Франц настороженно шагал по Бивер-стрит и чутко вглядывался в полумрак между немногочисленными фонарями. На ходу он думал о том, как де Кастри перестал быть простым местным чертом, присвоившим одинокий холм Корона-Хайтс (и неужели еще и комнату Франца в доме 811 по Гири-стрит?), и сделался вездесущим демоном, призраком или параментальной сущностью, обителью которой служил весь город, расползшийся по горбатым холмам. Если уж пытаться устоять на материалистических позициях, то не следует ли предположить, что некоторое количество атомов, выброшенных из тела де Кастри при его жизни и во время кремации сорок лет назад, сейчас, в этот самый момент, находятся рядом с Францем, в составе того самого воздуха, который он осторожно вдыхает? Атомы ведь такие крошечные, и их бесконечно много. Как и атомы Фрэнсиса Дрейка (проплывавшего мимо залива Сан-Франциско на «Золотой лани»), Шекспира, Сократа и Соломона (а также Дэшила Хэммета и Кларка Эштона Смита). Если уж на то пошло, разве атомы, из которых однажды сложился Тибо де Кастри, не циркулировали по всему миру задолго до того, как были построены пирамиды, медленно собираясь в том месте (В Вермонте? Во Франции?), где предстояло родиться старому черту? А разве задолго до всего этого атомы Тибо не перемещались с неимоверной стремительностью из места насильственного рождения всей Вселенной в ту точку пространства-времени, где должна была родиться Земля, а на ней – Пандора, со всеми напастями, порожденными ее своеволием?

Где-то неподалеку, через несколько кварталов, темная кошка метнулась в черную щель между стенами, куда человек ни за что не смог бы протиснуться. И Франц поневоле задумался о том, что громадные здания угрожают раздавить человека с тех пор, как был построен первый мегаполис. На самом деле сумасшедшая (а так ли это?) миссис Уиллис из отделения Сола была не так уж далека от истины, как и Лавкрафт (и Смит?) с его гипнотическим страхом перед огромными комнатами с потолками, которые служили как бы небом внутри дома, и далекими стенами, заменявшими горизонты, в еще более обширных зданиях. В Сан-Франциско уже было полно таких домов, и каждый месяц их прибавлялось. Рисовал ли кто-нибудь на них символы Вселенной? Чьи блуждающие атомы удержались в их веществе? И являются ли параменталы персонификацией их паразитов или их естественных хищников? В любом случае все это произошло так же логично и неизбежно, как тетрадь из рисовой бумаги перешла от Смита, который писал фиолетовыми чернилами, к де Кастри, добавившему туда смертоносную тайную черную запись, а затем к Рикеру, который был слесарем, а не библиофилом, и к Сомсу, у коего росла дочь, преждевременно воспылавшая сексуальным влечением, а от него к Вестену, восприимчивому к странным и сексуальным вещам.

Темно-синее такси, медленно и бесшумно спускающееся с холма, прокатилось навстречу Францу и остановилось у противоположного тротуара.

Неудивительно, что Дональдус захотел, чтобы Франц оставил у себя дневник с новообретенным проклятием! Байерс был опытным борцом с параментальным, он выстроил многослойную защиту из дверных замков (и ламп, и звезд, и знаков, и лабиринтов, и алкоголя, и наркотиков, а еще – классического и нетрадиционного секса); Фа Лосюи привела Ширли Сомс не только для него, но и для себя, а нападение с шутливо враждебным ощупыванием должно было поднять его дух. И впрямь очень изобретательно. Человек вынужден спать. Может быть, сказал себе Франц, когда-нибудь он и сам научится пользоваться методом Байерса, за исключением спиртного, но не сегодня, нет, а лишь когда всерьез приспичит.

Фары невидимой машины на Ной-стрит осветили угол последнего дома по спускавшейся туда короткой Бивер-стрит. Франц на ходу вроде бы старательно высматривал фигуры, которые могли скрываться в темноте, но вдруг поймал себя на том, что размышляет о внутреннем защитном периметре Дональдуса, имея в виду его эстетический подход к жизни, его теорию о том, что искусство и реальность, художественная литература и научная литература представляют собою единство, а потому не следует тратить энергию на их разделение.

