Прибылой несколько дней ждал выписки, а как поступила команда от лечащего врача, то по его указанию подал рапорт на прохождение военно-медицинской комиссии и начал обход врачей. Это, конечно, формальность, ну зачем ему, например, окулист, если имеет стопроцентное зрение, или врач-лор, ведь посечённая осколками культя ясно же говорит о его ранении. Нет, обязан пройти – значит, проходи. И он «проходил», таскаясь по коридору на костылях. А когда заполнил «бегунок», то отнес его лечащему врачу:

– Вот, Игорь Иванович, задание выполнил!

– Молодец!

– Протез примерял?

– Чего толку-то от такой примерки: надеть да снять. Вот приеду домой, там в спокойной обстановке разберусь.

– Знаешь, что тебя, скорее всего, признают не годным к службе?

– Догадываюсь и особенно не огорчаюсь.

– Семья есть?

– Жена, двое девчонок.

– Вот и прекрасно. Скоро поедешь к ним. Свои дальнейшие действия знаешь? Напомню: получив на руки заключение военно-врачебной комиссии, посылаешь копию, заверенную у нотариуса, – оригинал всегда береги при себе, – и рапорт на увольнение заказным письмом в свою воинскую часть, там создаётся приказ о твоём исключении из воинской части, то есть о том, что ты уволен со службы. По окончании больничного листа обращаешься в поликлинику по месту жительства либо для продления больничного, либо для прохождения медико-социальной экспертизы по установлению инвалидности. Потом утрясаешь свои дела с правосудием, чтобы закрыли твоё начатое дело, которое дожидается тебя для выяснения отношений в суде. Кажется, так. Попутно осваиваешь протез, если есть желание, то пишешь заявление на медицинскую реабилитацию. Что ещё? В общем, побегать по чиновникам да врачам предстоит вволю. Это и к лучшему – не будешь засиживаться, и всё это время тренируй культю, а то она закоченеет, потом замучаешься с ней. Со своей стороны, как хирург могу сказать, что лечение ты получил правильное, раны от осколков и культя зарубцевались, швы сняты. Так что долечивайся, дорогой Семён Иванович, приходи в себя и постарайся скорее найти свою дорогу в этой жизни, не поддавайся унынию. Сегодня соберётся комиссия, а завтра тебя после обеда могут выписать. Сам-то доберёшься до дома?

– Отца попрошу. Приедет на машине. Заберёт. Только вот к завтрашнему дню он вряд ли успеет: почти тысяча километров всё-таки.

– Где он живёт?

– В Сарматовской области.

– Далеко. Давай-ка тогда назначим выписку на послезавтра.

– Так даже лучше будет. Он хотя привычный, всю жизнь за баранкой, но и годы у него немолодые.

– Тогда оповести его.

– Оповещу сейчас. Спасибо, Игорь Иванович! Всегда буду помнить вас!

Прибылой ушёл, а капитан Игорь Колосов посмотрел ему вслед, подумал: «Сколько ещё таких семёнов да иванов пройдёт через мои руки. И никому ведь не объяснишь и не расскажешь, что вместе с бойцами, которым отдаёшь частицу своей жизни, с каждым из них переживаешь его судьбу, и очень при этом хотелось бы, чтобы она у них сложилась правильной и, по возможности, счастливой».

С какой же радостью позвонил Семён отцу из коридора, с каким же перехватывающим дыхание нетерпением ожидал услышать его голос! И вот он отозвался.

– Здравствуй, пап!

– Привет, Сёмка! Какие новости?

– Хорошие. Меня послезавтра выписывают, и что делать, не знаю: либо самому добираться, либо тебя просить, чтобы встретил и довёз до дома. Выбирай. Приму любой ответ.

– Чего ты мне голову-то морочишь? К какому часу надо прибыть?

– Примерно к обеду.

– Хорошо. Сегодня же напишу заявление на два дня отгула и послезавтра, как штык, буду у тебя. Адрес знаешь? Диктуй.

Продиктовал Семён адрес больницы, заранее написанный на бумажке, и попытался объяснить, как проехать, но Иван Семёнович успокоил:

– Не переживай. В машине навигатор есть, если вдруг он у вас там не будет работать, тогда спрошу дорогу.

Поговорив с отцом, Семён позвонил Ольге, сказал о намечающейся выписке.

– Правда? Не верю своим ушам!

– Правда, правда… Сейчас говорил с отцом, он послезавтра приедет за мной.

– Я бы с ним поехала, но не с кем Анютку оставить.

– Не выдумывай. Путь неблизкий. Отца, конечно, жалко, но и мне таскаться с протезом – не лучший вариант.

– А ты разве в руках его понесёшь?

– Оль, не будь наивной. К нему ещё привыкать и привыкать. А пока на костыликах, да и то не спеша. Поняла?

– А я думала…

– Что ты думала – забудь. Теперь у меня новая жизнь начинается. Так что если послезавтра выедем, то прибудем к концу следующего дня.

– Ой, как долго тебя ещё ждать!

– «Жди, и я вернусь, только очень жди…» Помнишь, стихи такие есть? Осталась сущая ерунда.

– Приезжай скорее. Буду очень-очень ждать! Целую тебя!

«Поцеловав» её заочно в ответ, он оставался в коридоре, пытаясь осмыслить свалившиеся новости. Они были ожидаемы, но всё равно встряхнули душу, заставили думать по-иному, словно то, чего он так долго ждал, свершилось. И уже предчувствовал, что оставшиеся двое суток до выписки покажутся бесконечно долгими. Надо бы чем-нибудь заняться, но чем займёшься, когда в палате все заняты своими делами, хотя какие это дела: кто в потолок уставился, кто к стене отвернулся, кто звонит каждые пять минут. И ведь никого не упрекнёшь, не влезешь в душу.

