Дональдус сделал добрый глоток бренди, покатал его языком во рту, смакуя вкус, и откинулся в кресле.

– В тысяча девятисотом году, на переломе веков, – драматично начал он, – в солнечный, сияющий Сан-Франциско приехал Тибо де Кастри, явившийся мрачным предтечей нашествия разраставшегося на Востоке царства холода и угольного дыма, пульсировавшего электричеством Эдисона, топорщившегося небоскребами Салливана, с их стальным каркасом. Мадам Кюри только что объявила миру о радиоактивности, а радио Маркони распространилось по морям. Мадам Блаватская привезла из Гималаев жуткую теософию и передала факел оккультизма Анни Безант. Королевский астроном Шотландии Пиацци Смит отыскал в большой галерее Великой египетской пирамиды историю мира и его зловещее будущее. Подсудимые Мэри Бейкер Эдди и ее главные помощницы в ходе судебного процесса обвиняли друг дружку в колдовстве и черной магии. Спенсер проповедовал науку. Ингерсолл громко выступил против суеверий. Фрейд и Юнг погружались в безграничную тьму подсознания. На Всемирной выставке в Париже, для которой была построена Эйфелева башня, и на Всемирной Колумбовой выставке в Чикаго были представлены невиданные чудеса. В Нью-Йорке копали туннели подземки. В Южной Африке буры отстреливались от британских полевых орудий Круппа, отлитых из неразрываемой стали. В далеком Китае бушевали боксеры, считавшие, что магия делает их неуязвимыми для пуль. Граф фон Цеппелин запускал свой первый дирижабль, и братья Райт готовили к первому полету аэроплан.

У де Кастри с собой были только вместительный черный саквояж, набитый экземплярами плохо напечатанной книги, которая продавалась даже хуже, чем «Моби Дик» Мелвилла, собственный череп, заполненный мрачно светящимися гальванизирующими идеями, и, по утверждениям некоторых, большая черная пантера на поводке из мельхиоровой цепочки. Третьи же говорят, что его также сопровождала (или преследовала) таинственная высокая, стройная женщина, которая всегда носила черную вуаль и свободные темные платья, больше похожие на мантии, и имела обыкновение внезапно появляться и исчезать. Сам же де Кастри был жилистым, неутомимым, довольно малорослым черным орлом с пронзительными глазами и сардоническим ртом; он носил свое нестандартное обаяние, как трагический герой оперы носит свой плащ.

О его происхождении и бытии ходили легенды. Кое-кто говорил, что он сочиняет их сам, еженощно импровизируя, а другие – что все они были сочинены другими исключительно под влиянием его мрачной притягательной внешности. Клаасу и Рикеру больше всего нравилась умеренно экзотическая версия, согласно которой он, во время Франко-прусской войны, тринадцатилетним мальчиком сбежал из осажденного Парижа на водородном воздушном шаре вместе со смертельно раненным в ходе побега отцом, который был исследователем Черной Африки, любовницей отца (красивой и образованной молодой полячкой) и черной пантерой (той первой, которую отец поймал во время экспедиции в Конго и которую они едва успели спасти из зоологического сада, где голодающие парижане убивали диких животных ради еды). Существовали, конечно, и другие легенды, одна из которых гласила, что в это время он был адъютантом Гарибальди на Сицилии, а его отец – самым безжалостным и опасным из карбонариев.

В стремительном движении на юго-восток в полночь, над Средиземным морем воздушный шар попал в насыщенную электричеством бурю, которая увеличила его скорость, но в то же время заставляла опускаться все ближе и ближе к волнам, щерящим белые клыки. Представьте себе сцену: хрупкая перегруженная гондола, озаряемая почти непрерывными вспышками молний. Пантера сжалась в комок, рычит, шипит, хлещет хвостом, впилась когтями в плетенное из лозы днище так, что кажется, будто прутья вот-вот разорвутся. Лица умирающего отца (старого ястреба), серьезного мальчика с горящими глазами (уже молодого орла) и гордой, умной, отчаянно преданной любимому задумчивой девушки – с выражением отчаяния и смертельной бледностью в голубоватом сиянии молний. И все это время гремят оглушительные раскаты грома, как будто разрывается черная атмосфера или огромные артиллерийские орудия ожесточенно стреляют им прямо в уши. Внезапно дождь обрел на их влажных губах соленый привкус – брызги от голодных волн.

