Было еще рано, когда на следующее утро Джианина вошла в кабинет мужа поздороваться. Ипполито уже несколько часов сидел за письменным столом, окруженный грудой толстых книг, из которых делал выписки, а на полях книг оставлял заметки. Он был так углублен в свое занятие, что заметил жену, когда она уже стояла перед ним. Улыбка скользнула по его серьезному лицу; он поднес ее руку к губам.

– Это вы, Джианина, – радостно сказал он, – и цветущая, как роза, после вчерашнего шумного дня.

Джианина придвинула скамейку к его креслу и села.

– После такого веселого, оживленного праздника разве можно проснуться иначе, как в хорошем настроении! – весело ответила она. – Единственное, о чем я жалею, это то, что вы, мой супруг, не присутствовали там.

– Я не люблю шумных празднеств, – заметил он, – и неохотно жертвую несколькими часами своего времени ради пустых удовольствий. Но я рад, если это доставляет удовольствие вам. Никакое серьезное дело не препятствует вам получать свежие впечатления в обществе молодежи.

Джианина положила щеку на его руку, покоившуюся на подлокотнике кресла.

– А почему вы, супруг мой, пренебрегаете свежими впечатлениями? – спросила она с ласковым упреком. – И насколько мне было бы веселее, если бы я знала, что ваши добрые глаза следят за мной, когда я веселюсь среди других, и ваше внимание было бы защитой, чтобы я не очень закружилась.

– Разве тебе нужна защита, моя хорошая, разумная жена? – возразил он. – Я бы не хотел, чтобы ты была иной, чем ты есть и была в течение девяти лет нашего счастливого брака. Я благословляю день, когда ты первый раз переступила порог моего дома.

– Да, мы были счастливы, Ипполито, – сказала Джианина точно самой себе.

– А разве теперь мы не счастливы? – с улыбкой спросил маркиз. – В дни бурной молодости мы мечтаем, может быть, о другом счастье, чем то, которое жизнь дает большинству из нас. К нам, дорогая моя, судьба была милостива. Если она и отказала нам в детях, о чем я жалею больше из-за того, что вижу тебя печальной, то она избавила нас от горьких разочарований, лишивших многих счастья. Мы любим друг друга теперь иначе, чем когда я сватался за тебя, – иной, но лучшею любовью, чем в то беспокойное, полное страсти время. Наше чувство проникнуто осознанием того, что мы останемся самыми верными друзьями, пока смерть не разлучит нас.

Маркиза утвердительно кивнула.

– Если бы я была уверена, что действительно стала тебе так необходима! – сказала она с грустью. – Великие мыслители и ученые, которыми ты окружаешь себя, всегда были для тебя более достойными друзьями, чем твоя незнающая жена. Они отняли тебя у меня, и часто я, как дитя, просящее награды, вымаливаю у тебя полчаса времени, которое ты так неохотно отнимаешь у них.

Маркиз почти с отеческою нежностью погладил ее волосы.

– Не сердись на них, милая жена. Они дают нашей душе больше, чем большинство тех, кого судьба ставит на нашей дороге, и они остаются нам верными, когда случайные приятели проявляют свою изменчивость. Великие не могут изменяться, как мысли и сердце живых людей.

– Я не сержусь на них, Ипполито. Они внушили твоему благородному уму чистые, возвышенные мысли, ставящие тебя так высоко над другими людьми, что мне кажется иногда, будто ты один стоишь на этой высоте. Я чувствовала, как будто предо мной вспыхивал луч света, когда ты своими словами объяснял мне что-то из тех высоких идей, которые великие люди старались дать человечеству. Но теперь… – Маркиза остановилась и взглянула на мужа, точно прося извинения.

– Но теперь ты негодуешь на них, – докончил тот, – потому что они лишают тебя моего общества более, чем ты желала бы?

– Да, Ипполито, – созналась она. – Назови это, если хочешь, ревностью к твоим собеседникам в часы занятий, но я желала бы быть больше с тобой вместе, чем в последние месяцы.