«Но разве даже эта защита не являлась построением рационалистического обоснования, – спросил себя Франц, – попыткой избежать столкновения с непреодолимым вопросом, к которому вас подводят: реально ли параментальное?»

А как ответить на этот вопрос, если ты все время куда-то мчишься и все больше и больше устаешь?

Тут Франц внезапно понял, как можно было бы сейчас ускользнуть или, по крайней мере, выиграть время, чтобы подумать о безопасности. И для этого не потребуется ни алкоголя, ни наркотиков, ни секса, ни снижения бдительности. Он нашарил в кармане записную книжку и поискал в ней на ощупь – да, билет на месте. Он чиркнул спичкой и взглянул на часы. Еще нет восьми – если поторопиться, можно успеть. Он повернулся. Темно-синее такси, высадив своего пассажира, ехало обратно по Бивер-стрит с включенным сигнальным фонарем. Франц сошел с тротуара и поднял руку. Машина остановилась, он сунулся было туда, заколебался, но, окинув испытующим взглядом салон и удостоверившись, что там нет никого и ничего постороннего, сел и захлопнул дверь, одобрительно отметив про себя, что окна закрыты.

– Муниципальный центр, – сказал он. – Дом ветеранов. Там сегодня концерт.

– А, один из этих… – протянул пожилой водитель. – Я предложил бы, если не возражаете, не выезжать на Маркет-стрит. Там сейчас сплошная пробка. В объезд будет хоть и длиннее, но быстрее.

– Отлично, – ответил Франц и откинулся на спинку сиденья. Такси свернуло к северу, на Ной-стрит, и набрало скорость. Он знал (или был полностью уверен), что обычные физические законы не применимы к параментальному миру, даже если его обитатели реальны, так что пребывание в быстро движущемся автомобиле не делало его положение более безопасным, и все же сейчас ему было спокойнее.

Немного отвлек его и привычный драматизм поездки на такси – темные дома и витрины магазинов, проносящиеся мимо, снижение скорости на ярко освещенных поворотах, мелькание зеленых огней светофоров и красных стоп-сигналов. При этом он исправно продолжал следить за окружающим пространством и регулярно поворачивал голову, чтобы посмотреть то влево, то вправо, то назад.

– Когда я был пацаном, – сказал водитель, – Маркет-стрит не расковыривали то и дело. А теперь, можно сказать, делают это непрерывно. БАРТ этот… И на других улицах почти то же самое. А все эти чертовы высотки. Без них было бы куда лучше!

– Тут я с вами согласен, – ответил Франц.

– Вы да я… – неопределенно протянул водитель. – И ездить было бы куда легче. Ну куда лезешь, козел!

Последняя, довольно сдержанная реплика была адресована машине, которая пыталась вырулить на правую полосу на Макалистер-стрит, хотя, конечно, таксист не надеялся, что неосторожный водитель услышит его. В одном из переулков Франц увидел красное пятно, рекламу заправочной станции «Юнион 76» – огромный оранжевый шар, похожий на Юпитер. Они свернули на авеню Ван Несс и сразу же остановились у обочины перед Домом ветеранов. Франц расплатился, добавив щедрые чаевые, пересек широкий тротуар и через широкую стеклянную дверь вошел в высокий вестибюль, уставленный модернистскими скульптурами из восьмидюймовых труб, наводящих на мысль о войне гигантских металлических червей.

Вместе с несколькими другими припозднившимися посетителями он поспешил к лифту в глубине холла, испытав одновременно легкий приступ клаустрофобии и облегчение, когда двери медленно закрылись. На четвертом этаже они присоединились к толпе людей, собравшихся в фойе к последней минуте, чтобы предъявить билеты, взять программки и войти в белый, как чашка костяного фарфора, не слишком просторный, но с высоким клетчатым потолком концертный зал, уставленный рядами складных кресел, которые, на первый взгляд, были по большей части заняты.