Умирающий отец взял каждого из своих спутников за правую руку, соединил их, крепко пожал, выдохнул несколько слов (их унес яростный ветер) и, собрав последние силы, конвульсивным движением перекинулся через борт.

Воздушный шар вырвался из шторма и помчался на юго-восток. Замерзшие, перепуганные, но несломленные молодые люди, обнявшись, прижались друг к другу. Из другого угла гондолы уставилась на них загадочными зелеными глазами успокоившаяся черная пантера. А на юго-востоке, куда лежал их путь, сквозь тучи проглянула, как ведьмовская корона Царицы Ночи, рогатая луна, наложив свою печать на эту сцену.

Как только воздушный шар приземлился в египетской пустыне близ Каира, юный де Кастри погрузился в изучение Великой пирамиды, в чем ему помогала молодая любовница его отца, ставшая теперь его любовницей. Немалое значение имело и то, что по материнской линии он происходил от Шампольона, расшифровавшего надписи на Розеттском камне. Он предварил все открытия астронома Пиацци Смита (и сделал еще несколько, которые держал в секрете) за десять лет до него и заложил основу для своей новой науки о сверхгородах (а также своего Великого шифра), после чего покинул Египет и приступил к исследованию мегаструктур, криптоглифов (так он это назвал) и параментальных явлений по всему миру.

– Знаете, я буквально очарован этой связью с Египтом, – добавил Байерс, наливая себе еще бренди. – Мне невольно представляется, как Ньярлатхотеп Лавкрафта приехал из Египта, чтобы читать псевдонаучные лекции, предвещающие крах мира.

Имя Лавкрафта напомнило Францу об одном из его предположений, и он перебил собеседника:

– Скажите, а не было ли у Лавкрафта в его деятельности по литературной обработке какого-то клиента, чье имя можно было бы связать с Тибо де Кастри?

Байерс широко раскрыл глаза:

– Конечно был. Адольф де Кастро.

– Очень похоже, вам не кажется?..

– Что это был один и тот же человек? – Байерс улыбнулся. – Я рассматривал такую возможность, мой дорогой Франц, и у меня есть кое-какие соображения по этому поводу. Лавкрафт называл Адольфа де Кастро по-разному («любезным шарлатаном» и «елейным старым лицемером», ведь он заплатил Лавкрафту за полную переработку своих текстов менее одной десятой того, что сам получил за свои рассказы), но нет, – он вздохнул, скрывая улыбку, – нет. Де Кастро все еще был жив, докучал Лавкрафту и навещал его в Провиденсе уже после смерти де Кастри.

Но вернемся к де Кастри. Мы не знаем, сопровождала ли его молодая полячка-любовница и была ли она той таинственной дамой в вуали, которая, по некоторым сведениям, появилась в Сан-Франциско одновременно с ним. Рикер считал, что да. Клаас был склонен сомневаться в этом. По мнению Рикера, де Кастри состоял с полячкой в романтических отношениях. Он представлял ее блестящей пианисткой (но ведь это расхожее мнение о большинстве поляков, не так ли? И сложилось это мнение благодаря Шопену), которая полностью отказалась от этого таланта, чтобы посвятить свои удивительные способности к языкам, виртуозные секретарские навыки и все утехи, на которые было способно ее молодое сильное тело, на благо еще более молодого гения, которого она обожала даже более преданно, чем его отца-авантюриста.

– И как же ее звали? – спросил Франц.

– Этого мне так и не удалось узнать, – ответил Байерс. – Либо Клаас и Рикер забыли ее имя, либо, что вероятнее, старик скрыл его от них, как и многое другое. Кроме того, в одной только фразе «молодая полячка, любовница его отца» есть нечто пьянящее (что может быть экзотичнее или заманчивее?), приводящее на ум клавесины, пену кружев, шампанское и пистолеты! Ибо, как считал Рикер, под маской невозмутимости и учености она кипела темпераментом, была чрезвычайно вспыльчива, и ее в состоянии ярости не просто трясло, а чуть не разрывало, как начиненную порохом тряпичную куклу. Феллахи боялись ее, считали ведьмой. И вуаль она начала носить, по мнению Рикера, именно в те годы, что провела в Египте.

