Догорали вдали стены разорённого Друцка, чёрный дым клубился над ещё совсем недавно казавшейся несокрушимой твердыней, а множество полоняников толпами шли под охраной дружин берегом Друти. Мычала скотина, скрипели колёса телег. Среди взятых в плен были и коренные дручане, но большинство составляли захваченные князем Глебом Меньским и его ратниками жители Копыси, Слуцка, Орши и земли ливов. Некоторых, выходцев из зажиточных семейств, отпускали за выкуп, но многим предстоял долгий путь на южное пограничье, на Переяславщину. Там по велению князя Ярополка предстояло заложить новый город, где и замыслил князь поселить захваченных пленных.

Медленно двигались обременённые добычей ратники по равнине. Вечерами разбивали вежи на высоких берегах рек, наряжали сторожи, зажигали костры.

Всё было как обычно, многие дружинники черниговские и северские радовались – немалую добычу взяли они в разбойном Друцке, но на душе у Всеволода-Кирилла скребли кошки.

Хмуро взирал он на толпы полоняников, на булатные шеломы Ярополковых переяславцев, на наполненные разноличной рухлядью воинские обозы. Тяжко было осознавать, что вот он, владетельный князь, всего лишь подручный слуга какой-то у Мономаха и его сыновей. Понимал, ох как понимал он сейчас своего отца – его гнев, его нетерпение, его порой отчаяние от безысходности, от невозможности изменить своё положение! Порой хотелось вырвать из ножен саблю, ринуться вместе с братьями вперёд да искрошить переяславскую дружину – вот так, в «мясо», на полном скаку, с ветром ушах! Знали чтоб, что с ними, князьями Ольговичами, как с холопами поступать нельзя!

Одёргивал себя, понимал, что рано, рано! Копить надо силы, кивать согласно, уступать на время.

Спору нет, покойный князь Олег в последние лета жизни своей удел на крайнем юго-востоке Руси укрепил, Новгород-Северский из захолустного городка превратился в большой, наполненный людьми и товарами из близких и дальних земель центр богатого княжества. По соседству с ним расцвели, укрепились, выросли Путивль, Рыльск, Трубчевск, Курск. Но всё одно, сил для большой державной игры, ставки в которой – Чернигов и Киев, покуда не хватало. И следующим шагом на пути к своему возвышению должна теперь стать для Всеволода-Кирилла женитьба на дочери Мстислава. Впрочем, и тут порой овладевали старшим Ольговичем сомнения. А ну как окажется вдруг юная Агафья наушницей и станет о каждом его шаге, о каждом деле доносить отцу и деду. И тогда будет он биться в бессилии, яко птица в клетке, и никогда ничего не добьётся. Но нет, надо верить и надеяться на удачу.

В один из вечеров, когда сидел Всеволод-Кирилл в одиночестве в своём шатре на кошмах у очага, думая невесёлую думу, один из гридней, просунув голову в войлочную занавесь, сообщил:

– Княже! Тамо жёнка одна, в вотоле дорогом. Говорить с тобой желает!

Всеволод-Кирилл сразу оживился:

– Кличь её скорей! Верно, вести важные.

Он сразу узнал в красивой женщине с нарумяненными яблочками ланит и густо набелённым лицом княгиню Анастасию Ярополковну, жену Глеба Меньского.

«Вот ведь не испугалась одна, без охраны, в стан вражеский явиться! Воистину, бедовая жёнка!» – успел подумать Всеволод-Кирилл, прежде чем княгиня Анастасия, расположившись напротив него на кошмах, заговорила, затараторила неожиданно быстро:

–Вижу, признал меня, братец трёхродный![119] Вот, просить приехала. Помог бы мне мир створить. Супруга моего, князя Глеба, осадил стрый[120] твой и мой Мономах в Меньске, обложил так, что и мышь не проскользнёт. Надолго собрался стоять тамо, измором, верно, порешил город взять. Даже избу себе велел срубить посреди стана. И сколько раз Глеб к ему ни посылал бояр своих, не соглашается на мир идти. Хорошо, меня с сынами заранее в Полоцк муж мой отправил, а то бы изголодались тамо, в осаде сиживая. Так ты, братец, съездил бы, побаил с Мономахом. Тебя, может, он послушает. Как-никак, зять будущий.

По ярко накрашенным алым устам женщины проскользнула улыбка.

«Сколько ей должно быть лет? Сорок два, где-то так. На девять лет меня старше. А сколь красива! И выглядит молодо! И не подумаешь, что мать четверых сыновей!» – размышлял Всеволод-Кирилл, всматриваясь в черты лица меньской княгини.

Волосы золотистые, локон виден из-под цветастого плата, очи серовато-голубые, носик невеликий и острый. Такой же красавицей была и её мать, немка Кунигунда-Ирина, и, говорят, покойная бабка, полька Гертруда. В последний раз старший Ольгович видел княгиню Анастасию больше десяти лет назад, когда в Вышгороде освящали выстроенный на деньги его отца храм. Впечатление было такое, что годы не затронули эту женщину, не потеряла она нисколько своей красоты. Всё такая же стройная, без морщин на лице, с тонким станом (это Всеволод-Кирилл отметил, когда сбросила она с плеч вотол и осталась в платье доброго сукна, перетянутом тонким кожаным пояском).

