Из города до деревни нужно было добираться на перекладных. Николай завидовал, у кого деревни стояли вдоль дороги. Казалось, куда удобнее на поезде добираться, чем на перекладных. Но, к сожалению, поезда мимо не ходили, и всякий раз приходилось полдня трястись на старом автобусе, частенько делая перекуры, то мотор перегрелся, то пассажиры растряслись и нужно добежать до ближайших кустиков, то просили остановить возле магазинчика в какой-нибудь деревне, чтобы сигареты купить. Да много всяких причин было, но самое интересное, что всегда укладывались в график…

Николай добрался до райцентра. Специально не стал останавливать автобус на горе, чтобы там поймать попутку, а спустился к автовокзалу, если это можно было так назвать. Бревенчатая изба, над дверью которой была криво прибита вывеска «Автовокзал», где последняя буква не умещалась, и ее пририсовали внизу, словно она съехала с планшета, но это вид не портило. Да и вообще, пассажиры на такие мелочи не обращали внимания. Одни торопились за билетами на местные рейсы, а другие, уже обилеченные, искали свободные места на улице вдоль невысокого заборчика, который как бы ограждал площадь вокзальную. Устраивались и начинались долгие разговоры. А было время, торопились в магазины, что были неподалеку от вокзала, или спешили в пивнушку, где можно было выпить пару-другую теплого кисловатого пива, или сделать «ерша», прихватив с собой чекушку водки, и исподтишка добавить в кружку с пивом. Оно и так было разбавлено, вот и приходилось выкручиваться любителям выпить.

Николай приехал поздно. Ночь на дворе. Что-то подзадержались на этот раз, хотя из графика никогда не выбивались, а тут напасть за напастью, то дважды колеса пробили, и пришлось менять, но поехали и выяснилось, что ребенок куда-то умызнул, пока до кустиков бегали, и мамаша не углядела за ним, а спохватилась, когда автобус тронулся. Вот уж был крик! Всем автобусом кинулись на поиски. Нашли. Сидела за кустиком и ждала, когда зайчик к ней прибежит, как матери сказала, а потом задала ревака, когда мать отшлепала дочку. И снова в путь…

Можно было выйти на горе. Дождаться попутку и добраться до деревни. Но на дворе ночь. Отец уж давно спит. И не хотелось его тревожить. Старенький. А в последнее время стал сдавать. И поэтому Николай решил перекантоваться на вокзале, благо до утра уже не так далеко, а потом уж на первом автобусе тронуться дальше. Так и сделал…

Лето на дворе. Лето жаркое. Даже ночью прохлада не чувствуется. Он купил билет, благо вокзал работал почти круглосуточно, делая редкие перерывы. Он купил билет. Вышел на улицу. Днем бы тут было не протолкнуться, а сейчас тишина. В тени, куда не попадает свет от тусклых фонарей, расположилась молодежь. Оно и понятно – влюбленные. Под фонарями пара человек. Сидят, о чем-то негромко разговаривают. Николай закурил. Попыхал, сплюнул. Горечь во рту. Затушил сигарету, бросил под ноги и растоптал. Оглянулся на вокзал. Не хотелось сидеть в душном помещении. Подошел к ближайшей скамейке. Уселся. Сумка под боком. Прислонился к заборчику. Подремать бы, да комары не давали. То один жужжит под ухом, то другой покоя не дает. Опять закурил и запыхал, выпуская клубы дыма, пытаясь разогнать кровопийц. Но здешние комары ко всему приучены, а к куреву тем более. И закружились над ним, то и дело пытаясь испить его кровушки…

Светало. Где-то вдалеке загорланил петух и тут же следом за ним еще несколько отозвались, и началась перекличка. Гавкнула собака, которая неторопливо трусила вдоль скамеек. Остановилась возле столба. Задрала лапу. Привет передала кому-то, и снова нос к земле и вперед, словно не замечала людей, которые сидели на скамейках. Опять заорали петухи. Ну, теперь дадут жару! Не успокоятся, пока жители не поднимутся. Вот уже мукнула корова. Звякнул подойник. Еще немного и погонят стадо на пастбище. А Николаю в дорогу. Вот уже пазик подошел…

…Николай любил приезжать в деревню на первом автобусе. Солнце еще едва поднялось над горизонтом. Зацепилось за дальний лес и никак не хочет подниматься. Лучи яркие и низкие, по земле стелются. По траве роса посверкивает. Шагнешь по ней, и сразу темный след остается. И птицы едва поют. Еще не проснулись после ночи, то тут, то там горло прочищают, пересвистываются. А со стороны деревни уже вовсю доносятся голоса и мычание коров, которые неторопливо побрели в сторону реки, на ходу пощипывая росную траву, а рядом с ними пристроились овечки. Вслед за стадом шагал пастух – дядька Егор, который уж много лет пастушил в деревне. И сейчас шагал, редкий раз щелкал кнутом, но не подгонял стадо, а так, для острастки…