Поначалу толпа в фойе встревожила Франца (кто угодно мог в ней затеряться, что угодно могло в ней скрыться), но довольно быстро на нем начала умиротворяюще сказываться нормальность концертной обстановки: консервативные, в основном, одеяния (что у респектабельных людей, что у хиппи), мелькавшие среди прочих, эльфоподобные особи в претенциозных нарядах, соответствующих самому утонченному искусству, кучки престарелых меломанов, дамы в строгих вечерних платьях с серебряным отливом, джентльмены при старомодных воротничках и манжетах. Одна молодая пара особенно привлекла внимание Франца. Оба были невысокими и изящными, оба выглядели безупречно чистенькими. И одеты были в очень хорошо сшитую, совершенно новую одежду в стиле хиппи: он – в кожаной куртке и вельветовых брюках, она – в красивом синем «вареном» джинсовом костюме с большими бледными пятнами. Они походили на детей, но аккуратно подстриженная бородка мужчины и выразительный, хоть и не вызывающий, изгиб нежной груди женщины говорили о том, что они взрослые. Они держались за руки, как куклы, будто привыкли очень заботливо обращаться друг с другом. Так могли бы выглядеть принц и принцесса на маскараде, подготовленном и проводимом седобородыми старцами.

Очень осведомленная и холодно расчетливая часть разума Франца подсказывала ему, что здесь для него нисколько не безопаснее, чем в темноте. Тем не менее его страхи постепенно рассеивались, точно так же, как это было, когда он вошел в дом на Бивер-стрит, а потом, немного позже, когда ехал в такси.

И тут, как раз перед тем, как войти в зал, он мельком увидел в дальнем конце фойе две спины – довольно низкорослого седого мужчины в вечернем костюме и высокой стройной женщины в бледно-коричневом струящемся платье и с бежевым тюрбаном на голове. Они как будто оживленно беседовали, и, когда дружно повернулись к нему лицами, его обдало ледяным ознобом, потому что женщина, как ему показалось, прикрывала лицо черной вуалью. Но в следующий миг он разглядел, что женщина была негритянкой, а лицо мужчины оказалось несколько свиноподобным.

Нервно протиснувшись в зал, Франц услышал, как его окликнули по имени, вздрогнул, но тут же опомнился и поспешил по проходу вперед, в третий ряд, где Гуннар и Сол заняли для него место между ними.

– Самое время, – мрачно буркнул Сол, когда Франц протискивался мимо.

Стоило ему сесть, как Гун повернулся с соседнего кресла, слегка ухмыльнулся и, коротко прикоснувшись к предплечью Франца, сказал:

– Мы уже начали бояться, что ты не придешь. Ты же знаешь, что Кэл очень сильно зависит от тебя, да?

Тут Франц стал поправлять куртку, в кармане звякнуло стекло, и Гун, не скрывая удивления, взглянул на него.

– Разбил бинокль на Корона-Хайтс, – коротко сказал Франц. – Потом расскажу, как это случилось. – Его неожиданно осенило. – Слушай, Гун, ты разбираешься в оптике? На практике – призмы, линзы, отвертки и тому подобное?

– Немного, – ответил Гун и нахмурился в раздумье. – А вот один мой приятель в этих делах настоящий мастер. А что?..

– Возможно ли приделать к наземному телескопу или биноклю какую-нибудь хитрую штуку, чтобы человек, глядя вдаль, видел что-нибудь такое, чего там нет?

Вопрос явно озадачил Гуннара.

– Ну… – начал он, даже растерянно всплеснул руками, и вдруг улыбнулся. – Конечно, если попытаться смотреть в разбитый бинокль, то, полагаю, там будет что-то вроде калейдоскопа.

– Таффи стал хамить? – спросил Сол с другой стороны.

