал неудобных вопросов, которые вынуждали бы родных прятать глаза и бодро врать, что все, дескать, хорошо и он скоро поправится. Ничто не выдавало в нем страха перед неизбежным.
И ведь невозмутимость старика не была показной, вымученной – для того, чтобы детей не расстраивать, внуков не испугать. Нет! Он на самом деле был удивительно спокоен. Даже умиротворен. И это никак не укладывалось в голове зятя.
Серега только в житиях святых читал о таком. Так то ж святые! А ведь старик и верующим вроде не был – во всяком случае, никогда об этом не заговаривал. Правда, жена как-то обмолвилась, что отец крещеный.
В ночь на воскресенье старик снова впал в забытье и в сознание уже не приходил. В бреду повторял:
– Гуси летят… Гуси…
На рассвете, когда сквозь неплотно задернутые занавески в комнату проникли первые солнечные лучи, он задышал часто-часто и через несколько минут, глубоко вздохнув в последний раз, испустил дух…
Старик стоял за околицей, на краю заброшенного колхозного поля. Стоял с непокрытой головой, легкий ветер теребил седой чуб. Снег уже сошел, лишь местами белели небольшие редкие его островки. Кое-где сквозь прошлогоднюю жухлую траву пробивалась первая зелень. Старик вдохнул полной грудью бодрящий утренний воздух – еще морозный, но уже напитанный еле уловимым дыханием весны. И вдруг услышал протяжное: «Кгаа-кгаа…»
Он поднял голову – по небу пролетал гусиный клин. Гуменники! Старик улыбнулся. Пора… Оглянулся последний раз на деревню, оправил гимнастерку и уверенно зашагал по полю – вслед за гусиным клином[5]. Он шагал, а в утренней тишине над землей торжественно плыл праздничный пасхальный благовест, перекликающийся с тонким, чуть слышным перезвоном наград на груди солдата.
Хоронили его в родной деревне, рядом с женой, как и просил. На кладбище везли в кузове открытого грузовика. Алена сидела в изголовье, бережно придерживая голову отца. Везли по безлюдной, точно вымершей, деревенской улице.
Народу на кладбище – раз-два и обчелся. Рядом с вырытой могилой – Агнесса Ивановна в черном платочке, пообок от нее – Иван Мороз, тоже фронтовик, в пиджаке с орденами. Да пара ветхих старушек в стороне.
Хмурый водитель неторопливо вылез из кабины, откинул борт грузовика. К нему подошел Сергей. Они приняли обтянутый кумачом гроб на руки, поставили на привезенные с собой табуретки. Старушки, вытирая платочками глаза, потянулись к гробу – попрощаться. Последней подошла Агнесса.
– Спи спокойно, дорогой наш Николай Яковлевич, – негромко, склонившись над покойным, произнесла она. – Спи спокойно и не тревожься, сосед.
Она выпрямилась, оглянулась на односельчан. И вдруг, как бывало в молодости на митинге, торжественно и ясно зазвучал ее голос в кладбищенской тишине:
– Николай Яковлевич принадлежал к той редкой когорте людей, которых уж и не осталось вокруг. Людей, цель жизни которых – служение ближним своим. Офицер, орденоносец – он и служил. Служил беззаветно. Отечеству – с оружием в руках в грозную годину. Селу родному, семье, соседям… Такой был человек. И ведь ни разу ничего для себя не попросил. А мог бы! Имел полное право. Потому как всю жизнь без остатка отдал Родине. Да только где она теперь – наша Родина? – Агнесса вопрошающе-грозно огляделась вокруг. И сельчане, давно отвыкшие от таких речей, вдруг увидели перед собой не измученную и разбитую болезнями старуху, а их прежнюю Агнессу. – Где та Родина, для которой жили? Работали тяжко, не жалея себя? Жилы рвали! Где она – наша Родина?! Похоже, опять пришла пора выручать ее. Да только плохие из нас теперь выручальщики. Кто придет на смену нам? – Она тяжело вздохнула. – А хочется… Ох, как хочется верить, что придут…
Агнесса замолчала, опустив голову. Но тут же встряхнулась:
– А ты не тревожься! Не тревожься за нас, Николай Яковлевич! Хоть и поредело войско наше, мы не подведем. И найдутся еще те, кто ряды наши пополнит. Найдутся!
Ветер трепал сгорбленные фигуры сельчан и ковыль вокруг.
Найдутся ли?