Николай вдохнул. Пахло влажной землей, пылью и росной травой. Солнце пригревает и запахи усиливаются. Он постоял, раздумывая, какой дорогой отправиться – по деревне, где еще соседи не разошлись, а стоят возле дворов и судачат, или по задам огородов, там, где речка протекает. И не удержался, припустил в сторону небольшого мостка. Речушка по колено. И название уж забыли. Речка и речка, и все тут! Помахал машине, которая просигналила и промчалась мимо, а потом свернул на тропку и по ней зашагал вдоль извилистой речки к мостку, что был напротив дома.

Он шагал по тропке. Невольно ойкал, когда задевал рукой за вездесущую крапиву. Правду говорят, крапива растет в тех местах, где проживает человек. Видать, здесь они живут с доисторических времен, если крапива вымахала стеной. Он спустился поближе к речушке. Шустрая и неугомонная, она шумела и ворчала среди кустов, бормотала на перекатах и притихала на ровных участках, а потом снова бурчала. Он перебрался через узкий мосток в два тонких хлыста. Остановился на середке. Вода бурлила под ним, того и гляди снесет мосток. Кружила в яме, что была чуть ниже по течению, и исчезала в кустах. Он поднялся на крутой бережок, где на краю огорода выращивали капусту. И по меже поднялся к дому. Но заходить не стал. Поставил сумку на крыльцо и сам рядышком уселся. Все, добрался!..

Он сидел и посматривал по сторонам. Стайка березок расшумелась на взгорке. Это ветер-баловник покоя не дает, треплет и треплет их за длинные косы. А чуть поодаль магазин. Раннее утро, но уже на крылечке сидят старухи и о чем-то судачат. Они не ждут продавщицу. А присели, когда стадо ушло и до сих пор разговоры разговаривают. Жизнь долгой была. Есть о чем повспоминать. Вот они и…

Затарахтел мотоцикл. Неторопливо проехал мимо двора дядька Егор. Опять на рыбалку отправился. Вон и удочки видны. Наловит рыбы и раздаст соседям, а для себя оставит с десяток мелочишки и хватит на этом. Так было всякий раз после его рыбалок. А спроси, дядька Егор, почему ты рыбу раздаешь? Он усмехнется, мол, ничего ты, малец, в жизни не понимаешь. А что понимать-то? Столько времени потратил и все впустую. Ан нет, скажет он. Вот соседи скажут доброе слово за рыбу, которой угостил, и душа радуется. Мой батя, когда вернулся с войны без руки, так он многих спас от голода этой самой рыбой. Ловил и всю раздавал. А теперь и я раздаю, хотя и голода нет. Насупится и замолчит…

Николай прислушался. В доме тишина. Но было видно, отец выходил на двор. Галоши в росе. И следы еще не просохли. Наверное, в сарай ходил или в погреб, где хранились припасы на зиму.

Злобно залилась собака вдалеке, когда донесся шум машины, но тут же умолкла. Петух заорал. За ним другие отозвались. Кто-то говорит, горло прочищают, другие, что территорию метят, а Николай всегда думал, у кого петух голосистее, тому первому и будить деревню.

Двор заросший. Николай нахмурился. Отцу уже не под силу присматривать за порядком. Что-то стал в последнее время старик. Но виду старается не подавать. Все храбрится за работу, а силушка-то ушла. Николай замечал это, но ничего не говорил. Скажи ему, так сразу в кошки-дыбошки или, наоборот, начнет себя изводить, что ничего сделать не получается, что стал обузой в жизни и прочие проблемы. Батя, да как ты можешь быть обузой, если на тебе дом держится, а вместе с ним и наша семья?..

– А что сидишь? – заскрипела дверь, и на крыльцо вышел отец, словно и не удивился, что сын приехал. – Заходи, Кольша. Я уж чай вскипятил, яйца вкрутую сварил. Хотел было всмятку, как ты любишь, и не получилось. Всегда забываю вытащить. Колбаску нарезал – это в наш магазин привозили. Народищу понабежало – ужас! А мне Танька Ракова купила. А вчера баба Маня проведала меня. Гостинчик принесла. Сметану свежую да вкусную – страсть! Айда, пошвыркаем чай. А к чаю можно и…

Он щелкнул по горлу.

– Да ну, бать, – отмахнулся Николай и поднялся. – Утро раннее, а мы за рюмку. Не хочу. До вечера подождет твоя рюмка.