Однако же она бывала и невероятно соблазнительной, воплощением континентальной женственности, и посвящала де Кастри в самые сладострастные эротические практики, заодно значительно углубляя и расширяя его познания в культуре и искусстве.

Как бы там ни было, к тому времени, когда де Кастри прибыл в Город у Золотых ворот, он был наделен изрядной толикой темного, сатанинского очарования. Осмелюсь предположить, что он был немного похож на сатаниста Антона Лавея (вы слышали, что тот некоторое время держал более или менее прирученного льва?), с тем, правда, отличием, что совсем не имел обычной для подобных персон тяги к публичности. Он, скорее, искал элиту блестящих свободных людей, наделенных самым необузданным жизнелюбием, и вовсе не будет плохо, если у них окажутся деньги.

И он их, конечно, нашел! Прометеанца (и дионисийца) Джека Лондона. Джорджа Стерлинга, поэта-фантаста, кумира романтиков, любимца богачей из Богемского клуба. Их друга, блестящего адвоката Эрла Роджерса, который позднее защищал Кларенса Дэрроу и спас его карьеру. Амброза Бирса, озлобленного, превратившегося в старого орла человека, прославившегося «Словарем сатаны» и несравненно краткими рассказами ужасов. Поэтессу Нору Мэй Френч. Горную львицу среди женщин, Шармейн Лондон. Недалеко отстоящую от нее Гертруду Атертон. И это лишь самые заметные представители этого круга.

И конечно же, они с восторгом набросились на де Кастри. Он представлял собой как раз тот тип курьезов рода человеческого, который нравился им всем (и особенно Джеку Лондону). Таинственное космополитическое прошлое, анекдоты в духе Мюнхгаузена, странные и тревожащие научные теории, сильный антииндустриальный и, мы бы сказали, антиобществоустроительный уклон, апокалиптический настрой, нотка обреченности, намеки на темные силы – все это у него имелось! Довольно долго он был их любимцем, их почитаемым гуру на «пути левой руки», чуть ли не (я полагаю, он сам думал, что в полной мере) их новым богом. Они даже скупили часть тиража его новой книги и сидели неподвижно (и пили), пока он читал отрывки из нее. Патентованные эгоисты, такие как Бирс, терпели его, а Лондон на некоторое время уступил ему центральное место (он мог себе это позволить). И все они были вполне готовы согласиться (теоретически) с его мечтой об утопии, в которой строительство мегаполисов запрещалось, а имеющиеся были бы разрушены или каким-то образом приручены, сфера параментального приносила бы ощутимую пользу, имелась бы аристократическая элита, а он был бы главным духом превыше всех.

И конечно же, дамы, в большинстве своем, прошли через романтическое увлечение им, и некоторые, как я понимаю, желали оказаться в его постели и не стеснялись проявлять инициативу по этой части (вы же помните, это были яркие раскрепощенные женщины своего времени), и все же нет никаких доказательств того, что у него был роман с кем-либо из них. Даже наоборот. Скорее всего, когда страсти начинали закипать, он говорил нечто вроде: «Моя дорогая, поистине, я больше всего на свете желал бы оказаться с вами, но я должен сказать, что у меня имеется чрезвычайно ревнивая и совершенно необузданная любовница, которая, если узнает, что у нас хотя бы намечается роман, перережет мне горло в постели или заколет меня ножом в ванной (знаете, Франц, он ведь имел некоторое внешнее сходство с Маратом, которое с годами все усиливалось) и не преминет плеснуть кислотой на ваши прелестные щеки и губы, моя дорогая, или воткнет шляпную булавку в эти очаровательные глаза. Она настоящая тигрица, к тому же сверх всякой меры освоившая жуткую сторону жизни».

Мне рассказывали, что он действительно создавал для них это (воображаемое?) существо, и порой становилось неясно, о реальной ли женщине идет речь, или о богине, или о некой метафорической сущности. Он говорил: «Она безжалостный ночной зверь, но при этом обладает мудростью, восходящей к Египту и даже глубже; и для меня она совершенно бесценна. Она, видите ли, шпионит для меня за зданиями, ведет разведку столичных мегаструктур. Она знает их секреты и тайные слабости, их тяжелые ритмы и мрачные песни. И сама она такая же тайна, как и их тени. Она моя Царица Ночи, Мадонна Тьмы».