Ее прелестная головка склонилась на его плечо, рука ее протянулась к его руке; маркиз Ипполито немного смущенно взглянул на жену.

– Дорогая, я сознаю свою вину. Последнее время я слишком много оставлял тебя одну. Но тебе придется потерпеть еще немного, пока я не освобожусь от занятий. Марсилио Фичино нужна моя помощь для его нового труда об учении Платона о бессмертии; я не могу обмануть его, так как обещал ему быть верным помощником в его работе. Поэтому я особенно радуюсь возвращению Федерико и надеюсь, что он, такой умный и всегда неугомонный, будет развлекать тебя в часы одиночества.

– Ты, значит, решил надолго оставить его здесь? – спросила маркиза слегка дрогнувшим голосом.

– Да, милая. Он останется при дворе Лоренцо, который после женитьбы освободит болезненного Пьетро от трудных обязанностей главы семьи и республики. Вот почему Лоренцо желает увеличить свою свиту. И мне мой брат тоже будет помощником, так как я думаю передать ему управление нашими имениями, владельцем которых он по воле Божией со временем станет… Но вот и он… Точно солнечный луч в нашем часто мрачном доме.

Джианина встала, краснея. Она не знала, почему ей сделалось неприятно, что молодой родственник будет свидетелем ее нежных отношений к мужу, но в открытую дверь Федерико уже заметил ее. Спокойно, с улыбающимся, по обыкновению, лицом, он приблизился.

– Я врываюсь непрошеным гостем в святилище Ипполито, – начал он шутя. – Чего вы испугались, прекрасная невестка[18]? Я только пришел спросить, не дадите ли вы или брат мне приказаний перед отъездом в город, где меня ждут Джулиано Медичи и Франческо Пацци.

– Твои прежние товарищи, Федерико, завладели тобой, а ты охотно подчиняешься, что вполне естественно, – сказал ученый мягким тоном. – Но подумай и о том, чтобы у тебя оставалось время для Джианины, когда ты будешь нужен ей, а мне некогда будет сопровождать ее.

– Как вы можете сомневаться, Ипполито, что у меня не найдется времени для нее? – с жаром возразил юноша. – Я весь к услугам донны Джианины, и она знает, с какой радостью я повинуюсь ей.

– Нет-нет, – горячо возразила Джианина. – Вы не должны ради меня жертвовать удовольствиями, которые вам хотят доставить ваши друзья. Я, если захочу общества, могу видеть Валерию Пацци и дочерей Пьетро. Да и муж мой здесь…

– Нет, Джианина, – заметил Ипполито, – молодые друзья Федерико охотнее подождут, чем мои старые, которыми вы сегодня в первый раз оказались недовольны. А мой брат, конечно, всегда предпочтет ваше общество товарищам, куда бы они его ни зазывали.

– В таком случае, если вы, Ипполито, одобрите, сегодня после обеда я поеду с донной Джианиной кататься верхом, – сказал Федерико. – Час назначьте сами.

– Я жду Валерию, – ответила Джианина. – Вам будет неприятно, если она поедет с нами?

– Нисколько, – со смехом возразил юноша, – если только вы не будете настаивать, чтобы я сейчас же, во время прогулки, просил ее руки.

– Джианина выболтала-таки, что мы решили для твоего счастья! – заметил Ипполито. – Мы надеемся, что девушка понравится тебе.

– И уже нравится, конечно, – подтвердил Федерико. – Но позвольте мне еще немного насладиться золотыми днями свободы!

– О том же просит всегда и Валерия, когда я заговариваю с ней об этом, – сказала Джианина. – Смотрите, как бы это странное совпадение не стало роковым для вас.

– Валерия вдвое достойнее поклонения, если она того же мнения, – воскликнул Федерико, – и с сегодняшнего дня я не буду бояться встреч с ней.

– Ты так боишься, что на тебя преждевременно наденут брачное ярмо? – пошутил маркиз. – Посмотри на нас, как оно легко и приятно!