И отмахнулся, потом поднялся.

– Ну, как знаешь, неволить не стану, – сказал отец. – Айда, наверное, чай уж простыл. Пока дозовешься тебя…

Сказал и скрылся на веранде.

Отец говорил так, будто Николай вышел на минутку и задержался. Николай всегда этому удивлялся. Хоть через неделю или месяц, да что говорить, хоть через год появись тут, а разговоры будто не прекращались…

Николай остановился на веранде. Вдохнул и задержал дыхание. Повсюду пучки трав по стенам: матрешка, мята, богородка и еще какие-то, он уж названия забыл. А там чеснок висит и плетенки лука. Сколько говорил отцу, чтобы не мучился, не сажал ничего, ан нет, понасадит всего, что устанешь ухаживать, а отец только посмеивается. Посмотрю, как зимой будешь есть да нахваливать.

– А может, по капельке, а? – Отец щелкнул по горлу, когда они уселись за стол. – Ну, за приезд, а?

– Не хочу, – отмахнулся Николай и кивнул на окно. – Солнце еще не взошло, а ты за рюмку хватаешься. Говоришь, что болеешь, а сам… Если бы хандрил, не стал бы рюмку опрокидывать. Это ты, батя, хитришь. Скажи, что хотел увидеть меня, вот и придумал себе болячки, лишь бы я приехал.

Николай засмеялся.

– Ну, как знаешь, – разочарованно протянул старик, а по глазам видно, радуется, что сын не пьет. У других сами просят, а его сына не уговорить. – Молодца, что еще скажешь! Тогда и я не буду. А вчера заходил Генка Гунявый. Трясется весь. Пристал как банный лист, дай ему рюмку и все тут. Не ушел, пока не выпил. И опять пошел рюмки собирать по всей деревне. Ничего в жизни не нужно, окромя бутылки. А ты не такой…

И было видно, радуется за сына.

И они принялись швыркать чай, как привык говорить отец. Не один чайник выдували. Казалось, сахара не напасешься на них, а они по карамельке развернут, и вот катают ее во рту, прихлебывая из кружек. Не из чайных чашек или стаканов, а из кружек, как привыкли с давних пор. Утрутся полотенчиками и снова швыркают, да еще успевают поговорить. А какие разговоры-то? Да обо всем говорили, а потом начни перебирать, все о жизни, все о ней родимой…

Николай родился уже в городе, когда родители перебрались из деревни туда. Они с матерью были из одной деревни. Поступили в училище. А кто ближе всех? Тот, кого знаешь с малых лет. И получилось, что ближе и роднее друг у друга никого не было. И по распределению вместе отправились на завод. А вскоре решили пожениться. Свадьбу сыграли в деревне, а потом перебрались в город. Отец-то хотел остаться в деревне, а мать настояла на городе. И работы много, и выучиться можно на любую специальность, и квартиры дают, где есть горячая вода, и даже не нужно ходить в морозы в уборную. Свой туалет имеется. Но чтобы получить квартиру, нужно несколько лет проработать на заводе или стройке. И уговорила. Уехали…

Первые года жили в семейном общежитии. Правда, общее житие. Все и всё на виду. Ничего не скроется от соседских глаз. Но жили дружно. Николай помнил эти времена. Он родился в общежитии. И вырос тут же. Пусть смутно, но все же помнил, как отмечали праздники всем этажом. Собирались в комнате отдыха, каждый приносил что-нибудь и гуляли. И песни пели. И ребятишки носились тут же. Хватали куски со стола и опять убегали. В школу пошел отсюда же. А школа рядышком была. Через дорогу перебежишь и вот она – родимая. Водители ругались, грозили кулаками, когда они толпой мчались через дорогу. И возвращались по нескольку человек. А еще можно было зайти в любую комнату и тебе помогут с уроками или накормят, если голодный. Словно так и должно быть. Весело было. А потом они получили квартиру…

И в первый же вечер, когда они перетащили вещи, Николай побродил по квартире, а потом запросился домой – в общежитие.

– Сынок, твой дом здесь, – засмеялась мать. – Столько лет потратили, чтобы свою квартиру получить, а ты снова зовешь в этот муравейник. Глянь, какая красотища за окном. А тишина – аж в ушах звенит!

Но Николаю хотелось обратно. Друзей не хватало. Да много чего осталось там. Скучал он. Первое время после школы убегал в общежитие и засиживался допоздна, пока кто-нибудь из соседей не отправлял его домой. Но постепенно привык. И уже казалось, будто всегда жили тут. У него своя комната. Не уголок, как в общаге, а огромная комната, где был стол и шкаф, кровать и две табуретки возле стола, а еще стопочка книг на этажерке. И еще много свободного места оставалось.