Меж тем Анастасия продолжала:

– Ты не думай, не пустая я приехала, не нищенка, чай. Воз с собою привезла разноличной рухляди. На свадьбу тебе и твоей невесте пойдёт. От переяславских людишек хоронились мы в пути, в дубраве отсиживались до вечера, а потом и рискнули к тебе дорогу отыскать.

– Много ли с тобой людей? – прорвался сквозь речь Анастасии Ольгович.

– Троих ратников Глеб дал, да ещё десять в Полоцке наняла я. Так поможешь, братец?

– Попробую, сестрица. Но, сама ведаешь, могут ведь меня и не послушать Мономах и ближники его, – раздумчиво глядя на огненные сполохи в очаге, промолвил Всеволод-Кирилл. – Ты мне ответь: почему ко мне стопы направила, но не к стрыю моему Давиду и не к Ярополку?

– Стрый твой Давид – тряпка! Извини, не обижайся, но правду я глаголю! Всю жизнь он в чужой воле хаживает. Ежели б я к ему сунулась, токмо б руками замахал, закрестился, да и не содеял бы ничего со страху. А Ярополк – он мог и как заложницу меня захватить. Ты, я думаю, так не поступишь. Невыгодно это тебе.

– Это почему же? – Всеволод-Кирилл хитровато прищурился.

– А на что тебе, братец, Мономаха и сынов его усиливать? Чем больше прочих князей в разных волостях на Руси будет, тем ить оно для тебя лучше. А то окружат вас, Ольговичей, со всех сторон Мономашичи, что и вздохнуть свободно не сможете. Енто вы так, покуда за ими идёте, поскольку силёнок маловато. Но мир ить наш переменчив. Али не тако я сказываю?

«Умная баба. Всё понимает, обо всём догадывается. Лучше Игоря и Глеба в делах княжьих разбирается. Да и муженька своего тоже, видать», – пронеслось у Всеволода-Кирилла в голове.

Уж чего-чего, а таких речей он от меньской княгини не ожидал.

– Что умолк, братец трёхродный? Али не по нраву слова мои? – меж тем стала допытываться Анастасия.

– Да говоришь ты верно. Безвластие наше – яко ком в горле, – признался после некоторого молчания Всеволод-Кирилл. – Но сделать с этим мы ничего не можем… Пока не можем, – добавил он тихо, вполголоса.

– Отчего же? Помиришь Мономаха с моим Глебом – многие здешние бояре, да и не токмо они, тебя зауважают. Вот тебе и шажок маленький вперёд, ко столу большому княжескому, – Анастасия снова хитровато улыбнулась.

Рукой в тёмно-синей сафьяновой рукавице она почесала свой острый носик и с той же лукавой улыбкой промолвила:

– Замёрзла я в дороге. В дубраве той сыро, холодно. Прикажи тёплый сбитень подать.

…Всеволод-Кирилл, кусая уста, смотрел, как гостья его, сдёрнув рукавицы, медленными глотками пьёт горячий сбитень.

– Я попробую, княгиня, уговорить великого князя Владимира Мономаха не губить Меньска. Но ты должна понять… Князю Глебу придётся заплатить немало… отпустить всех пленных из Орши, Копыси и Слуцка… Смириться, хотя б для виду…

Княгиня Анастасия согласно кивала головой.

Всеволод-Кирилл бросал на неё короткие взгляды исподлобья.

«А вот если… Трёхродная сестра – не родная, не двухродная. Отдастся, куда денется. Но потом как? Разве забудет она про своё унижение? Нет, не можно так… В конце концов, если не этот полусумасшедший злобный Глеб Всеславич, так сыновья его могут стать в будущем союзниками… союзниками в борьбе… за что… за черниговский стол или… Не стоит о том покуда думать», – молодой северский князь оборвал течение своих мыслей.

Что это он? Или колдунья она, эта жёнка с хитрыми серо-голубыми глазами… Она умеет обольщать мужчин, но и не только… С такой, как она, надо всегда быть настороже.

Меж тем княгиня Анастасия повела речь о другом:

– У меня, братец, четверо сыновей. Двоим старшим, Ростиславу и Володарю, уже за двадцать. Ростиславу подыскали невесту. София, дочь волынского князя. Володаря же хочу оженить на ляшке. Есть у короля Болеслава сводные сёстры и дочери. На ком-нибудь из них… Время свадьбы играть, а вам, мужам, лишь бы на рати хаживать да саблями помахивать. Вот коли замиримся, и Ростислава моего тогда оженим, и тебя заодно.

Она вдруг весело рассмеялась, прикрывая рукой рот.

Всеволод-Кирилл, глядя на неё, лишь слегка кивнул головой. Не нравилось ему, что хитрая трёхродная сестра догадывается о его больших дальних замыслах. Но ничего не поделаешь, придётся быть ещё более осторожным, чем раньше.

…Утром в сопровождении двух десятков отроков направился Всеволод-Кирилл в недалёкий путь в стан Мономаха под Меньск.