Дом семьи Медичи, история которой так неразрывно связана с историей Флоренции, в середине пятнадцатого века еще не был окружен ореолом славного и блестящего прошлого. Представители семьи Медичи не принадлежали к старинным родам Флоренции, как, например, в Милане – Висконти, в Ферраре – д'Эсте, в Римини – Малатеста, в Фаэнце – Манфреди и т. д. И все же именно Медичи с согласия других благородных родов встали во главе Флорентийской республики. Именно представители рода Медичи с завидной регулярностью занимали высший пост в этом государстве.

Медичи в конце двенадцатого века переселились в город из холмистой долины, лежащей на севере от Флоренции, и занимались ткачеством, изготавливая шерстяные материи, что принесло им большие доходы. Удачные финансовые вложения увеличили богатство дома, глава которого ловко воспользовался деньгами, чтобы приобрести народное расположение.

Первый Медичи, имевший влияние на государственные дела, был Джованни, сын Аверардо, названный ди Биччи, избранный в 1421 году на должность гонфалоньера[6], на которой он с умом и с честью исполнял свой долг. Через год Джованни был возведен папой Мартином V в графы Монтеверде. Это была первая ступень, которую прошли Медичи, поднимаясь на вершину, где им было уготовано одно из наиболее блестящих мест в истории.

Быстрое возвышение Флоренции немало способствовало этому. Столицу Тосканы[7] в то время справедливо можно было назвать главнейшим городом Италии. Сколько бурь, сколько войн выдержал этот город, живописно расположенный в долине реки Арно! Сколько выстрадал он от нашествия войск Радагайса[8], от готов и лангобардов[9]! Но сила и дух его граждан были настолько крепки, что после каждого поражения они вновь оправлялись и неустанно трудились над делом, которое только в пятнадцатом и шестнадцатом веках достигло цели, той бессмертной славы, еще и теперь окружающей блестящим ореолом царицу городов.

Пьетро Медичи, сын Козимо Старшего, застал расцвет искусств, науки, торговли, ремесел, когда в 1464 году стал во главе республики. Из двух сыновей Пьетро, рожденных от брака с Лукрецией Торнабуони, Джулиано отличался внешними качествами, тогда как ум и проницательность достались на долю Лоренцо. Еще в ранней молодости он проявлял железное упорство в достижении целей, замечательную осторожность, с которой избегал случайных преград, и несвойственную его летам способность подчинять благоразумию собственные желания.

Была весна 1468 года. Защищенный шелковыми одеялами от сырого вечернего воздуха, больной подагрой Пьетро Медичи сидел в удобном кресле с письмом в руках. Он внимательно читал, когда в комнату вошел его сын Лоренцо. Юноша с почтительным поклоном приблизился к отцу и остановился недалеко от его кресла, ожидая, чтобы тот заговорил первым.

– Я позвал тебя, Лоренцо, – начал Пьетро после некоторого колебания, – чтобы передать тебе содержание письма, которое привез мне сегодня посол от твоей матери из Рима. Ты помнишь, конечно, что заставило донну Лукрецию ехать в дом твоего дяди?

Серьезное лицо девятнадцатилетнего юноши покрылось легким румянцем.

– Помню, – тихо произнес он.

Отцу, по-видимому, не понравился его сдержанный ответ.

– Твоя мать и я, – продолжал он, возвысив голос, – находим, что тебе пора вступить в достойный и выгодный для тебя и всего нашего дома брак. Донна Лукреция предприняла это тяжелое и опасное путешествие, чтобы сделать предложение невесте, которая, по мнению дяди, самая подходящая из всех римских девиц. Это Кларисса Орсини, дочь Якопо, владетеля Монтеротондо[10], замечательно красивая и обладающая всеми достоинствами девушка. Согласен ли ты на брак с избранною твоими родителями невестой?

– Вы приказали, отец, и я повинуюсь вам и матери, как повелевает мой сыновний долг, – по-прежнему невозмутимо ответил Лоренцо.

– Ты уже видел, правда мельком, эту девушку, когда в прошлом году я посылал тебя в Неаполь приветствовать от моего имени короля. Недавно еще ты говорил, что она тебе понравилась.