И родители были довольны квартирой. Тоже своя комната. Батя проводил время на балконе или выходил во двор, где собирались мужики и играли в домино или подкидного дурака. И играли, пока жены по домам не разгоняли, словно детей мадых. А мать радовалась кухне. Одна хозяйка на всей кухне, как она смеялась. Не то что в общежитии. Две плиты, а желающих пруд-пруди. Кто первым успел занять конфорку, тот и будет стоять возле плиты, а остальные пусть дожидаются своей очереди, или готовьте у себя на плитке. А здесь, мать обводила рукой кухню – благодать!..

Вроде живи и радуйся в городе, а отец с каждым годом все чаще и чаще вспоминал деревню. А когда мать расхворалась и стала просить, чтобы ее схоронили на деревенском кладбище рядом с родителями, отец извелся. Как так, мать будет лежать там, а я в городе веселиться? Так не должно быть! Мать умерла. Они выполнили ее последнее желание – схоронили в родной деревне. И отец загоревал. Ничего не хочет. Ничего ему не нужно. Только и разговоры, что о матери.

Николай к тому времени вернулся из армии. Семью завел. Но отец поставил условие, чтобы жили с ним. А Николай рад этому. Думал, у отца хандра пройдет, ан нет, еще хлеще разболелся. Вези в деревню и все тут! Я согласен в развалюхе жить, лишь бы мать была рядом.

И Николай с отцом поехали туда. Избы, где жили дед с бабкой, давно уж не было. Даже печь и та развалилась. У дальней родни переночевали, на мазарки сходили, всех проведали. Николай раньше не задумывался, а тут своими глазами увидел, сколько у них родни тут лежит. И что-то дрогнуло в душе…

А вскоре оттуда раздался звонок. Дом на краю деревни продавали. Даже не дом – это громко сказано, а старую избу, вросшую в землю, чуть ли не по оконца. И отец стал на глазах оживать. И все торопил Николая, чтобы побыстрее купить его, а то из-под носа уведут. Так и пришлось мчаться туда, чтобы эту избушку купить. Взяли, и отец готов был в ней остаться, но Николаю едва удалось отговорить его, чтобы сделать ремонт, поставить сарайку, погреб обвалился, а там забор лежит, да с банькой проблема…

Главное – желанный дом, а каким он будет – это зависело от них. И они взялись за работу. А когда отец перевез вещи и наотрез отказался возвращаться в город, Николай понял, батя вернулся к себе.

…С той поры прошли годы. Николай остался в городе. Два сына после школы поступили в институт и обратно не вернулись. Жена все время проводила на даче, куда Николай редкий раз приезжал, но основное время стал проводить в деревне, когда отец занемог. И было видно, что старика покидают силы. Раньше с утра и до вечера крутился по хозяйству, а сейчас чуток повозится и устает, но виду старался не показывать. Присядет на крылечке, обхватит худые колени, уставится вдаль и молчит. А спроси его, о чем задумался, батя? Он взглянет блеклыми глазами и пожимает плечами. Обо всем, сынок, обо всем – о жизни задумался. И снова взгляд вдаль…

И сейчас, когда он приехал, отец засуетился, накрывая на стол, а Николай смотрел на него и душа ныла. Да, батя, сдаешь. И стопку предложил, а сам редкий раз опрокинет, а чтобы пить – этого не было.

Николай, когда батя перебрался в деревню, приехал к нему, когда свободное время было. Работа всегда находилась. Но потом, когда отец расхворался, Николаю приходилось все свободное время уделять ему. Ладно жена не ворчала. Понимала его. И отпускала, а сама занималась дачей.

Николай вышел на крыльцо. Закурил. Осмотрел двор. Вроде недавно был, а гляди ж ты, сколько хлама во дворе набралось. И сорняк разросся, стеной стоит. Не дело. Нужно убрать. Иначе все заполонит во дворе и не пройдешь. Да и полы бы перестелить в задней избе. Еще в прошлом году собирался, но времени не нашлось. А отец вскользь сказал, что нужно менять. Крысы источили, да в щели зимой дует, что к утру все тепло вытягивает. Так никаких дров не напасешься…

Следом за ним появился отец. Николай покосился на него. К земле-матушке клонит старика. Был крепким. В работе не угнаться. А сейчас перед ним сгорбленный старик, руки худые, да и ноги словно ходули торчат. Лицо изрезано глубокими морщинами и взгляд не живой, как прежде, а какой-то потухший, что ли…

– Двор зарос, что не пролезешь, – помолчав, кивнул Николай. – Вроде недавно скосил, а сорняк прет и прет как на дрожжах.

И снова ткнул пальцем.

