Яркое весеннее солнце обливало светом обведённый сложной цепью бревенчатых крепостных стен город на холме над днепровской кручей. Зеленели луга и дубравы, за могучей рекой густые боры убегали вдаль, тёмной массой охватывая окоём. Голубела вода в низинах. Кончался апрель, под лучами солнца высыхали бурные ручьи, наступала пора цветения и благоухания, наполненная яркими красками оживающей после зимней спячки природы.

В Вышгород съезжались князья, бояре, воеводы, епископы, игумены монастырей. А уж простого люду было невесть сколько.

Всеволод-Кирилл и его братья во главе отряда вершников переправились через Днепр по совсем недавно возведённому по приказу Мономаха наплавному мосту.

«Удобно сделано, – рассуждал старший Ольгович, оглядывая крепкие дубовые мостовые строения. – Теперь по пути из Чернигова в Киев не надобно станет броды выискивать и перебираться вплавь».

Кроме того, устье Десны располагалось ниже моста, и поэтому отпадала нужда в дополнительной переправе с правого берега Десны на левый с неизбежными остановками и потерями времени.

В Вышгород они въехали с северной стороны. Миновав ещё одни ворота с крепостной стеной, Ольговичи и их спутники очутились в центре городского детинца, где светлела в красочном праздничном убранстве возведённая трудами их отца новая каменная церковь Святых Бориса и Глеба. Неподалёку от неё высилась старая одноглавая каменная церковь, в которой, собственно, и находились сейчас мощи святых.

Первоначально останки Бориса и Глеба были захоронены в ограде церкви Святого Василия, поставленной ещё при Владимире Святославиче. Но церковь сия сгорела во время одного из частых пожаров, и на месте её в княжение Ярослава Мудрого, примерно около 1021 года, возвели деревянный храм в честь святых, куда и были положены мощи. Позже князь Изяслав Ярославич велел соорудить каменную церковь. В неё в лето 1072-е с торжественностью перенесли гробы со святыми останками. Некоторое время спустя отец Олега, Святослав Ярославич, начал строить новый храм, большой, трехнефный[84], на восьми столпах. Строительство продолжилось и после скорой кончины Святослава, в княжение Всеволода Ярославича, отца Мономаха, но по окончании работ верх храма неожиданно обрушился, и восстанавливал его в последние годы уже на свои средства Олег.

Теперь, наконец, все работы в храме были завершены. На субботу, в первый день мая, было назначено освящение церкви. Затем предполагалось перенести в этот новый храм гробы с останками святых. Вот потому и спешили князья, бояре и иерархи церковные в Вышгород.

Ольговичи остановились в просторных хоромах старого тысяцкого[85] Микулы, но едва разместились князья в светлицах наверху, а их свита на нижнем жиле, как явился к Всеволоду-Кириллу некий монашек в чёрной рясе и плотно надвинутом на чело куколе.

– Игумен Григорий передать велел, княже! – С низким поклоном протянул монашек старшему Ольговичу свиток с восковой печатью.

Всеволод-Кирилл долго вчитывался в уставные строки письма. Наконец повернулся к стоявшему рядом Игорю и тихо спросил:

– Помнишь Горяя, сына боярыни Елены?

– Как не помнить. Вы, кажись, дружками с им были, не разлей вода.

– Дак вот. Ныне Горяй сей уж и не Горяй вовсе, но Григорий – игумен монастыря Святого Андрея в Киеве. Высоко взлетел соколик. Но нам, может статься, дружба прежняя пригодится, и не раз.

Всеволод-Кирилл привычно хитровато прищурился.

Игорь уныло передёрнул плечами, отмолвил:

– Я и не ведал, что в монахи Горяй подался.

– Давно уже то случилось. Как мать у него скончалась, царство ей небесное, так и ушёл он из мира. Ну да не шибко богата была покойная Елена. Вдовствовала, сребра не скопила, а то, что и было, прахом пошло. Войны, разоренья, набеги половецкие. Думаю, разумно поступил Григорий.

– А что в посланье-то? – полюбопытствовал Игорь.

– Да хочет он нас с тобою у себя видеть. Вот послал служку. Пишет, старую дружбу не забыл.

– Погоди, брат. Монастырь Андреевский – он ить Мономахов, родовой. Отец его, князь Всеволод Ярославич, сию обитель основал.

– Да, так, – Всеволод-Кирилл согласно кивнул. – Вот и думаю: не Мономах ли чрез Григория передать нам что хочет? Такое, чтоб прочие не слышали и не знали.

Игорь снова пожал плечами.

Мешкать братья не стали. Тотчас велели они гридням седлать коней и в скором времени выехали за ворота.

Медленно, важно вышагивали по дощатой улице холёные скакуны. Братья-князья и сопровождавшие их несколько гридней из свиты с любопытством озирались по сторонам. Вот старый каменный терем княгини Ольги, вот церкви, вот дома знатных горожан, вот сад и по соседству с ним ровная площадка с высокой башней-вежей. Видны были стены со стрельницами[86], дощатый мост через ров, строения посада. Невелик Вышгород, но торжище здесь большое, пристань широкая с ладьями у вымолов[87]. Город купцов, город ремесленников, северный оплот Киева.