– Я не отрицаю, Кларисса Орсини показалась мне красивой, хорошо воспитанной девушкой, способной осчастливить того, чьею женой она будет.

Пьетро недовольно покачал головой.

– Тем не менее известие, что наше предложение принято ее родителями, тебя не обрадовало? – заметил он.

– Простите, отец, – заговорил немного живее Лоренцо, – я проникнут благодарностью к вам и донне Лукреции за ваши заботы о моем счастье, но меня смущает мысль: не может ли родство нашего дома с иноземным родом вызвать недовольство в наших согражданах? Не могут ли нас упрекнуть в том, что мы слишком высоко стремимся, желая породниться с одной из первых римских фамилий?

– Предоставь это мне. Мы достаточно прочно стоим, чтобы не бояться в подобных делах суждений наших граждан. Родство с домом Орсини доставит нам выгоды, которые перевешивают завистливое раздражение некоторых недовольных. Члены этого семейства пользуются расположением святейшего отца; тебе известно, что два дяди Клариссы возведены в кардинальское достоинство. Богатство Орсини велико и, без сомнения, еще увеличится. Родные невесты польщены твоим предложением. Ты имеешь полное основание радоваться выбору твоих родителей.

Лоренцо молчал; отец не обращал на него внимания; он еще раз пробежал письмо жены.

– Мать, как мне кажется, очарована твоею невестой, – прибавил он, улыбаясь, – но, при всем своем расположении, она не забывает своих дочерей. Она с материнскою гордостью пишет, что Клариссу, при всей ее привлекательности, нельзя сравнивать с твоими сестрами и даже Лукреция Донати, ваша подруга детства, красивее ее.

В первый раз с тех пор, как Лоренцо вошел в комнату, лицо его оживилось.

– Это верно, – сорвалось с его языка.

Отец бросил на него пронизывающий взгляд.

– Я завтра буду отвечать твоей матери, – произнес он с ударением. – Я напишу ей, что ты благодаришь ее за заботы и попечения о тебе, и поручу ей покончить дело с синьором Якопо Орсини и его братьями. Я сообщу также родителям твоей невесты, что ты приедешь в Рим, если они пожелают познакомиться с будущим зятем.

Лоренцо поцеловал руку отца.

– Пишите, что вам угодно, – сказал он, – и передайте донне Лукреции мою благодарность и приветствия.

Разговор кончился. Молодой человек вышел из комнаты отца, медленно спустился с лестницы в залу и оттуда направился в сад. Выражение лица его было еще мрачнее, и губы сжимались, точно от внутренней боли, когда он задумчиво шел под тенистыми деревьями, тянувшимися аллеями до конца сада.

Высокий забор отделял владения Медичи от соседних, но эта преграда никогда не мешала детям Пьетро видеться с товарищами игр, дочерьми Донати. В одном месте забор немного сломался, и там дети часто перелезали друг к другу, пока не миновало время игр и пока Лукреция и Лоренцо не поняли, что из детской дружбы прошлых счастливых дней возникло новое чувство, первая чистая любовь, упоительная и вместе с тем безнадежная.

В планы Пьетро Медичи не входило родниться с древним, знаменитым, но обедневшим родом Донати. Давно, во времена борьбы гвельфов и гибеллинов[11], блеск этого дома затмевал всех современников, но практичный Пьетро искал для своего сына и наследника более выгодной партии, чем Донати, а к сердечным склонностям Лоренцо относился весьма пренебрежительно. И вот чудесный сон, в котором жили влюбленные, кончился! Он жених другой, которую едва знал и к которой чувствовал лишь враждебность, так как она разлучала его с любимой девушкой.

* * *

Быстрые легкие шаги раздались по ту сторону забора. Юноша вздрогнул, ведь именно в этот час она обещала прийти в сад, где влюбленные привыкли ежедневно видеться.

– Лоренцо!

– Лукреция!

Руки их встретились, и, весело улыбаясь, без всякого сопротивления, девушка позволила перенести себя через сломанный забор.