– Пусть растет, – сказал старик. – Видать, его время пришло.

Сказал и замолчал – взгляд в землю.

Николай покосился на него. Раньше отец таким не был. Сам не сидел и ему не давал. А сейчас каким-то безразличным стал. Вон, нужно полы перебрать, сколько уже говорил отцу, он отмахивается. Ай, и так сойдет!

Из сарайки, прижимаясь к земле, выскользнула серая полосатая кошка, держа в зубах пойманную мышь. Увидела их на крыльце, приостановилась и сердито заурчала, словно они собрались отобрать у нее добычу, а потом скользнула в заросли сорняка и исчезла.

– Ладно, кошка ловит мышей, а то бы уже по головам стали ходить, – неожиданно буркнул отец. – Только и слышно: шур-шур, шур-шур…

– Вот и я говорю, что нужно в задней избе полы перебрать, – как бы невзначай сказал Николай. – Подпол обвалился, крысиные норы видны, полы щелястые. Так дело не пойдет, батя.

И опять взгляд на отца.

– И зачем тебе это нужно – не понимаю, – снова буркнул отец. – На мой век хватит этой избы. Лучше бы с Петькой Петровым на рыбалку съездил. Говорит, в этом году карася много развелось. Вот и лови…

Николай уж в который раз покосился на отца. Ничего не хочет, ничего его не интересует, ничего ему не нужно. Главное, чтобы его не трогали. Странно… Сколько замечал, сидит на крыльце или стоит возле забора, а взгляд на гору, что над рекой стоит. Там, в березовом колке, было деревенское кладбище. Взгляд задумчивый, а спроси, о чем думаешь, батя? Он посмотрит на тебя, пожмет плечами и уйдет в избу и не дозовешься…

– Караси, говоришь… – невольно посмотрел в сторону озер Николай. – И до карасей доберемся. А пока, батя, не мешай…

Николай спустился с крыльца. В сараюшке разыскал старую косу. Подправил ее и принялся наводить порядок во дворе. Редкий раз присаживался возле отца. Закуривали. И дымили, каждый думая о своем…

Ближе к вечеру двор повеселел. Николай вилами подхватывал охапки сорняка и уносил за баню и скидывал в яму для компоста.

– Даже просторнее стало, а то шагнуть некуда было, – протирая косу, сказал Николай. – Глянь, какая красотища!

И обвел окоем, показывая на порядок.

– Тебе нечего делать, вот и занимаешься всякой ерундой. А мне и так бы сошло.

Проворчал отец и отвернулся, вновь взглянув на мазарки, что были видны среди березок.

– Давно у матери был? – перехватив взгляд, сказал Николай.

– Ходил раза два, но вернулся, – неохотно буркнул отец. Видать не хотел показывать перед сыном свою слабость.

– Айда сходим. – Николай принялся подгонять его. – День в разгаре. Пока доберемся. Пока всех обойдем, возле каждого посидим и повспоминаем – время-то и пролетит, и не заметим, а нам еще нужно вернуться. Поднимайся, батя, и пошли, а я пока пакет соберу.

Сказал и скрылся в избе, где принялся складывать конфеты и печенье в пакет, канистру с водой приготовил. И сунул бутылку со стаканом напоследок.

Когда он появился на крыльце, отец уже топтался возле калитки, его дожидался.

– Уснул, что ли? – заворчал отец. – Ушел и пропал.

Николай покосился, но промолчал. Заметил, как отец нетерпеливо топтался, а потом распахнул калитку и, опираясь на суковатую палку, зашагал в сторону дороги, что вилась по склону холма в сторону мазарок. Дорога медленно тянулась по склону. Не прямая, а словно зигзагами. И им приходилось шагать так же. Устанут. Присядут на траву. Покурят. Помолчат. Отец все смотрел туда, и по взгляду было видно, что радуется старик. Что наконец-то доберется до жены, до отца с матерью, да вообще, до всей родни, которой там было куда больше, чем осталось живых. Всех собрала в одном месте она – смертушка…

Кладбище было огорожено. Редкие столбики. А между ними старые провисшие слеги. Некоторые уже сломались, валялись в густой траве, а другие были новые. Кто-то приглядывал за порядком. Воротца покосились и были распахнуты. Колея старая, травой заросшая. А вот тропинка протоптана и по ней было видно, что здесь бывают люди. Одни приходят, чтобы за могилками поухаживать, а другие так, посидеть рядом с родными и подумать, повспоминать их да положить на холмик букетик полевых цветов…

Они с отцом добрались до воротец, но заходить не стали. Возле входа стояли скамейки, и они уселись на них. Нужно было отдышаться. Наверное, так было придумано, чтобы живой человек преодолел сложный путь, добираясь сюда. Ведь за долгую дорогу чего только не передумаешь. Да, наверное, так и есть…

И сейчас они сидели и молчали. Каждый думал о чем-то своем. Но если спросить, о чем задумались, и оба ответили бы, что о жизни. А о чем же еще человеку думать, как не о ней – родимой.