– За это вашу жену и зовут Джианиной Счастливой, – возразил Федерико, – и если я решусь избрать Валерию Пацци, то только потому, что ее воспитала моя приемная мать.

Он почтительно поцеловал руку маркизы, поклонился Ипполито и исчез так же быстро, как и вошел.

Джианина тоже удалилась, так как знала, что мужу нужно продолжать прерванную работу.

Маркиз услышал издали веселый смех брата: Федерико, проезжая мимо окна Джианины, что-то крикнул ей, и на серьезном лице Ипполито появилась улыбка. Как счастлив он, что рядом с ним эти два любимых существа! Казалось, что отныне каждое движение его души будет обращаться в немую благодарственную молитву к Богу, который дал ему такое мирное блаженство.

* * *

После обеда в назначенный час Федерико явился, чтобы сопровождать верхом Джианину с Валерией.

– Вы пригласили кататься вашу прелестную подругу, – сказал он маркизе, когда Валерия села на лошадь. – Надеюсь, вы не рассердитесь, если Франческо Пацци и Ферранте Саграмора встретят нас за городом? Я не мог отказать им, когда мы виделись сегодня.

Джианина была неприятно поражена.

– О Федерико, к чему вводить неаполитанца в наше общество? – сказала она. – Вы знаете, что мне не нравится, когда он приближается к Валерии.

– Но помешать этому вы не можете, если он имеет серьезное желание, – беззаботно ответил Федерико. – Кроме того, я не могу ничего сказать против него. Несмотря на свою сдержанность, он приятный товарищ и в фехтовании превзойдет нас всех.

– Но эти достоинства не имеют никакого значения, если он намеревается сделать предложение Валерии. Говорят, он очень беден.

– Зато она богата, – весело ответил Федерико. – А теперь позвольте вас посадить на седло, иначе Валерия заинтересуется, о чем мы так долго беседуем.

Джианина хотела сердито отвернуться от него, но это ей не удалось. Легко, как ребенка, Федерико поднял ее на седло и взглянул на нее умоляющими глазами.

– Не сердитесь, Джианина, – просил он, вставляя ее маленькую ножку в стремя. – Ипполито огорчится, если мы не будем друзьями.

– Идите, дерзкий! Но в другой раз не рассчитывайте на мою снисходительность. Я приложу сегодня все старания, чтобы добросовестно исполнить обязанность строгой гувернантки для Валерии.

Федерико поспешил к своей лошади, радуясь, что удалось избавиться от необходимости быть все время с Валерией. К чему сейчас надевать оковы Гименея, сейчас, когда жизнь так улыбается? Пускай Ферранте Саграмора, так скоро превратившийся из врага в друга, ухаживает за дочерью Якопо Пацци. Сам же Федерико всегда успеет сделать ей предложение первым, если заметит, что она отдает ему предпочтение, однако он будет только рад, если не успеет.

– Валерия, – говорила между тем маркиза Джианина Скандиано подруге, – Федерико сейчас огорошил меня известием, что пригласил кататься с нами твоего вчерашнего рыцаря, который так открыто ухаживал за тобой на турнире. Я надеюсь, ты не будешь поощрять этого неаполитанца к дальнейшему знакомству и сумеешь указать ему его место, если он слишком много позволит себе.

Федерико догнал собеседниц прежде, чем Валерия успела дать ответ, с которым испытывала затруднение.

– Джианина жалуется вам на меня? Это подсказывает мне моя неспокойная совесть! – воскликнул он. – Заступитесь за меня, Валерия, и согласитесь, что я не мог отказать в просьбе синьору Ферранте, желавшему сопровождать нас. Когда же флорентийский рыцарь отказывал в гостеприимстве заезжему рыцарю?

Валерия между тем овладела собой.

– Вы хорошо поступили, Федерико, еще раз поразив своим великодушием вашего вчерашнего противника, – ответила она. – Джианина, наверное, того же мнения, но боится своей похвалой сделать из вас зазнайку.

