Через сутки с небольшим с момента отбытия из Новосибирска по левому борту проплыл до боли знакомый дебаркадер. Плыл, конечно, пароход, а дебаркадер стоял у самого берега, надежно и надолго пришвартованный, но было такое ощущение, что плыл именно дебаркадер, и плыл… из настоящего в прошлое. От дебаркадера до родной деревни было рукой подать – каких-то два десятка километров по сосновому бору да по полям и угоркам до тихой речки Чая, вода в которой цвета чая, которую обрамляют озерки, да озёра: Золотое, Чёрное, Круглое и еще сотни, если не тысячи, сине-кареглазых слезинок Земли, которые издревле смотрят в голубое сибирское небо, и коренная тайга с вековыми кедрами, длинная изумрудная хвоя которых и прозрачно-янтарная смола неповторимым ароматом пропитывают густой от болотно-речных испарений чистейший воздух.

– Ты чего, мама? – спросил Егорка, увидев стекающую слезу по щеке Антонины.

– Ничего, сынок. Всё будет у тебя хорошо… У нас хорошо, – поправилась крепкая молодая женщина и подняла на ручки маленького сына. – Посмотри, какая река! Сильная! И мы будем с тобой такими же сильными. – Антонина не вытирала текущие по лицу слёзы, и, глядя на нее, маленький Егорка расплакался. И вместе со слезами от него уходило его младенчество с первой его тяжелой болезнью, с первой клинической смертью, с первыми важными расставаниями – с родным городом и родным отцом – и наступал новый этап в жизни, еще, может быть, не такой уж и осознанный, но уже с крепкой памятью, с пониманием «свой-чужой», и с пониманием того, что в этом мире нужно бороться за свою жизнь.

А пароход тем временем, размеренно шлёпая лопастями и редкими громогласными гудками, распугивая дикое таёжное зверьё, шёл все ниже и ниже по течению. А величественная река от бесчисленных притоков становилась всё шире и шире, всё многоводнее и многоводней и текла всё дальше на север, к самому Ледовитому океану, разделяя пополам неоглядную, абсолютно плоскую, с самыми большими Васюганскими болотами в мире, территорию размером с Францию. И звалась эта земля – Нарымский край.

На берег сходили по ненадежно прогибающимся и вибрирующим от каждого шага длинным доскам, по которым матросы скатывали на землю невесть откуда взявшиеся – на палубе их раньше было не видно – большие металлические бочки с соляркой. Принимали солярку бородатые мужики, одетые не по-летнему: в шапках, телогрейках и кирзачах. Взамен бородачи закатили на палубу пару деревянных бочонков то ли с соленой лосятиной, то ли с копченной рыбой. Потом не мешкая взгромоздили бочки с соляркой на ржавый прицеп трактора.

– Кода назад бушь? – спросил бородач матроса.

– А тебе чего? – спросил матрос.

– Чаво, чаво – бочки возвернуть, вот чаво, – сказал бородач.

– Так если сегодня не считать, то через три дня, – ответил матрос.

Бородач посчитал, загибая пальцы, чтоб не сбиться.

– А тебе куды? – спросил он Антонину.

– В леспромхоз. – Антонина взялась за ручку чемодана, держа второй рукой Егорку.

– А энто туды. – Бородач кивнул головой на расхристанную тракторами и лесовозами грунтовую дорогу, уходящую от реки в глубь необъятного материка.

Бородачи залезли в трактор, сочувственно, как показалось Антонине, посмотрели на неё: на женщину с маленьким ребенком и тяжелым чемоданом, неодобрительно покачали головами. Но через мгновение старенький трактор, собранный из бог весть каких частей, чудовищно взревел, выбросив черное облако полусгоревшей солярки, и, отчаянно, но надежно тарахтя, укатил по малозаметной дорожке, идущей вдоль реки.

Антонина оглянулась. Отчаливший пароход, который выходил уже на стремнину реки, на прощанье прогудел, спугнув прибрежных уток, которые полетели низко над водой дальше на север, и привычно равномерно зашлёпал лопастями, уходя всё ниже и ниже по течению.

«Неужели там дальше кто-то еще живет?» – пронеслось в голове у Антонины. Она еще некоторое время смотрела на уплывающий пароход, на реку, на уток, летящих все так же низко над самой водой, потом, развернувшись, окинула пустынный берег. На берегу, на сколько хватало глаз, кроме старой подгнившей с углов избы с маленьким оконцем, которая, видимо, выполняла роль речного вокзала, да пары сараев из выцветших от времени, ветра, дождей и солнца, не струганных досок, да такого же покосившегося туалета, ничего больше не было: ни кустов, ни деревьев, ни повозок с лошадьми, ни тракторов, ни какой другой техники и ни собак, и ни людей. Оглушительная первозданная тишина свалилась на землю, на воду, на весь тот затерянный среди болот, озер и бескрайней тайги мир. Казалось, что всё умерло вокруг, да и живым, наверное, никогда и не было, потому что не слышно было даже ни мошки, ни комаров, ни мух, ни птиц – последние утки – и те улетели. Ничего и никого. Пустота! Только женщина с маленьким ребенком и большим чемоданом, и ничего больше.