Николай посматривал по сторонам. Сколько бывал здесь и каждый раз словно впервые. И сейчас глядел с крутого косогора на протекающую внизу речку, на деревню, что раскинулась среди зарослей черемухи. Глядел на извилистую дорогу, которая вела сюда, и казалось ему, что вся жизнь людская такая же извилистая. И никто не знает, на каком повороте тебя занесет, но когда придет время, каждый окажется здесь…

Николай невольно оглянулся. Там внутри была тишина. Казалось, даже птицы не пели. Даже порывов ветра не было. Застыла природа, словно опасалась нарушить покой ушедших.

Они с отцом долго бродили между холмиками. Останавливались у своих. Каждого проведали. Никого не забыли. Потом Николай достал бутылку. Налил в стаканы всего лишь чуточку, чтобы помянуть. Отец выпил. Следом и Николай выпил и убрал стаканы. Постояли. Отец про каждого и каждую говорил, кто здесь лежал, и было удивительно, что всех помнит не только по именам, но даже по возрасту.

А потом они направились домой.

Николай шагал, редкий раз посматривая на отца, и было заметно, доволен он, что побывал на мазарках, словно с живыми повстречался. И от этой встречи словно сила у него прибавилась. Может и хандрил поэтому, что добраться не получалось. А сейчас повеселел, но все равно виду не подавал. Но Николая не проведешь. По взгляду отцовскому понимал, спокойно у того на душе стало, благостно…

А вечером была баня. Отец сам растопил ее. Потом все приготовил. И они долго парились в ней. Выходили. Чуточку отдохнут. По ковшу кваса опрокинут. Батя плеснет на каменку, и они опять скрываются в парилке. Последний заход и едва живые добрели до крыльца, где уже стоял ядреный квас. Выпили, отдуваясь, и уселись на крыльце, чтобы немного отдышаться.

Стемнело. Николай качнул головой. От души напарились. Даже на время внимания не обращали. И сейчас сидели уставшие, даже говорить не хотелось. И они молчали. У каждого свои мысли. Отец, наверное, вспоминал, как ходили, как проведали всех, никого не забыли. И он радовался.

И Николай радовался, что приехал в деревню, где всегда ждал отец, и удивлялся, что его – городского жителя, будет тянуть в деревню, что почти все свободное время проводил тут. И не мог объяснить, почему тянуло сюда, что за сила магическая в этих местах, куда он стремился попасть.

На душе был покой. Такого не бывает в городе с его беспрестанной суетой. А здесь радуется душа каждой отпущенной минуте, каждому мгновению, что дается свыше.

Николай прислушался. Деревня засыпала. Все реже доносились голоса. изредка скрипнет калитка и донесется кашель или звякнет ведро, все меньше освещенных окон. Люди устали. Пора на боковую. В деревне рано встают. Лишь они с отцом сидели и никуда не торопились. Сидели и слушали тишину. Такая тишь, аж в ушах звенело.

Николай задрал голову. В иссиня-черном бездонном небе ярко светили звезды. Разные! И большие, и едва заметные. Они перемигивались, словно общались друг с другом.

– Это души людские, – помолчав, сказал отец. – Когда человек уходит в мир иной, на небесах обязательно появляется новая звездочка, где-то там и твоя мамка находится. Наверное, смотрит на нас и радуется, что не забываешь меня и каждый раз приезжаешь.

– А что же они светят по-разному? – ткнул пальцем Николай. – Одни яркие и большие, а другие едва заметны и светят, словно лампадка в ночи, что едва различишь?

– У каждого человека своя жизнь, – задумался отец, посматривая на звезды. – Одни много хорошего для людей сделали и поэтому с небес ярко светят, а другие прошли по жизни и ничего хорошего не сделали и поэтому чуть виден тусклый свет этих душ. По делам земным встречают на небесах.

Сказал, нахмурился и замолчал.

Николай покосился на отца. Он таким его еще не видел. Постоянно смотрит в сторону мазарок, а теперь еще эти разговоры про людские души. Странно как-то…

Он снова задрал голову. Господи, хорошо-то как! Тишина такая, аж в ушах звенит и оттуда, с небес, на тебя смотрят звезды. Конца и края им нет! Они с отцом летом, бывало, усаживались на крыльцо и чуть ли не до утра просиживали. Разговаривали мало. Да и к чему эти разговоры, когда и так понимали друг друга без слов.