Вершники остановились возле щедро украшенных резьбой трехъярусных епископских хором. На дворе перед всходом[88] стояли многочисленные возки, возле них сновали церковные служки, послушники, монахи в долгих рясах и скуфейках. Всё вокруг кружилось, вертелось, словно в потревоженном улье.

Монах провёл обоих князей по долгому переходу в один из покоев на втором жиле дома.

Навстречу им с лёгким поклоном вышел довольно молодой человек с короткой бородкой, на вид щуплый, тонкий в кости. Одеяние его – простая чёрная ряса – ничем не отличалось от монашеского, только на груди виднелся на серебряной цепи большой наперсный крест.

– Здорово, Григорий! – По устам Всеволода-Кирилла скользнула улыбка. – Давно мы с тобой не видались! С той самой поры, как матушка твоя преставилась да ты в монастырь подался!

– Ныне игуменствую аз, князи! Поставлен митрополитом пасти стадо Христово в обители Святого Андрея, – отвечал ему Григорий смиренным голосом, словно в чём перед собеседниками провинился.

Он пригласил обоих князей за уставленный нехитрой едой стол. Шёл Великий пост, и потому пища была довольно скромной – в основном овощи, грибы да разноличные соленья.

Запивали яства хлебным квасом, во время трапезы говорили мало, Ольговичи ждали, когда же наконец хозяин застолья начнёт серьёзный разговор.

– Помнишь, Григорий, как мы в Севере в плавни ходили, как на уток охотились? – вдарился в воспоминания Всеволод-Кирилл. – Тогда тебя не Григорием звали, а Горяем. Иногда Еленичем, по матери.

– Были времена, – Григорий вздохнул. – Теперь иная у меня стезя. И имя иное.

– Все мы меняемся, – задумчиво изрёк Всеволод-Кирилл. – Спаси тебя Бог, друже, за еду, за то, что не забыл, привечаешь нас, князьков бедных. Но вопрошу всё же: почто позвал нас? Ведь не только же для того, чтоб былое вспомнить да пищи монашеской отведать?

– Вестимо. – Григорий медленным движением огладил свою бородку. – Толковня у нас будет вот о чём. Намедни вызвал меня в стольном к себе князь великий Владимир. И о вас, князи, вопрошал. Говорил: плохо, мол, знаю я сынов Ольговых. Что за люди они, каковы из себя.

Братья встревоженно переглянулись.

– На что мы ему сдались? – пробормотал молчавший доселе Игорь.

– Сказывал князь Владимир тако: хощу, мол, со князьями сими в мире и согласии жить. На вотчины их зариться не буду, одно требую: чтоб ходили сыны Ольговы в моей воле.

– Или мы что не так створили?! – В глазах старшего Ольговича вспыхнули недобрые огоньки. – Вроде повода для сомненья не давали!

– Думаю, князи, вопрошает о вас князь киевский, ибо помнит старую вражду свою с отцом вашим.

– Дак то когда было! Два десятка лет без малого минуло! Пора бы о том и позабыть, – зло процедил Всеволод-Кирилл.

Впрочем, гнев и недовольство своё он тотчас постарался скрыть, отринуть. Не время и не место было для таких споров.

– Ну и что ты ему ответил? – спросил Игорь.

– Да что. Знаю я вас давно, и худого ничего за вами николи не водилось. Так и отмолвил великому князю. И позвал вас, чтоб вы ведали. Видно, соузиться, дружить с вами князь Владимир хощет.

– Если так, то оно добре, – молвил старший Ольгович.

Немного помолчав в задумчивости, он поднял голову, глянул на молодого игумена с некой затаённой хитрецой во взоре тёмных очей и спросил:

– Под твоим началом ведь и женская обитель Андреевская? И, слыхал я, бывают иногда в ней княжны младые, внучки Мономаховы?

– Ну, бывают, когда из Нова-города приезжают. Почитай, всякое лето.

– Ну и каковы они? Что о них сказать можешь?

– Да что? Малы ить они. Агафья – та больше о нарядах баит. Весёлая такая. А вторая, старшая, Ингеборг… За прынца датского которая сосватана. Та молчунья… Тихая. Да токмо, как говорят, в тихом омуте черти водятся. Ничего об ней сказать покуда не могу.

– В омуте, говоришь? Непростая, верно, девица. А красивы обе, хоть и девчонки совсем, – вздохнув, промолвил Всеволод-Кирилл. – Ну, Григорий, благодарны мы, что ты нас о толковне с великим князем известил. Пора нам. Поедем в Микуловы хоромы. Заутре отца со стрыем сожидаем в Вышгороде. А там и мощи святых переносить будем.

Братья решительно поднялись со скамьи и распрощались с гостеприимным хозяином.

По дороге Игорь стал расспрашивать:

– А чего ты про княжон сих вспомнил, брате? Али думы какие у тя есть?

– Думы? Да думы есть… Но покуда… Рано о том молвить. Придёт час, – бросал в ответ Всеволод-Кирилл короткие фразы.

Не хотел он прежде времени раскрывать свои замыслы.