Декабрь 1937 года. Дымятся руины полуразрушенного японским штурмом большого китайского города Нанкин, порта на реке Янцзы и бывшей столицы Гоминьдана. Китайская армия уже потеряла все танки и авиацию. Правитель большей части Китая, генералиссимус Чан Кайши отступил на Ханькоу, вверх по реке, не имея достаточных сил для обороны. На дворе стоит обычная южная зима – не жарко. Среди руин лежат еще не убранные трупы китайцев.

К чудом уцелевшему от обстрелов и бомбардировок китайскому кварталу подходит мерным шагом рота японских солдат. Вид у них усталый, обтрепанный и злой. Их марш от Шанхая до Нанкина не был шествием триумфаторов. Китайцы продолжали сражаться, и с ними приходилось расправляться. К счастью, враг был плохо вооружен и почти не обучен.

Усталый низкорослый лейтенант, рикугун-тюи[1], возглавляющий роту, подходит к воротам квартала.

– Оцепить все, – командует он, и первый взвод расходится в цепь, исчезающую за углом, в переулке.

Навстречу японцу, шаркая, выходит подслеповатый старик с палкой – староста квартала.

– Мы отыскиваем переодевшихся солдат Гоминьдана. В вашем квартале есть такие люди? – на правильном китайском языке говорит молодой офицер. – Мы даем вам пять минут, чтобы выдать этих людей. Иначе все жители будут казнены.

– Но у нас нет солдат! Только местные жители! – отвечает недоуменно старик. Японец благосклонно кивает. В это время к нему подбегает солдат, порывшийся на квартальной помойке, в стороне от ворот. Он что-то шепчет офицеру на ухо и демонстрирует ему порванные и окровавленные ватные солдатские штаны. Офицер снова кивает, а затем точно молния сверкает – голова старика катится по земле, а в руке лейтенанта блестит самурайская сабля, с которой он стряхивает кровь.

–Даи хуакуроку жоу… Сто шестой…– как бы про себя шепчет он.– Кажется, я выиграю пари с лейтенантом Куроку…– Затем громко отрывисто командует: – Примкнуть штыки. Взорвать стену! Атаковать! Вырезать всех! Если насилуете женщин, не забывайте их прирезать – никаких свидетелей![2]

Двое обученных солдат специальным зарядом подрывают стену квартала в дальнем углу от входа, чтобы нанести удар сразу с двух сторон. Следом за взрывом раздается звонкий сигнал боевого рожка. Дым и пыль от взрыва еще не рассеялись, когда японские солдаты повзводно входят в образовавшийся пролом и в ворота и устремляются вглубь квартала. Раздаются выстрелы, крики, треск ручных пулеметов, и вскоре сплошной ор поднимается над жилыми домами, перекрывая несмолкающий грохот стрельбы. Японцы истребляют всех внутри пулей и штыком. Слышны приглушенные взрывы гранат, забрасываемых в дома, где укрываются люди. Оцепившие квартал снаружи стрелки то и дело палят в тех, кто пытается в панике перелезть стену и убежать.

Когда люди из-за стены наконец перестают показываться, солдаты оцепления тоже втягиваются внутрь, ища поживы. Лейтенант остается почти в одиночестве.

В этот момент из пролома стремительно выскакивает, оглядываясь с безумным видом, окровавленная китайская девочка лет четырнадцати, в синем рабочем костюме, с двумя косичками по бокам головы. Девочка кидается бежать опрометью вдоль улицы. Лейтенант выхватывает из кобуры уродливый пистолет «намбу», напоминающий тонкоствольный парабеллум, и быстро целится девочке в спину. Но тут же передумывает и, убрав пистолет, просто смотрит вслед убегающей китаянке. Словно оправдываясь, он с истинно самурайской меланхолической задумчивостью говорит оставшемуся с ним ординарцу:

– Кто-то ведь должен поведать китайцам о нашей непреклонной суровости…

Так происходило в кровавые дни Нанкинской резни…