Даже зимой, когда Николай добирался сюда, ночью выходил во двор. Прислонится к крыльцу. Закурит, а сам слушает деревню, занесенную чуть ли не по крышам. Где-то забрешет собака и тут же умолкнет. А вдалеке заскрипели шаги. Кто-то торопился домой. Лунный свет освещает уснувшую деревню, лишь кое-где в окнах мерцали огоньки, а ему казалось, будто он попал в «Вечера на хуторе близ Диканьки». Сейчас появится кузнец Вакула и спросит, с какой целью пришел в мой дом? И Николай невольно оглядывался, словно и правда сейчас он появится. И простаивал подолгу, пока не замерзал. И всякий раз посматривал на небо, где повисла луна, словно зацепилась за звезды, а они далекие, не то что в летнее время. Постоит, покурит и торопится домой. Сбросит старый полушубок, скинет валенки и быстрее под ватное одеяло. Укутается и притихнет. Тепло, хорошо! И не замечал, как засыпал…

Они продолжали сидеть на крыльце. Деревня уснула. Редкие окна подслеповато щурились в ночную тьму. Еще реже скрипела чья-либо дверь и доносился натужный кашель. Это хозяин вышел покурить, а может, ему просто не спалось, и он вышел на улицу, уселся на крыльцо или скамейку возле двора и долго будет сидеть, слушать звенящую тишину и думать. О чем думать? Да обо всем и о жизни – тоже…

– Батя, айда спать, – зевнул Николай. – Завтра буду перестилать полы в задней избе. До вечера проканителюсь – это в лучшем случае, а то и два-три дня затрачу на них. Ты же забастовал. Не хочешь помогать мне.

– Отстань со своими полами, – разворчался отец. – Я же сказал, что на мой век хватит, а там…

Он не договорил и махнул рукой.

– Не ерунди, батя, – сказал Николай и поднялся, позевывая. – Рано еще себя списываешь. Я уже с Иваном Губиным сговорился. С утра доски завезет. Пораньше поднимусь и начну вскрывать полы. А ты не путайся под ногами. Сиди и смотри.

Он поднялся. Потянулся. Громко зевнул и скрылся в избе.

Отец заворчал, и тоже поднялся и направился вслед за ним.

Утром, едва солнце поднялось над лесом, Николай принялся за работу. Освободил заднюю избу и большим гвоздодером принялся выдирать гвозди и вытаскивать старые доски к сараю.

– Ты куда, куда бросаешь? – разворчался отец и стал тыкать пальцем. – Там складывай. Нечего двор захламлять. Потом на дрова испилим. Зимой все пригодится. И гвозди старые в баночку складывай. В хозяйстве пригодятся. А то привыкли разбрасывать. На вас не напасешься.

Николай слушал отца и исподтишка улыбался.

– Ты бы супчик какой сварганил, – появляясь с доской, сказал он. – Нечего у меня над душой стоять. Сам знаю, что делать.

– За тобой пригляд нужен, а то всю избу разворотишь, – проворчал отец. – Привыкли ломать. А кто налаживать будет?

Но все же отправился в садик, где стояла летняя печка, и загремел чугунками.

Вскоре подъехал Иван. Доски привез. А потом решил помочь. И они принялись разбирать полы, потом взялись за подпол. Выбрали землю, что крысы источили. Подровняли стенки. В крысиные норы яд положили. Перекурили, осматривая небольшую заднюю избу, а потом принялись за новые полы. Вдвоем-то быстрее и веселее. Правда, над душой стоял отец. Все не так, все не по его делали. И принимался тыкать пальцем, а то и матюгнется, если не прислушивались к его словам. Иван хмурился, не понимая, что Николаю весело от ворчания старика. Осталось всего ничего доделать, когда Николай поднялся. Разогнулся. Закряхтел, держась за поясницу, и вышел на крыльцо. Следом появился Иван, вытирая вспотевший лоб. И уселся на крыльце рядом с ним.

– Быстро управились, – мотнул головой он. – Я думал, проканителимся.

– Здесь стелить всего ничего, да еще доски широкие – стели да стели, – отмахнулся Николай и крикнул старику, который возился возле летней печки: – Батя, кормить будешь? Не полы, а загляденье получилось. Еще чуток осталось доделать и все на этом.

– Крапивой бы вас накормить, – заворчал отец. – Стащить штаны и всыпать по первое число, неслухи. Половину избы разворотили. Даже не зайти. В сараюшке спать придется. Мастеры-ломастеры! Я еще посмотрю, что натворили там, а то и правда отлуплю.