Антонина замерла, прислушиваясь к этой пустоте, потом глубоко вздохнула, словно набиралась храбрости, посмотрела на маленького Егорку:

– Ну что, сынок, пойдем?

– Пойдем. – Детский голос разорвал в клочья, разбил в дребезги эту оглушительную пустоту. Егорка ухватился за мамину руку и сделал первый, неуверенный, но мужской, шаг по этой еще совсем неизведанной, порой суровой, но прекрасной земле.

Антонина второй рукой взяла за ручку тяжелый кованый чемодан со всем нажитым их скарбом, и они пошли.

Ровная, как отполированное плато, земля всё-таки самую малость шла на подъем от русла реки. Они медленно шли по сухой и гладкой обочине дороги в глубь необъятного материка. Тяжелый чемодан оттягивал до онемения руку Антонины, она ставила его на землю, бралась другой рукой, а Егорка послушно обходил маму, брался за её освободившуюся от чемодана руку, а потом вдруг, воспользовавшись тем, что мама смахивала пот с лица, сделал несколько самостоятельных шагов вперед, остановился и оглянулся назад, на маму, но был поражен тем видом, который открылся ему. Перед ним раскинулась широченная, уходящая в бесконечность земля, которая далеко-далёко на горизонте сливалась с синим, уходящим в фиолетовую стратосферу космоса небом, по которому парили редкие кучевые ярко-белые, пронизанными ослепительным солнцем облака. И река, извивающаяся, словно гигантская анаконда, по этой бескрайней земле, ослепительно сияла, словно отполированное стекло, и превратившийся уже в маленький игрушечный кораблик белый пароход, словно соринка в глазу, нарушающий эту дивную дикую картину, предстали пред ним. Предстали и навсегда поразили его в маленькое сердце, всколыхнув в нем еще не ведомое ему чувство – любовь к родной земле.

Расхристанная тракторами и лесовозами грунтовая дорога лишь только пошла под легкий уклон, превратилась в мокрую кашу с лужами и разбитыми, изъезженными колеями, которые даже в жаркий июньский день не просыхали. Из глубины материка появился темный хвойный лес, который становился все выше и выше по мере приближения к нему. И вот уже наступил момент, когда тайга, могучая сибирская многовековая, заслонила собой весь горизонт и подступила вплотную к дороге.

Антонина с Егоркой остановились, чтобы перевести дыхание и осмотреться. Егорка по привычке уже сел на кованый чемодан, Антонина, которая до этого из-за жары сняла демисезонное пальто, зябко поежилась. Огромный комар, пронзительно звеня, сел на Егоркину щёку. Вдруг откуда ни возьмись появилось облачко мошки. И это уже было серьезным испытанием для детской, да и для её кожи.

Антонина аккуратно придавила комара, который еще не успел насосаться Егоркиной крови, показала его сыну:

– Не комар, а зверь какой-то! – сказала она.

Егорка осторожно взял комара маленькими пальцами, поднес поближе к глазам, внимательно стал рассматривать насекомое.

Антонина надела пальто, плотно, до самого подбородка, застегнула его, подняла воротник, взглянула на свои загорелые ноги, на белые носочки и туфельки с набитыми каблучками: «Человек быстро привыкает к хорошему», – подумала она, впрочем, без огорчения и, опустив сына на ноги, на землю, положила плашмя чемодан, щелкнула двумя металлическим замками, откинула крышку, достала из него Егоркин свитерок с длинными рукавами, чулки и калоши для себя – на Егорку размера калош в магазине не было. «Да и, судя по глубине луж, калоши здесь не помогут», – подумала она. Потом, засунув руку в кармашек на крышке чемодана, достала дешевый вонючий одеколон. Одеколоном протерла сыну лоб, щеки, подбородок, шею и кисти рук, натянула ему через голову свитерок с узким и высоким горлом.

– Мам, мне и так жарко, – пытался противиться Егорка.

– Зато комары и мошка не будет кусать. А они могут и насмерть заесть.

– Они же маленькие – я их видел, – сказал Егорка.

– Маленькие, да удаленькие! Посмотри их сколько. – Антонина кивнула на приближающееся облачко мошки. – А в тайге будет во сто крат больше!