– Я давно жду тебя, – сказала Лукреция, заглядывая в лицо Лоренцо.

Он опустил глаза.

– Отец потребовал меня к себе, – ответил он, – для важного сообщения.

– Какого сообщения? – спросила она, так как Лоренцо замолчал. – Оно огорчило тебя? Я еще никогда не видела тебя таким, как сегодня.

Он только теперь решился взглянуть в ее ясные голубые глаза, молящий взгляд которых, он знал, как всегда, заставит его покориться, и произнес, наконец, глухим голосом:

– Да, я огорчен, Лукреция. О, если бы я мог сказать тебе, почему!

– Неужели ты не можешь довериться мне, милый? Разве я не делила с тобой радость и горе, не сочувствовала тебе с тех пор, как мы детьми играли на этом самом месте? Неужели ты не скажешь мне, что волнует тебя теперь, когда я знаю, что ты любишь меня? Тем более что я тоже призналась, что ни о чем больше не могу думать, как о тебе…

Лоренцо от волнения не мог успокоить дыхание. Руки юноши невольно протянулись к возлюбленной, но он опустил их и отвернулся.

– Потому-то, что я люблю тебя больше жизни, Лукреция, и не могу сказать тебе, чем грозил мне сегодня отец.

Лукреция простояла несколько минут, внимательно глядя на него, но затем по ее лицу как будто скользнула мучительная догадка.

– Лоренцо, правда ли, что мне сказала Валерия Пацци? Твои родители хотят женить тебя на римлянке и для этого твоя мать поехала к дяде?

– Да, Лукреция. Представь себе мое отчаяние, мои страдания!

Двое влюбленных долго молчали. Руки их разъединились, как сами они решили навсегда расстаться с сегодняшнего дня. Лукреция знала, что она не может потребовать от Лоренцо, чтобы он ради нее воспротивился воле родителей. Обычаи страны, так же как и эпохи, предписывали, чтобы родители выбирали для детей то, что им хорошо и подходяще, а дети крайне редко противились родительским приказаниям.

– На ком ты должен жениться? – глухим голосом спросила наконец Лукреция.

– Невеста, которую мне выбрали родители, происходит из рода Орсини. Ее зовут Кларисса.

Молодая девушка приблизилась к возлюбленному и робко положила голову на его плечо.

– Я знала, Лоренцо, что не могу надеяться занять когда-нибудь то место, которое твои родители отдают более достойной претендентке, чем я. Твой дом от родства с моим домом не получит ни выгоды, ни блеска, ни славы. Я всегда знала это, и все равно мне больно. Но еще больнее предчувствовать, что твое сердце отвернется от меня, будет принадлежать другой.

– Я никогда не полюблю ее! – с жаром воскликнул юноша. – Нет, даже больше. Мне кажется, я уже ненавижу ее!

– Ты видел ее? Знаком с ней?

– Я видел ее один раз, когда она возвращалась с родными из церкви. Даже моя мать должна была признаться, что эта девица уступает тебе во всем: и в красоте, и в умении вести беседу.

– Значит, теперь ты поедешь в Рим представляться ей и новым родственникам?

– Никогда! Они могут привезти сюда Клариссу, если ей угодно меня видеть. Я же не имею никакого желания ехать к ней. И свадьбу я сумею отсрочить, насколько возможно… Хоть бы молния поразила меня прежде, чем я женюсь на ней!

– Лоренцо! Не говори так! – Милое, хорошенькое личико Лукреции побледнело при его резких словах. – Разве не грешно желать этого? Пусть мне суждено навеки потерять тебя и пусть мысль о тебе с этого часа будет считаться грехом, но я не перестану молить Бога, чтобы он сохранил и защитил твою дорогую жизнь, сделал ее славной и счастливой на благо тебе и тем, кем ты призван управлять!

В глазах Лоренцо блеснули слезы, когда он наклонился к Лукреции.

– Я не так добр, как ты, – прошептал он, – ты ангел, святая. Скажи мне, что ты согласна стойко выдержать борьбу, которую мне придется начать с родными, и я пойду против них, объявлю, что не расстанусь с тобой.