– Моя невестка, к сожалению, слишком хорошо знает меня и мои недостатки, – со смехом заметил юноша. – С ее стороны весьма благоразумно не взращивать новых недостатков или не усиливать тех, которые есть. С сегодняшнего дня, Валерия, я надеюсь найти в вас защитницу, если наделаю глупостей и мне будет угрожать гнев Джианины.

– Кажется, вы не очень боитесь ее гнева, – сказала Валерия. – К тому же ее доброе сердце неспособно на него. Она всегда вас баловала… Не думайте, что я забыла это.

– Баловала? Вероятно, потому, что она заступалась за меня, когда вы нападали? Помните, как вы раз облепили мои локоны репейниками за то, что я не хотел больше играть с вами?

– Нет, – ответила Валерия, смеясь, – я так часто мучила вас, что этот случай забыла…

– Сначала вы вылили стакан воды на рисунок, который я приготовил Джианине для вышивания покрова в церковь.

– Ах да, теперь я вспоминаю.

– А после, когда я в отчаянии готов был заплакать, вы начали насмехаться, что я обожаю братнину жену и всю жизнь буду пришит к шлейфу Джианины.

– Какая я была гадкая и дерзкая! – созналась Валерия. – Понятно, почему вы не захотели больше играть с капризной девчонкой!

– Тогда это не казалось вам понятным. В то время как я старался спасти работу от окончательной гибели, вы подкрались к моему креслу и разукрасили мою голову репейниками.

– Я думаю, вы нескоро заметили бы это, если бы не вступилась Джианина. Тогда, в первый и единственный раз в жизни, она бранила меня. После этого я сердито стояла в стороне и смотрела, как Джианина осторожно освобождала вашу голову от репейников и расчесывала ваши кудри. Ни к кому, кажется, я не чувствовала такой ревности, как к вам, ведь Джианина уже тогда была для меня самым дорогим существом после отца.

Лукавое выражение скользнуло по лицу Федерико.

– И она останется самой дорогой? Никто не может потеснить ее в вашем сердце?

Валерия пришпорила коня, так что он сделал скачок в сторону.

– Кто может потеснить ее, милую, дорогую? – спросила она.

– О, у молодой девушки этого никогда не угадаешь, – заметил Федерико, поддразнивая Валерию. – Например, красивый черноглазый рыцарь, который получает обруч с ее волос, танцует только с ней одной и употребляет все силы, чтобы увидеть ее сегодня.

Джианина, ставшая безмолвной свидетельницей их разговора, обратилась к нему:

– Как нехорошо, Федерико, дразнить девушку этим глупым ухаживанием! – ласково заметила она.

– Валерия знает, что я говорю без злого умысла, – возразил юноша. – Мне просто вспомнился момент вчерашнего праздника, когда я увидел вдали вашего двоюродного брата Франческо с синьором Ферранте. Джулиано тоже с ними. Как хорошо!

На повороте улицы названные молодые люди встретились с Федерико и его спутницами.

Под внимательным взглядом Джианины Валерия чувствовала, что должна притвориться, будто считает ухаживания «красивого черноглазого рыцаря» глупыми, и сдержанно поклониться Ферранте Саграмора, а это было ей совсем не по сердцу. Однако Федерико улыбался ей так плутовски! Как печально, если друзья только портят жизнь! Волей-неволей девушка должна была решиться занять место между Джулиано и Франческо, тогда как Ферранте приблизился к маркизе.

Джулиано Медичи был с детства дружен с двоюродным братом Валерии, и они, как прежде, делили игры и учение. То же было и теперь со всеми занятиями и рыцарскими упражнениями, наполнявшими дни благородных юношей.