Закрыв чемодан и поставив его на ребро, аккуратно присела на него, сняла туфли, стянула белые носочки и надела плотные из коричневой ткани чулки, сверху натянула туфли. Туфли немного давили пальцы ног, пятки, но было терпимо. На туфли надела калоши. Потом, немного поразмышляв, открутила крышку флакона и налила в полусогнутую ладошку одеколона. Бьющий в нос резким запахом одеколон размазала обильно по лицу, шее и кистям рук.

«Теперь даже медведь не подойдет», – улыбнулась Антонина.

– Ну что, сынок, готов к дальнейшему путешествию? – пытаясь говорить бодро, спросила Антонина.

– Готов, – сказал Егорка.

– Панамку на голову надеть не забудь, – сказала Антонина.

Сначала они пытались идти по обочине, но ели все ýже и ýже сдавливали свободное пространство с обеих сторон дороги, острые зеленые иголки нещадно кололись, упругие ветви хватали за одежду, за чемодан, словно говоря: «Нечего вам там делать! Куда вы прётесь? Поверните назад, пока не поздно!»

Но, когда тайга совсем вплотную сжала дорогу и ветки деревьев, ободранные лесовозами и тракторами, порой засохшие от надломов, стали стальными-острыми, Антонина ступила на расквашенную грязь дороги и сразу, с первых шагов, провалилась в серую жижу почти до колен.

Так и шла Антонина, изнемогая от жары и усталости: в одной руке тяжеленный чемодан, другой держа своего сыночка, по нарымской дороге, устланной лишь хлыстами, да стволами небольших деревьев в самых глубоких болотных местах, и думала только лишь об одном: «Не упасть бы, не уронить бы свой бесценный груз и не потерять бы калоши!»

– Ты, сынок, за шею мамину крепче держись, а то мамины ручки устали – уже не держат.

И такой свою маму Егорка запомнил навсегда. И такой его мама оставалась всегда – свою ношу, какой бы она тяжкой ни была, она несла сама.

Казалось, полуденное солнце жгло нарымскую землю нещадно, хотя было всего начало июня, болотные испарения, пропитывая всё окружающее своим запахом, поднимались над землей, создавая эффект бани – влажный и горячий воздух. Всё, что могло летать, прыгать и ползать, пришло в движение, наполняя тайгу звенящим убаюкивающим гулом. И если бы не пахучий одеколон, тяжко бы пришлось Антонине с Егоркой. И вдруг, не сразу, но сквозь этот звенящий гул начал пробиваться инородный звук. И Антонина не сразу, но поняла, что так надсадно, но упорно гудит автомобильный двигатель. И от этого узнавания она совсем обессилела, руки сами начали разжиматься, и из последних сил она опустила чемодан на крошечный с чистой зеленой травкой островок сухой земли.

Лесовоз, почему-то не груженный бревнами и с отцепленным прицепом, остановился прямо перед Антониной с Егоркой. Шофер, не глуша двигатель, вылез из кабины, обошел спереди машину, открыл пассажирскую дверь:

– Давай! – махнул он рукой.

Но Антонина, обмерев от усталости, не могла пошевелиться.

Шофер подошел к ней, взял Егорку на руки и понес его к кабине. Антонина попыталась сделать шаг к чемодану, но калоши засосала грязь так, оторвать ноги, не оставив их здесь навечно, было мучительно тяжело.

Шофер тем временем поднял чемодан, мотнул головой, почувствовав его тяжесть, торцом, чтобы осталось место для взрослого пассажира, поставил его в кабину.

Антонина с трудом высвободила из грязевого плена одну ногу, не потеряв колошу, и с таким же трудом и осторожностью высвободила вторую. У места, где остановился лесовоз, грязи было поменьше, и шофер, увидев стекающую густую грязь по полам пальто, по ногам, засмеялся.

– Сразу видно – городская!

– Сам ты городской, – вырвалось от обиды у Антонины. – Из Варгатёра я.

– Да ты что? Не врешь?

– А чего мне врать-то?

– Землячка, значит! Я с Усть-Бакчар!..

– Это соседний район, – выдохнула Антонина.

– Зна-а-ешь! Ну все равно – землячка… А как зовут?

– Тоня.

– А меня Николай. Николай Петрович.

– А чего так вырядилась, Тоня?

– С Новосибирска едем.

– Понятно, ну, садись, землячка, поедем. Только нам бы еще развернуться, а то как бы не пришлось до самой пристани пилить.