Семёну же более никому звонить не хотелось, зная, что отец расскажет новость матери, Ольга поделится с Маргаритой, та – с Виолкой, сразу заскачущей от счастья встречи, ожидаемой даже, может, больше его. Ведь ребёнок живёт эмоциями, ему не нужны «взрослые» рассуждения, и он находится в эмоциональном порыве здесь и сейчас. Семёну и самому не особенно верилось, что ужасы фронта, страдания и кровь навсегда минуют его. Забыться они вряд ли могут, как ни пытайся уйти от них, заслониться иными событиями, даже сверхрадостными и счастливыми. От себя и своего опыта не уйдёшь – это на всю жизнь останется, даже и тогда, когда не будешь иметь ничего общего с прежней жизнью.

На следующий день, когда он уже знал от капитана Колосова, что комиссия завершилась и что он признан не годным к воинской службе ни в каких её проявлениях, осталось получить на руки документы, и тогда дембель!

– А можно сегодня забрать одежду, обувь, чтобы не оставлять это дело на завтра?

– Наверное, можно… – я как-то этим вопросом и не интересовался. – Спросите у сестры-хозяйки.

Прибылой нашёл её, спросил. Она спросила в ответ:

– Не терпится домой? Понять можно. На какой день назначена выписка?

– На завтра.

– Вот завтра и приходи с утра. Сразу на складе переоденешься – и в путь-дорогу!

– Как скажете, извините… – Не стал что-то доказывать Прибылой, если нет особенной разницы, когда получить одежду: сегодня или завтра. Голышом всё равно не выпустят.

Он позвонил отцу, сказал, что документы после комиссии готовы, завтра их получит.

– Вот и хорошо, – отозвался Иван Семёнович. – Сегодня в ночь выйду – и вперёд.

– Ты хотя бы не гони. Дорога дальняя. Мало ли что?

– Дорога какая есть: известная. От Сарматова на Камышин, от него на Волгоград, потом правый поворот на Каменск-Шахтинский, а там Луганск с Донецком рукой подать. Так что не переживай!

Как же маялся Семён остатки дня и не спал почти всю ночь, лишь только под утро, как показалось, задремал. И вот уж медсестра толкает:

– Температуру мерить.

– Да нет её у меня. Выписываюсь сегодня.

– Выписываетесь, но пока не выписались. Так что будьте любезны.

Смерил, отстала болячка. А как позавтракал – скорее к сестре-хозяйке.

– А, прибежал. Не терпится. Говори фамилию.

Семён назвал. Она пошла вдоль стеллажей, нашла нужный пакет, отдала Прибылому.

– Есть возможность получить новую куртку.

– Не, возьму свою. Дорога она мне. Это куртка погибшего товарища-земляка – вот его надпись: «Козодой». Хочу его родителям передать как память. Вы, вижу, постирали её!

– А как же. С фронта такие мазурики поступают, что страшно смотреть. А вот берцев тебе новых нет.

– На мне, вообще-то, сапоги резиновые были.

– Где же теперь их искать? Да тебе и нужен-то, гляжу, один. Обойдёшься. Вон крем у двери на полке – почисть его – и будет как новый. Далее. Шапочка есть? Вижу, есть. Перчатки? Нет, и ничем помочь не могу. Да, вот тебе штаны новые по случаю выписки. А больничное снимай и в тот угол бросай.

Переоделся Семён, пустую штанину подвязать нечем.

– Под ремень её заправь – и будешь молодец.

Прибылой послушно исполнял команды и радовался искреннему отношению медсестры, материнские интонации слышались в нём. «Чего бы делали в госпиталях и больницах такие, как я, и сколько здешние женщины отдают своего тепла и заботы бойцам? Ни счесть, и ни в каких книгах не описать!»

Выйдя из комнаты-склада, он отправился искать капитана Колосова – не терпелось побыстрее забрать документы.

– Вы к кому? – спросила нянечка, протиравшая шваброй пол.

– К Колосову за документами.

– Он на операцию. Иди в канцелярию. Там выдадут.

Пошёл, получил, сразу позвонил отцу:

– Ты где?

– Луганск проехал, скоро Донецк будет.

– Вот и хорошо. Я освободился, буду ждать на первом этаже, в вестибюле.

– Принято!

Зашёл Семён попрощаться с однопалатниками, а на кровати протез лежит, о котором он в суете забыл.

– А мы думали, без него уехал, – сказал позавчерашний новичок, у которого так и не успел узнать хотя бы имя.

– Если бы не вы, так и уехал бы… Мужики, желаю выздоровления! Всё будет хорошо. Победа будет за нами!

Попрощался со всеми, кивнул на прощание и спустился на первый этаж. Сел в пустующее кресло так, чтобы был виден двор. Вроде бы и недолго дожидался, глядь, знакомая «Приора» подъехала, и отец из-за руля выбрался. Вот он вошёл в вестибюль, огляделся и, увидев сына, раскинул руки навстречу поднявшемуся Семёну:

– Ну, здравствуй, дорогой мой человек! – сказал с придыханием, заглядывая в глаза. – Вот мы и встретились. Вещи есть?

– Только нога запасная. Рюкзак был, да где-то потерялся на передовой.

Иван Семёнович взял протез, сын разобрал костыли, и оба потихоньку пошли к выходу.