Друзья оживленно говорили некоторое время с Валерией, но или из-за того, что она рассеянно отвечала им, или из-за того, что они предпочли собственные забавы, юноши оставили ее. Как только они выехали в поле, эти двое друзей начали скакать наперегонки. Сначала к ним присоединились Федерико и Ферранте, пока последний не нашел возможности приблизиться к Валерии, воспользовавшись тем, что общее внимание отвлеклось от него. Они могли говорить только о самых незначительных предметах, но были счастливы, находясь вблизи, и благодарили судьбу, доставившую им возможность после мимолетной встречи в церкви вторично видеться в тот же день. Федерико также отстал от юных товарищей и поехал рядом с маркизой.

– Как хорошо было бы, если бы Ипполито сопровождал нас иногда! – сказал он, окидывая взглядом веселый пейзаж. – Запертый в четырех стенах среди своих пыльных книг, он и не подозревает, как прекрасен Божий мир.

Джианина вздохнула.

– В прежние годы я часто пробовала отвлечь его от занятий, выманить из кабинета на чистый воздух, но всегда напрасно. Муж с такой неохотой расстается со своими работами! Да он и не любит ездить верхом с тех пор, как однажды упал вместе с лошадью.

– Мне очень досадно, что брат произвел на меня не такое благоприятное впечатление, какого я ожидал. Он представлялся мне все таким же сильным, цветущим мужчиной, каким я оставил его шесть лет назад. Он постарел, сильно постарел, и имеет утомленный вид, чего прежде не было.

– Я тоже нахожу, что он изменился, но, живя вместе, труднее заметить перемену, чем вам, давно не видевшему его. Это – последствия его занятий наукой, а я бессильна противодействовать этому.

– А вас не тревожит это, Джианина? Честно говоря, если состояние брата еще немного ухудшится, это внушит мне серьезные опасения.

– Может быть, вам лучше моего удастся убедить его опять наслаждаться всеми радостями жизни, – ответила Джианина. – Он никого так не любит, как вас.

– Меня? Он любит меня больше, чем свою обожаемую красавицу-жену? – спросил Федерико. – Нет, Джианина, не отдавайте мне первенства. Вас всегда должны любить больше, особенно ваш муж.

Она не понимала, почему ее, привыкшую к поклонению, смутило его открыто высказанное восхищение, однако она ответила спокойным тоном:

– Я убеждена, что Ипполито любит и уважает меня, как подобает мужу, довольному своей женой, но даже самое глубокое чувство может измениться в мужчине со временем. Привычкой становится то, что мы называли когда-то счастьем. А после нескольких лет такого счастья в душе мужа просыпается желание посвятить лучшие силы жизни более высокой и достойной цели, обеспечивающей ему вечную память и благодарность будущих поколений.

– Разве истинная любовь может измениться, Джианина? Счастье долгого супружества может дать сердцу внутреннее спокойствие, заставляющее нас забывать страстные волнения, с которыми мы ждем исполнения наших желаний. Но не может стать привычкой то, что украшает и одухотворяет нашу жизнь! Не надоедает же нашим взорам красота природы, сколько бы мы ею ни любовались. Так неужели наше сердце может привыкнуть к высшему земному счастью и охладеть к предмету, который ежедневно, ежечасно имеет новую прелесть?

Лицо маркизы сделалось грустным.

– Должно быть, вы много думали об этих чувствах, – сказала она, – но с годами вы приобретете опыт. Теперь вы черпаете из чистого источника первой молодости, готовой весь мир забыть ради любви одного существа. Хорошо же вам, если вы еще способны поддаваться таким приятным увлечениям!

– А вы, Джианина, не удаляющаяся от жизни подобно брату, вы не разделяете моего мнения?

– Я на семь лет старше вас, Федерико, и не могу смотреть на жизнь как вы, так мало знающий ее.

– О, не думайте, что я тот же неопытный мальчик, которого вы когда-то отослали от себя! Многие безумные мечты разбились, пока я жил в далеких краях, при чужих дворах.

– И все-таки вы сохранили веру в светлое и вечное счастье? Веру в человеческую добродетель и ее высшее предназначение?.. Значит, среди соблазнов, в которых для вас, как и для всякого другого, не было недостатка, вы сохранили детскую невинность? Я должна признаться, она вам очень идет, несмотря на то что нравственно и физически вы возмужали.