Антонина взялась за внутреннюю ручку дверцы, поставила ногу на подножку и, видя, как с ноги стекает жидкая серая грязь, опустила ногу опять на дорогу. Оглянувшись, ища сухую ветку, чтобы хоть чуть-чуть счистить грязь с ног и пальто, никакой подходящей ветки не обнаружив, она увидела молодую березку, которая каким-то чудом выжила среди густого ельника. Антонина подошла к березке, обломила ветку и толстым концом начала счищать грязь с полы пальто, с чулок, туфель и калош.

Шофер сначала было занервничал из-за того, что пассажирка не спешит сесть в кабину, но, когда понял, чем она занимается – не хочет тащить грязь в машину, проникся к ней уважением и по-землячески – теплотой. У него в Усть-Бакчаре была семья: жена, трое детей, старшенькая дочка была ненамного младше Тони. По жене и ребятишкам он скучал, но нужно было семью кормить, а здесь, в леспромхозе, были и заработки, и надбавки появились, так называемые «северные», да и стаж шёл нормальный – не колхозный, и автомобиль, на котором он работал, был что надо: трехосный мощный американский «студебеккер», за которым он следил, как за личным, и любую свободную минуту посвящал ему: что-то подделывал, подтягивал, смазывал, чистил. Вот и сегодня, хотя и был выходной, он решил поменять масло в двигателе, благо его доставили вместе с соляркой, продуктами и прочим необходимым для леспромхоза, на барже.

Баржу приволок в затон толкач и оставил там под загрузку – плоты гнать против течения – что воду в ступе толочь. Хотя плоты они тоже вязали, сплавляли древесину по течению и в Салехард, и другие поселки, стоявшие на Оби вниз по течению, где своей тайги уже было мало, так, редколесье, где поюжнее. А древесина нужна была и для деревянных тротуаров, и для центральных улиц – спиленными кружками бревен вместо камней утрамбовывали проезжую часть, и для дров – отопление практически повсеместно было печным. А на баржах лес отправляли вверх по течению, в крупные города, например в тот же Новосибирск…

Так вот, вместо того чтобы в выходной расслабиться, попить разбавленного спирта, который был доставлен на той же барже, что и солярка с маслом, или идти на рыбалку, Николай занялся с утра своим «студебеккером» – слил старое масло, и тут нарисовалась Василиса Васильевна, грузная, уже в возрасте женщина с тяжелой одышкой, но удивительно всё знающая и умеющая: на ней была и готовка, и хозяйственно-снабженческие дела, и кадровые. Рассказывали, что в молодости у нее были и муж, и дети. Муж давно погиб на рыбалке, провалившись на реке под лед, выросшие дети уехали в город учиться – так там и остались, а она как будто проросла в эту землю, в этот леспромхоз.

– Николай, я вчера совсем замоталась, запамятовала сказать, что сегодня новая учетчица к нам в леспромхоз прибывает. Встретить бы её надо на пристани. Пароход уже скоро будет.

Николай молча продолжал закручивать гайку.

– Ну, Николай Петрович, мне больше некого просить… Ну, как я могла вчера забыть? – вздохнула Василиса Васильевна. – А учетчица молодая, да еще с ребенком, сама к нам дорогу не найдет.

Николай вылез из-под машины, сплюнул на землю и, взяв тряпку, начал протирать руки:

– Ладно, сейчас масло залью и поеду. – Он знал, что Василиса – так её звали за глаза – без дела никого ничего ни у кого не просит. И знал, что в долгу не останется. И к его просьбам отнесётся с вниманием – ведь выбила же на Большой земле новый комплект ключей для его «студебеккера»? Выбила! И красочки бы вертолётной у неё попросить – подкрасить ободранный и уже начинающий ржаветь капот…

Когда Антонина села наконец-то в кабину, захлопнув осторожно дверцу, шофер врубил первую скорость и нажал на удобную педаль газа. «Студебеккер» послушно взревел и, плавно набирая скорость, двинулся по привычной ему и совсем нестрашной для трехосного вездехода дороге назад к пристани. Но скорость его была всё же невелика, он плавно погружался в глубокие ямы, наполненные густой жижей, так же плавно и легко их преодолевал и ехал дальше. От этого ровного гудения мотора и плавного покачивания Егорка, прижавшись к маме, быстро уснул. Антонина опустила его на свои ноги и прикрыла его, оберегая от падения и от всех других невзгод своей тяжелой ширококостной, но нежной рукой.

Шофер, понимая, что учётчица с сыном, тащась с таким тяжелым чемоданом по жуткому бездорожью, вымотались, с разговорами не лез и выкурил только одну папиросу, выпуская едкий дым в открытое окно.

Антонина склонилась над Егоркой, подложила под голову руку на торец стоящего чемодана и тоже крепко уснула.