Стоило Байерсу продекламировать заключительные слова де Кастри, как Франц припомнил, что Мадонна Тьмы – одна из Матерей Скорби де Куинси, третья, младшая из сестер, которая всегда ходила под вуалью из черного крепа. Знал ли об этом де Кастри? И была ли его Царица Ночи такой же, как у Моцарта? Всевластной, если не считать не повиновавшихся ей волшебной флейты и колокольчиков Папагено? Но Байерс продолжал:

– Представьте себе, Франц, постоянно ходили слухи, которые некоторые пропускали мимо ушей: что де Кастри то ли посещает, то ли преследует дама, с тюрбаном либо широкополой шляпой, но обязательно с вуалью, на голове, которая одевается в струящиеся платья и притом очень быстра в движениях. Этих двоих можно было увидеть вместе на оживленной улице, или на Эмбаркадеро, или в парке, или на противоположном конце переполненного театрального фойе; обычно они быстро шли и возбужденно или сердито разговаривали, постоянно жестикулируя, но стоило к ним приблизиться, как дама исчезала. Судя по рассказам, все же бывали случаи, что она оставалась, но он никогда не представлял ее, не заговаривал с нею при ком бы то ни было и вообще вел себя так, будто они совершенно незнакомы. Однако при этом он казался раздраженным и даже, по словам одного-двух знакомых, испуганным.

– И как же ее звали? – осведомился Франц.

Байерс сверкнул улыбкой:

– Я ведь уже сказал, мой дорогой Франц, что он ни разу не представил ее никому. В лучшем случае он называл ее «эта женщина», а иногда, как ни странно, «упрямая и надоедливая девчонка». Возможно, несмотря на все его темные чары, тиранический характер и ауру садомазохизма, он боялся женщин, и она каким-то образом олицетворяла или воплощала этот страх.

Реагировали на эту таинственную фигуру по-разному. Мужчины, как правило, были снисходительны, заинтригованы и строили предположения, вплоть до самых диких: в разное время предполагалось, что она Айседора Дункан, Элеонора Дузе или Сара Бернар, хотя в то время им было, соответственно, около двадцати, сорока и шестидесяти лет. Но, говорят, истинное очарование не стареет; вспомнить хотя бы Марлен Дитрих, или Арлетти, или (звезду из звезд) Клеопатру. Напомню, что ее лицо всегда было покрыто черной вуалью, на которой иногда к тому же был узор из россыпи черных горошин, как будто множество выстроенных по неведомому порядку «мушек» или, как якобы сказала одна дама, «короста от черной оспы».

Если уж на то пошло, ее единодушно ненавидели все женщины.

Конечно, это описание, вероятно, несколько искажено преломлением через мнение Клааса и Рикера, от которых я получал эти сведения. Рикер, часто ссылавшийся на египетскую мудрость и ученость, считал, что таинственная леди была все той же полячкой-любовницей, сошедшей с ума от любви, и сдержанно не одобрял того, как обращался с нею де Кастри.

Конечно же, все это оставляло простор для бесконечных домыслов о сексуальной жизни де Кастри. Некоторые говорили, что он гомосексуалист. Даже в те дни в «сером городе любви», как выразился Стерлинг, имелись свои гомофилы – не случайно же родилась ни с чем вроде бы не связанная строчка о «городе мужской любви». Другие утверждали, что он приверженец садомазохизма с кнутами, ошейниками и самыми неприглядными издевательствами. (Знаете, ведь в ходе подобных развлечений довольно много парней чисто случайно сами себя и задушили.) Одновременно ходили слухи даже взаимоисключающего порой содержания: что он педераст, извращенец, фетишист, совершенно асексуален, что его тиберийские похоти могли удовлетворить только стройные маленькие девочки… Извините, Франц, если я оскорбил ваш слух, но в связи с де Кастри действительно упоминались все «пути левой руки» и их типичные проводники или проводницы.

Однако на деле все это второстепенно. В этой связи по-настоящему важно то, что какое-то время самому де Кастри казалось, будто он поставил выбранную им группу именно на ту позицию, где хотел ее видеть.