Сказал и закондылял в избу. Долго стоял на пороге. Ворчал. Что-то бормотал под нос. Ногой притопнул, проверяя на прочность. Закряхтел, опускаясь на колени, и принялся водить заскорузлой ладонью по плотно пригнанным доскам. Потом вышел. Кустистые брови нахмурены. Взгляд в землю. Молчком подошел к печке. Из чугунка налил суп и поставил на стол, где уже был нарезанный хлеб, пара огурцов и луковица, несколько мягких соленых помидор, к боку одного прилип листок смородины. Брякнул ложками.

– Ладно, идите покушайте, – буркнул он, а по глазам Николай заметил, что отец остался доволен их работой. Теперь не будут ноги мерзнуть, не станет выдувать тепло.

– Айда, Вань, супчик похлебаем, – толкнул в бок Николай. – Я бы и рюмашку налил, но ты за рулем. Лучше завтра загляни. Посидим, полы обмоем. Ну и что, что не пью? Рюмашку пропущу ради такого случая. И рядом с вами посижу. Чай пошвыркаю. Айда, а то тебе уж давно ехать пора, а ты у нас застрял. Главную работу сделали. А мелочевку я добью. Не боись. Айда…

И они направились в садик, где возле стола ждал отец.

…Иван уехал. А Николай до вечера провозился в задней избе под ворчание отца, который стоял в дверях и наблюдал за каждым его движением, то и дело тыча, что он неправильно делает, что раньше были мастера, а сейчас одно название. И бубнил, и бубнил над ухом. Другой бы давно психанул и бросил работу, а Николай лишь посмеивался, радуясь, что батя стал оживать. Вон как ругается, да весь день топтался рядом с ним. А раньше приедешь, он с кровати не слезал. А то в окно смотрел на мазарки, словно туда собрался. Ничего, батя, еще рано тебе на мазарки. Я уж покоя не дам. Живи, пока живется…

Николай осмотрел полы. Хорошо получились – ни щелочки! Осталось по периметру замазать стены, покрасить полы и все на этом. Нет, не все. Еще много работы. Ничего, справимся. Он веником вымел мусор. Выбросил на улицу. Еще раз огляделся. Вроде все сделал, что было задумано на сегодня. Вышел на крыльцо и удивленно взглянул на вечерние сумерки.

Заскрипела калитка. Во двор зашел отец, увидел сына. Шаркая галошами, подошел и присел рядом с ним. На ступеньку поставил банку с молоком.

– Будешь молочко? – сказал отец. – К Верке Горбатовой ходил. Молоко взял для тебя. Ты же любишь. Попей. Баньку не топил. Воды нагрел и все. Завтра истопим. Я уж новый веничек собрал. Запашистый – страсть!

Николай взял банку. Долго пил из нее. Отдуваясь, поставил обратно и вытер белые усы.

– Вкусно, – сказал он, достал сигареты и закурил. – Устал. Ладно, Ванька помог, а то бы один заплюхался.

Он устало вздохнул и уставился на вечернюю деревню.

– Все сделал, сынок? – сказал отец. – Столько работы перелопатил. Меня уж спрашивали, кагда обмывать будем, а я отмахиваюсь. Рано еще. Работы непочатый край. Вот все переделаем, тогда уж посидим. По стопочке опрокинем, песни попоем. Что скажешь, сынок?

– Твоя правда, батя, – вздохнул Николай. – Вот закончу с задней избой, потом нужно баньку подправить. Ты будешь помогать, а то одному несподручно. Да сарайку нужно до ума довести. Вдвоем справимся, помощь не придется собирать?

Сказал и покосился на отца.

– Конечно, сами справимся, – зачастил отец. – Не впервой же нам. Сынок, загородку бы подправить. Соседские куры так и лезут к нам, весь садик истоптали. А еще бы дрова из лессу привезти. Я с машиной и лесником договорюсь. Что скажешь, сынок?

– Сделаем, конечно, – покосился на него Николай. – У нас работы непочатый край, а ты помирать собирался. Рано еще на мазарки-то. Глянь, какая красотища!

Николай задрал голову и ткнул пальцем в иссиня-черное небо, сплошь усеянное мириадами звезд.

– Это души людские, – сказал отец. – И наша мамка там. Смотрит сверху и радуется за нас, что вот так сидим вдвоем на крылечке и разговариваем.

Он замолчал, глядя в темные небеса, сплошь усеянные звездами.

И они сидели рядышком на крыльце. Две фигурки, освещаемые лунным светом. Деревня давно уж спала, а отец и сын смотрели на звезды, что перемигивались в вышине, и думали. О чем? Конечно о жизни! О чем же еще можно было думать. О жизни, о ней – родимой…

А над деревней стояла звенящая тишина…