Их поредевший взвод ещё дважды бросали на штурмы, оба раза они выполняли приказы, несли потери. Вскоре, учитывая все обстоятельства, их подразделение переместили на двух грузовиках в тыл, на тот самый полигон, где у Прибылого начиналась нынешняя эпопея. Выезжали с передовой они ночью, шли с соблюдением дистанции и светомаскирующими накладками на фарах, но на большой скорости, и было непонятно, как они могли мчаться почти вслепую. Примерно через час гонки ехали медленнее, объезжая рытвины, но всё равно бойцов иногда подбрасывало под самый тент.

Незадолго до рассвета машины прибыли на полигон, с которого у Прибылого начиналась нынешняя эпопея. При приезде их сразу загнали в баню, одежду забрали волонтёры для стирки, а сами они, вволю намывшись, до конца не понимая, какое это счастье – плескаться под горячими струями, вдыхать распаренный воздух и чувствовать, как с тела смываются пуды пота и грязи. После бани оделись кто во что: в треники, в клетчатые байковые рубахи, в шерстяные носки ручной вязки – подарки неравнодушных бабушек с гражданки. А как позавтракали, так все дружно вспомнили о телефонах. Но звонить всем скопом не разрешили, только по одному, по двое с отделения.

– Успеете – все наговоритесь, день большой! – успокаивал старшина, прибывший вместе с ними с передовой. – Говорить по две-три минуты, и только на один номер.

Во взводе Сомова первыми говорили «старики», те, кто не впервые возвращался на полигон, а такие, как Прибылой, побывавшие там по первому разу, после них. И никто не обижался, понимая, что, да, они заслужили, им положено. Прибылой был не против такого порядка, когда молодёжь уважала старших, и здесь имелся в виду не возраст по паспорту, а количество дней пребывания на передовой в составе роты «V».

Семён, дожидаясь очереди, лежал на свежей простыне и, закрыв глаза, представлял, о чём поговорит сегодня с родителями, с Олей, с Виолкой, когда она придёт из школы, с Маргаритой. Уж той вынь да выложь, а как на духу расскажи, почему так долго не звонил, почему забыл о них – найдёт что сказать, чем заморочить голову. От мыслей он не заметил, как заснул, а проснулся от толчка Андрея:

– А ты почему не звонишь? Или некому?

– Есть. Надеюсь, ждут весточку от меня, – спросонья продирая глаза, посмотрел на часы Семён. – Это хорошо я пару часов даванул.

– Да всё правильно ты сделал. Чего ранним утром трезвонить, только родных пугать. А сейчас в самую пору.

Семён сел на матрасе, протёр глаза:

– Вот теперь можно и позвонить!

Маме он позвонил первой. Активировал её номер, но она долго не откликалась. Пришлось перезвонить.

– Вера Алексеевна, – попытался сказать строго, когда она откликнулась: – Что такое? Сын звонит-звонит, а к его звонкам ноль внимания!

– Ой, ой, сыно-ок! Неужели ты? Как же мы все истосковались по тебе! Сколько дней и ночей не спим. Уж собирались идти в военкомат. Запрос делать. Ну, рассказывай, мой дорогой и любимый! С тобой всё в порядке?

– Всё, мам, нормально. Ранее не мог позвонить – служба.

– Правду говоришь или лукавишь, как в прошлый раз?

– Правду-правду, мам. У меня всё нормально. Как у вас? Как отец?

– Вздыхает ходит. Сейчас на работе. Вспоминаем с ним тебя, а как я всплакну, то он ругается на меня, мол, зря мокроту развожу.

– Правильно делает!

– Оле не звонил, а то она ждёт не дождётся весточки от тебя? Как белка в колесе крутится.

– Сейчас позвоню, а что такое?

– Маргарита ногу сломала, на костылях по квартире прыгает и не имеет возможности провожать и встречать Виолку. Так Оля всё на себя взвалила, а у самой маленькая Анечка на руках – на секунду одну не оставишь. А Оля провожает и встречает Виолку, ходит за продуктами, обеды готовит.

– Мам, это нормально. Ну, как бросить Маргариту без поддержки, если у неё моя дочка под присмотром? Нельзя даже думать об этом. Ладно, скажи, как у отца дела?

– Работает. Тоже, не хуже меня, на поясницу жалуется. Ждёт, когда на пенсию выйдет.

– Скажи ему, что вечером позвоню, чтобы спокойно поговорить. А Оле не сообщай о моём звонке. Сейчас сам ей сюрприз сделаю.

– Она – молодец. Ничего плохого не могу сказать.

– Мамуль, хорошо поговорили. Рад, что у вас всё хорошо. Буду ещё звонить.

– Звони-звони своей ненаглядной, – всё поняла Вера Алексеевна.

Радостно и тревожно сделалось Семёну, когда он представил, как вспыхнет Ольга, услышав его. Как засветятся её зелёные глаза и потемнеют от радости. Он даже на миг представил себя на её месте, но не смог до конца почувствовать, что бы он испытал, позвони она, находясь в тех же самых условиях, в каких находился он всё недавнее время. Что бы он испытывал в полном неведении, зная, что она каждую минуту подвергает себя смертельной опасности, видит гибель людей, их страдания. Ничего, понятно, она не знает об этом, и не надо этого ей знать. Так лучше ей и лучше ему.

Оля откликнулась сразу, как будто находилась у телефона и ждала его звонка.

– Не верю своим глазам: Семён, Сёмушка! Неужели ты вспомнил о нас? Какое счастье!

Семён чуть не задохнулся от знакомого и любимого голоса, от её восторга, от которого мурашки побежали по спине.