Лоренцо обнял девушку, целуя ее белокурые волосы. Она медленно высвободилась из его объятий.

– Нет, Лоренцо, – ласково, но в то же время твердо сказала она, – ты не можешь принести эту жертву ради бедной Лукреции. С меня достаточно того, что я некоторое время владела твоим сердцем, и что мне принадлежала твоя первая любовь. Я никогда не забуду этих блаженных дней. Но ссорить тебя с твоими родителями, которых я люблю и уважаю уже потому, что они произвели тебя на свет, ввели в этот мир… Неужели ты думаешь, что я способна поссорить тебя с ними? Я должна отступить перед неправым делом из боязни, как бы из-за этого греха наказание Господне не пало на твою голову, самую дорогую для меня на свете!

– Неужели в тебе так мало мужества, что ты не решаешься бороться за наше счастье? Неужели ты так легко готова уступить меня?

Лукреция закрыла лицо руками.

– У меня хватит мужества умереть за тебя, – ответила она, – но я не могу подбивать тебя на грех, а неповиновение родителям – это грех. У меня хватит мужества влачить жизнь без тебя, но я не буду связывать ее с твоей – тебе на беду!

Лоренцо опять страстно обнял девушку.

– Лукреция, расставаясь с тобой, я жертвую лучшею частью самого себя, теряю надежду на счастье! – прошептал он.

Грустно смотря на Лоренцо, Лукреция спросила:

– Ты не забудешь меня? Ты всегда будешь помнить, что я любила тебя больше жизни и собственного счастья?

– Забыть тебя? Никогда, пока я жив!

– А ты будешь добр к той, которую дают тебе в жены? – продолжала Лукреция. – Ты ведь не дашь ей почувствовать, что не любишь ее? Не заставишь горько тосковать по родине, когда она приедет в чужой край?

– Я исполню свой долг, – холодно произнес Лоренцо. – Большего я не могу обещать ни ей, ни тебе.

Лукреции удалось наконец освободиться из его объятий.

– Мы не должны так часто видеться, как прежде, – проговорила она через силу. – Ты больше не принадлежишь себе.

– Нет, нет, не приумножай нашего горя! – воскликнул Лоренцо. – Моей помолвки с Клариссой Орсини еще не было. Какая-нибудь случайность может прекратить переговоры, которые еще долго будут тянуться, а пока они не кончатся, я не хочу думать о том, что воля родителей разлучает меня с тобой.

– И мои родные не разрешат мне видеться с тобой, так как твои родители посчитали, что я тебя недостойна. Это оскорбление роду Донати, а мой отец так же гордится своим происхождением, как и твой.

– И вполне основательно. Род Донати был знаменит и уважаем еще тогда, когда о моем никто ничего не слышал.

– Но счастье отвернулось от семьи Донати, любовь моя, – напомнила Лукреция. – А роду Медичи оно сопутствует неизменно, поэтому лучше не связывать твою судьбу с моей.

– Ты достойна престола, Лукреция! – воскликнул Лоренцо, потрясенный ее смирением и кротостью. – И хоть раз, по крайней мере, я хочу сделать тебя королевой! Хоть раз хочу показать миру, кому принадлежит и всегда будет принадлежать мое сердце! Может быть, тогда мой отец смягчится и разрешит мне то, в чем до сих пор упорно отказывает.

– Меня сделать королевой? О, Лоренцо, как это может случиться?

– Королевой праздника, который я думаю устроить для сограждан. Только из твоей руки я хочу получить награду на турнире.

Луч радости осветил лицо девушки. Как заманчива была мысль украсить венком чело возлюбленного, вкусить последнюю минуту счастья перед тем, как расстаться навсегда!

По длинной аллее, ведущей ко дворцу, бегом приближался красивый семнадцатилетний мальчик – Джулиано, младший сын Пьетро Медичи, разыскивавший в саду брата.

– Куда ты пропал, Лоренцо?! – крикнул Джулиано издали. – Тебя ждут наши сестры, а также Гульельмо Пацци! Мы собираемся кататься в гондолах по Арно! Лукреция, пойдем с нами. Я сам повезу тебя.