– Покидая родину, я унес в сердце талисман, который оберегал меня от соблазнов, – сказал Федерико серьезнее, чем прежде. – Это было воспоминание о вашем доме, в котором я провел счастливые дни детства. Это было воспоминание о любви Ипполито, на которого я смотрю с уважением и восторгом. И наконец, моим талисманом был ваш образ, Джианина. Вы навсегда останетесь для меня лучшей женщиной из всех, которых я знал. Среди окружавших меня соблазнов я вспоминал о вас обоих и о дорогой родине и чувствовал, что только тогда смогу ступить на родную землю, не омрачив чужого счастья, когда буду в состоянии открыто смотреть вам в глаза, выдержать ваш допрос.

Юноша по-прежнему ехал рядом с Джианиной. Рука его протянулась к ней, и она подала ему свою, которую тот крепко, долго сжимал в своей руке.

– Всякий позавидует мне и Ипполито, что у нас такой почтительный сын! – воскликнула маркиза, смеясь.

Федерико наклонился к руке, которую все еще держал в своей.

– Позвольте отныне быть вашим братом, а не сыном, как я уже просил вчера, – с чувством произнес он. – И верьте, что мое уважение не уменьшится, если вы отведете мне это место. Не требуйте, чтобы я смотрел на вас как на мать и разрешите мне быть после Ипполито вашим лучшим другом.

* * *

На некотором расстоянии сзади следовали за ними Ферранте Саграмора и дочь Якопо Пацци.

– Ответите ли вы мне на один вопрос, прекрасная синьорина? – спросил граф, убедившись, что едущая впереди пара не обращает на них внимания и что Джулиано с Франческо тоже не могут ничего услышать.

Валерия вопросительно взглянула на собеседника.

– Встретив сегодня товарищей по турниру, – продолжал Ферранте, – я подумал о вас и юноше, рыцарски уступившем мне вчера приз. Правда ли, что его родственники и ваши предназначили вас друг другу, и известно ли вам это намерение?

– Это желание Джианины Скандиано, придумавшей весь план, – ответила Валерия. – Мой отец тоже ничего не имеет против этого.

– Ваш отец и маркиза! Однако вы не сказали, что же сами думаете об этом. Дали вы согласие на этот брак? Удается Федерико Скандиано покорить вас?

– Я давно дружна с ним и люблю его, как брата, не больше, – тихо ответила Валерия со страхом, что сейчас последует объяснение. – Отец не станет принуждать меня, если и не полюблю его.

– Синьор Федерико красив, умен, образован, – заметил Ферранте. – И зачем же медлить с проверкой, устоит ли ваше сердце перед его достоинствами? Кроме того, он наследник громадного состояния, как мне говорили его друзья.

– Неужели вы думаете, что последнее имеет для меня какое-либо значение? – спросила Валерия с упреком. – Если бы я любила его, мне было бы все равно, богат он или беден. Я более благодарила бы судьбу, если бы могла украсить его жизнь богатствами, которых у меня больше, чем у многих других.

«Пусть Ферранте не думает, что он для меня менее достойный жених потому, что беден», – мелькнуло в ее голове. И боязнь признаться, что он стеснен в денежных средствах, не должна смыкать ему уста. Ферранте ведь ничего не ответил. Она слышала только, как порывисто и тяжело он вздохнул.

Джулиано и Франческо с шумом и смехом подскакали к ним и поехали рядом. Ферранте с обычным спокойствием и сдержанностью отвечал на их шутки. Валерия тоже пробовала вмешаться в разговор, но мысли ее были далеко. Часто ее глаза украдкой смотрели на серьезное лицо неаполитанца. Неужели он все еще сомневается, что она любит его, когда она, стыдно признать, предоставила ему так неприлично много доказательств? Если же Ферранте чувствует, что тоже любит ее, тогда отчего же он избегает сказать решительное слово, которое уничтожит между ними всякие преграды, соединит их навеки?