– Да, Оля, это я! Наконец-то появилась возможность услышать твой голос и мысленно обнять тебя, прижаться и не отпускать. Как вы поживаете? Как Женька, как Анечка?

– Что им сделается. Сын учится, Аня всё у двери стоит, ждёт, когда ты вернёшься. Заберу её, обложу игрушками, а она разбросает их – и опять к двери. И ничего не поделаешь с девчонкой. А как у тебя дела? Ты случайно не в госпитале, а то какие-то голоса доносятся?

– Слава богу, не в нём. Это ребята рядом суетятся. А у меня, не сглазить, всё хорошо: воюем, бьём врага и будем бить до самой победы.

Она вздохнула:

– Значит, долго не увижу тебя?!

– Ну, почему же. Думаю, этот славный день не за горами, как говорится. Главное, верить в нашу победу! А кто верит, тому и ожидание не страшно! – Он, не хуже Ольги, услышал чей-то голос и спросил: – Ты где?

– У Маргариты Леонидовны. Обед на всех готовлю. Она ведь ногу в голени сломала. Третью неделю в гипсе ходит на костылях. Вот передаю ей трубку.

«Ну, началось, – подумал Семён. – Теперь только успевай слушать».

Он, конечно же, не ошибся. Как может Маргарита Леонидовна обойтись двумя-тремя словами? Это невозможно. Говорить она настроилась долго, но Семён сразу предупредил её:

– Маргарита Леонидовна, здравствуйте, рад слышать. Вот узнал о вашей беде и сразу вспомнил о своей дочке: как вы с ней обходитесь? Тяжело, наверное?

– Здравствуй, дорогой зять! Рада слышать здоровым и невредимым, а я на старости лет сподобилась. А о Виолке не беспокойся. О ней Оля печётся: провожает из школы, встречает – в общем, она у нас под приглядом. Учится хорошо, о тебе часто спрашивает, иногда плачет. Зайду к ней в спальню, а она в слезах. «Что случилось?» – спрошу, а она совсем разревётся: «Когда папа приедет?» А я и сказать ей что, не знаю. Посидим с ней, поплачем, повздыхаем – слезы ей утру, сама утрусь. Так и идёт день за днём. Ты там долго-то не задерживайся. Мы ждём тебя.

– Виолка сейчас в школе?

– Да, через два часа Оля пойдёт за ней.

– Тогда я попозже позвоню, поговорю с ней. Передайте телефон Ольге.

Она взяла и молчит.

– Ты чего? – удивился Семён.

– Жду, чего скажешь. Когда мне позвонишь?

– Вечером.

– И сегодня, и завтра – всегда.

– Всегда не обещаю, а сегодня ждите звонка. Да, Виолке ведь буду звонить, тогда и поговорим ещё.

Попрощавшись, он отключил телефон, подумал: «Ну, почему так происходит? Вроде бы и свои все, родные люди, вроде и поговоришь с ним откровенно и душевно, а всё равно такие разговоры не всегда в радость, после них остаётся некое душевное неудобство, хотя растревоженное сердце готово для успокоения вновь и вновь слушать любимых людей, узнавать их новости, сопереживать им или радоваться вместе с ними. И очень быстро привыкаешь к возможности поговорить с любимым и близким человеком, поделиться сокровенным и услышать что-то сокровенное от него. И если звонить часто, скажем, раз в день, то обязательно выработается привычка, и тогда не знаешь, что лучше: слышать голос близкого и любимого человека наяву, пусть и в телефоне, или разговаривать с ним во сне, вспоминать его в свободные минутки, зная, что он всегда рядом с тобой, а ты с ним. И это даёт ощущение постоянного присутствия, когда сердца, как слова, цепляются друг за друга и нет сил разъединить их. С ними ложишься спать и просыпаешься, они с тобой и в радости, и в печали. Да, это всё так, но попробуй разберись, что важнее, без чего жить нельзя?»

Сразу после обеда Семён поговорил с Виолкой, конечно ж, расплакавшейся, как и предполагал, и он долго не мог успокоить её, обещая, что обязательно приедет, обязательно они встретятся, что он её очень любит и просит слушаться бабушку и Олю. Что ещё он может сказать дочке-второкласснице, какие такие особенные слова придумать, чтобы она сказала в ответ: «Папочка, я люблю тебя и буду ждать возвращения. Буду слушаться бабушку и Олю и не буду плакать…» Она так и сказала и, конечно же, расплакалась. Трубку взяла Оля.

– С нами не соскучишься, – со вздохом сказал она. – Понимаю, как тебе хочется к нам, а нам к тебе, но понимаю, что счастье пока несбыточно. И всё-таки мы тебя всегда ждём, а я каждый день пишу письма…

– Вроде ни одного не получал, да это и не принято у нас.

– А я и не посылаю. Напишу и в стопочку кладу. Вот когда вернёшься – прочитаешь. Ладно, давай скажем друг другу: «До свидания». Я целую тебя очень-очень крепко и буду всегда ждать!

Она сама отключила телефон, а Прибылому впору было заплакать, потому что в этом расставании виделось что-то непередаваемо обидное, насильственное, будто кто-то их тянул за руки, пытаясь навсегда разъединить. «И как это всё перенести, если это будет повторяться каждый день? Нет, это невозможно, никакой силы воли не хватит и никакой силы духа!» – решил он. Именно поэтому он сказал ей при расставании, что звонить сегодня более не будет, а когда позвонит – бог весть.

Об этом сказал и родителям, позвонив вечером, как и обещал маме, поговорил немного с ней, а более с отцом. Говорил с ним спокойно, без эмоций, и разговор этот был коротким. Итог подвёл сам Иван Семёнович – жёстко, по-мужски:

– Воюй, сын! А мы всегда будем ждать тебя!