При приближении постороннего влюбленные разошлись в разные стороны, а Джулиано, торопливо поцеловав руку Лукреции, спросил с любопытством:

– Отчего вы оба такие грустные?

Никто из влюбленных не ответил, а Джулиано, казалось, тут же забыл, о чем спрашивал.

– Идемте скорее к берегу, – прибавил он, – а то Гульельмо опять возьмет лучшую гондолу.

Лукреция колебалась.

– Доставь сестрам и мне удовольствие видеть тебя еще иногда среди нас, – тихо проговорил Лоренцо, между тем как Джулиано побежал догонять сестер и Гульельмо.

В тоне Лоренцо было нечто такое, что заставило Лукрецию уступить, и она невольно последовала за ним. Веселое общество, которому Джулиано сообщил о приходе брата и Лукреции, дожидалось их на берегу Арно. Обе дочери Пьетро были уже несколько лет замужем: одна, Бьянка, – за Гульельмо Пацци, вторая, Наннина, – за Бернардо Ручеллаи. К ним присоединилась молодая маркиза Джианина Скандиано с юной Валерией, которую маркиза старалась вовлечь в водоворот всевозможных развлечений.

Однако желание семнадцатилетнего Джулиано быть кавалером Лукреции, в которую он тоже был полудетски влюблен, не исполнилось. Вместо маленьких гондол, наподобие венецианских, его зять[12] Гульельмо приготовил большую лодку, вместившую всех катающихся. Шутя и смеясь, веселое общество разместилось под красным балдахином, защищавшим от лучей солнца, которое уже клонилось к закату, но оставалось жгучим.

Лоренцо сумел устроить так, что остался около Лукреции, и она, пересилив свое горе, приняла участие в оживленной болтовне.

– Лоренцо! – воскликнула вдруг Валерия Пацци. – Мой двоюродный брат Гульельмо утверждает, что вас можно поздравить. Вы, говорят, помолвлены, и мне интересно знать, кто ваша невеста!

Лоренцо вздрогнул при этих неожиданных словах. Он понимал, как должна была опять страдать любящая его девушка.

– Советую вам не торопиться с поздравлениями, Валерия, – холодно возразил он, – может быть, Гульельмо более известно об этом деле, чем мне самому.

Джианина заметила, что лицо юноши приняло недовольное выражение, а поскольку она хорошо владела навыком светской дамы, то сразу придала разговору другое направление.

– Синьор Лоренцо, в том, что Валерия заговорила о помолвке, виноват турнир, который вы на свадьбе Браччио Мартелли обещали нам устроить. Наши молодые рыцари и дамы только и говорят что об этом турнире, и вполне естественно, что они связывают его с вашей возможной женитьбой. Назначьте, наконец, день! Конечно, если ваш светлейший отец дал свое согласие.

Лоренцо старался овладеть собой.

– Донна Джианина, я надеюсь устроить турнир сейчас же по возвращении из Рима моей матери, поскольку она желала присутствовать на этом празднике. Я думаю, там будет еще больше гостей, чем на свадьбе Браччио Мартелли.

– Тогда брат моего мужа сможет быть в числе рыцарей, участвующих в турнире, – продолжала Джианина. – Полагаю, при испанском и французском дворах Федерико не забыл, как владеть оружием. Вы ведь не откажете Федерико в возможности проявить себя?

– Разве вы так скоро ожидаете возвращения Федерико, благородная синьора? – спросил Лоренцо, но больше ради поддержания беседы, а не ради интереса к еще одному возможному участнику турнира.

– Синьор Ипполито желает его возвращения, – ответила маркиза. – И мы хотим женить его на одной из флорентийских девиц, чтобы крепче привязать к родине.

– Мне кажется, ваш выбор уже сделан, – пошутил Гульельмо Пацци. – Как хорошо, что Ручеллаи и я раньше Федерико посватались за дочерей Пьетро! Теперь нам нечего опасаться, что вы нас обскачете, выбирая для Федерико лучшую невесту во Флоренции.