– Не бери в голову, это совсем не срочно, – сказал Франц Гуннару, с извиняющейся улыбкой молча взглянул на Сола (и бросил быстрый взгляд назад и в обе стороны – в переполненном зале можно было без особого труда подкрасться к кому угодно) и перевел взгляд на сцену, где уже сидело около полудюжины оркестрантов; слышно было, как в этой плавной дуге, огибающей дирижерский пульт, кто-то неторопливо, тщательно настраивал струну. Длинный, узкий короб клавесина, перед которым стоял изящный, не занятый пока табурет, был выдвинут вперед, чтобы оркестр не заглушал нежный звук инструмента.

Франц прочитал программку. Пятый Бранденбургский концерт шел в финале, после еще двух произведений. Открывали программу:

Концерт до мажор для клавесина и камерного оркестра Джованни Паизиелло

1. Allegro

2. Larghetto

3. Allegro (Rondo)

Сол толкнул Франца локтем, и тот поднял глаза. Оказывается, читая программу, он не заметил, как на сцену вышла Кэл. На ней было украшенное чуть заметными блестками по подолу белое вечернее платье, оставляющее плечи обнаженными. Она что-то сказала деревянным духовым и, повернувшись к залу, как бы невзначай оглядела публику. Францу показалось, что она заметила его, но ручаться он бы не стал. Кэл села за инструмент. В зале погас свет. Под бурные аплодисменты вошел дирижер, занял свое место, оглядел из-под бровей оркестрантов, постучал палочкой по кафедре и резко поднял ее.

– Ну, Кальпурния, во имя Баха и Зигмунда Фрейда, дай им про…ться! – пробормотал Сол.

– И Пифагора! – добавил Гун, расслышавший его шепот.

Франц с ходу подчинился нежному рокоту струнных и мягкому убаюкивающему зову деревянных духовых. Впервые за все время, прошедшее после бегства с Корона-Хайтс, он почувствовал себя в полной безопасности, среди своих друзей и в объятиях звуковой гармонии, как будто музыка вдруг простерлась над ними хрустальным сводом, идеальным барьером от паранормальных сил.

Но дерзко вступил клавесин, прогоняя умиротворяющие сны; его высокие звуки, разлетавшиеся сверкающими трепещущими лентами, задавали вопросы и весело, но непреклонно требовали ответов на них. Клавесин подсказал Францу, что концертный зал как убежище был по меньшей мере не хуже, нежели все, что предлагал ему хозяин дома на Бивер-стрит.

Осознав свои чувства, но даже не успев толком понять, что делает, Франц поднялся на ноги и, сгибаясь в три погибели, полез мимо Сола, явственно ощущая волны изумления, протеста и негодования, исходящие от слушателей и сосредоточенные на нем (во всяком случае, он чувствовал – или воображал – их, но успешно абстрагировался от молчаливого массового осуждения).

Он приостановился лишь для того, чтобы наклониться к самому уху Сола и тихо, но отчетливо прошептать:

– Скажи Кэл (но только после того, как она исполнит Бранденбургский концерт), что ее музыка подтолкнула меня отправиться за разгадкой Родоса, – и почти стремительно двинулся дальше, слегка прикасаясь левой рукой к спинам сидящих, чтобы выдерживать курс, держа правую в извиняющемся жесте щитом между собой и теми, перед кем ему приходилось протискиваться.

Дойдя до конца ряда, он на миг оглянулся и увидел хмурое и напряженно-задумчивое, обрамленное длинными каштановыми волосами лицо Сола, провожавшего его взглядом. Затем он торопливо пошел по проходу между враждебными рядами, неотрывно глядя строго перед собой, подгоняемый – словно хлыстом, усыпанным тысячами крошечных бриллиантов, – льющейся непрерывным потоком музыкой клавесина.

На ходу он задумался, почему сказал «разгадка Родоса 607», а не «ответ на вопрос о реальности параментального», но потом понял: причина в том, что Кэл сама не единожды задавала вопрос именно в такой форме и поэтому сможет сразу уловить суть его слов. Было важно дать ей понять, что он занимается делом.

Ему очень хотелось еще раз оглянуться, но он удержался.