– Конечно, синьор Гульельмо, выбор давно сделан, – со смехом проговорила маркиза. – И я надеюсь, что Федерико одобрит этот выбор.

Взгляд, брошенный на Валерию Пацци, был слишком понятен; все рассмеялись.

– Берегись, кузина! – воскликнул Франческо, младший Пацци. – План донны Джианины касается тебя. Заставь же Федерико подольше ухаживать за собой!

Валерия гордо вскинула голову.

– Я совершенно не знаю синьора Федерико, – проговорили она. – Он так долго жил вдали от Флоренции, а теперь, не успев приехать, уверен, что получит мою руку и сердце. За истекшие годы он ведь не думал обо мне, а ухаживал за чужеземными дамами и девицами.

Джианина, шутя, бросила ей на колени несколько цветков.

– Ты будешь моей невесткой[13], упрямица, не сомневайся в этом, – сказала она. – Я буду не я, если мне не удастся соединить самых дорогих мне людей.

– Слышите, Валерия? – воскликнул Лоренцо. – Если донна Джианина задумает что-нибудь, то непременно исполнит. А впрочем, ваше упрямство наверняка не устоит перед дружескими увещеваниями маркизы и перед рыцарскими достоинствами Федерико.

Валерия хотела что-то ответить, но крик гондольера заставил ее обернуться. Маленькой гондоле, управляемой одним человеком, грозила опасность столкнуться с большой лодкой. Гребец, по-видимому, мало обращал внимания на ход своей лодки. Или же, наоборот, стремился встретиться с большим судном?

Ответ на губах Валерии замер, когда она увидела своего отважного незнакомца, всегда умевшего найти способ встретиться с ней, где бы она ни была.

– Что с тобой, трусиха? – спросила Бьянка Пацци, заметив ее бледность. – Неужели ты испугалась, что мы можем потонуть на этой тихой реке?

– Я думала… Я не знаю, чего я испугалась, – смущенно ответила Валерия, – я боялась, что та лодка потонет.

– Гребец, кажется, не знает своего дела, – насмешливо произнес Франческо Пацци. – Я бы не доверил ему везти себя.

– Он иностранец, не умеющий управлять нашими лодками, – заметил Лоренцо. – Я знаю его. Он был у моего отца с рекомендательными письмами.

– В таком случае вы можете пригласить этого иностранца на турнир, – поспешно сказала Валерия, оправившаяся от испуга.

Джианина изумленно взглянула на нее; Лоренцо спокойно ответил:

– Так оно и будет, Валерия, потому что я решил пригласить всех находящихся здесь рыцарей. Не знаю только, примет ли он предложение. Он, кажется, беден и не имеет необходимого вооружения.

Валерия обиженно надулась. Ее возмутило, что так открыто говорят о бедности того, кто занимал все больше места в ее мыслях. Она готова была сорвать свою злобу на Лоренцо, когда Лукреция обратилась к нему:

– Можно устранить препятствие, мешающее этому рыцарю принять твое приглашение, – сказала она своим выразительным, нежным голосом. – Пригласи его, если он тебе нравится, в числе двенадцати рыцарей, которые составят твою свиту и обязаны надеть твои цвета. Таким образом гордость иностранного гостя не будет оскорблена, если ты дашь ему, подобно другим, доспехи и оружие для этого празднества.

Невозможно было устоять перед ее мягким голосом и умоляющим взглядом добрых глаз, но Лоренцо и без того был счастлив исполнить желание возлюбленной.

Валерия от радости готова была броситься Лукреции Донати на шею, но поняла, что должна владеть собой. Недавнее происшествие, когда минутный страх за возлюбленного чуть было не выдал тайну сердца, заставило девушку быть осторожнее. Она начала шутить с Джулиано и Франческо, окунала цветы в воду, а затем размахивала мокрым букетом, чтобы брызги летели в лицо юношам, пока наконец Джианина, как старшая, не остановила эти забавы. Валерия, явно сконфуженная, уронила букет в воду, и он понесся вниз по течению, куда поплыла и маленькая гондола иностранца. Найдет ли он цветы, как умел всегда находить ту, которая посылала ему этот сердечный привет?