Бди!

Ушел в историю двадцатый век. Человечеству он принес такие гигантские потрясения, по сравнению с которыми русско-японская война – мелкий эпизод. Россия была настолько активным участником всех этих катаклизмов, что, без всяких преувеличений, можно назвать ее сердцем мира. Но шрам на русском сердце, оставленный в 1904–1905 гг., не рассосался.

Оказавшись союзником России в годы Первой мировой, Япония предприняла несколько лицемерных реверансов в виде возвращения (разумеется, не бесплатно) нескольких кораблей, поднятых после войны и введенных в состав флота микадо. Это не оказало заметного влияния на боеспособность нашего флота – на дворе была уже другая война, в которой устаревшие корабли не могли играть существенной роли. Истинное же лицо японский империализм продемонстрировал после Октябрьской революции, оккупировав значительную часть Сибири и Дальнего Востока. Владивосток был освобожден только в 1922 г., и японцы, несмотря на все чинимые ими зверства, убрались восвояси, поскольку почувствовали, что война против народа не выигрывается. Это вам не Портсмут!

Однако итоги Портсмута продолжали действовать – половина Сахалина и Курилы оставались принадлежностью Японии. До 1925 года под японской оккупацией находился и Северный Сахалин. Установление нами дипломатических отношений с рядом «великих держав» к 1925 г. и изоляция Японии в связи с разрывом союзного договора с Англией заставило самураев со скрежетом зубовным очистить Северный Сахалин, но напряженность от этого только возросла.

Продолжая строить свою политику под лозунгом «Хакко Итио!» – «Весь мир под японской крышей», – японцы превратили все отношения с Советским Союзом между двумя мировыми войнами в бесконечную цепь провокаций. Любые напоминания с нашей стороны о договорных обязательствах встречали презрительное: «Война перечеркивает все договора. Вы потерпели поражение, и давайте исходить из сложившейся на сегодняшний день обстановки».

А обстановка была такова, что Корея и Маньчжурия, превратившиеся в колонию Японии под названием «Маньчжоу-Го», представляли собой постоянный плацдарм для возможного броска японцев в наше Приморье. Располагая мощным флотом, японцы в любой момент могли обеспечить надежное прикрытие с моря крупным десантным операциям, по сравнению с которыми переброска войск на материк во время русско-японской войны – детские шалости. Аппетиты японцев простирались не только на Приморье и Камчатку, но и на всю Сибирь до Урала. Западнее же Урала нашу территорию намеревалась «освоить» союзница Японии – гитлеровская Германия.

В исторических справочниках началом Второй мировой считается 1 сентября 1939 г. – день нападения Германии на Польшу.

При этом совершенно незаслуженно опускается более ранняя дата – 7 июля 1937 г. – нападение Японии на Китай.

Нападение было организовано в типично японском стиле – в виде грубой провокации, без всякого объявления войны, причем все это происходило как продолжение перманентной агрессии Японии по отношению к Китаю в течение всех 20-х и 30-х годов. Но в данном случае имело место крупномасштабное столкновение регулярных войск, которое никак нельзя было назвать просто «инцидентом» – объектами ожесточенных атак японцев явились Тяньцзинь и Пекин.

Основная тяжесть удара пришлась на 29-ю гоминьдановскую армию, которой командовал генерал Сун Чжэ-юань. Понеся большие потери, 29-я армия оставила Тяньцзинь и Пекин. Выйдя на оперативный простор, японцы повели наступление как в южном направлении – вдоль железнодорожных линий на Нанкин и Ухань, так и на севере – на железнодорожный узел Датун.

Стратегический план японского руководства, проводимый в жизнь, вырисовывался достаточно отчетливо – захват провинций Хэбэй, Шаньси и Шаньдун и создание там марионеточного государства наподобие пресловутого Маньчжоу-го. Если бы это удалось, «милые самурайчики» получили бы великолепную возможность для развития дальнейшей экспансии – завоевания советского Дальнего Востока и Монгольской Народной Республики с последующим отторжением от СССР всей Восточной Сибири.

Легко заметить при этом, что мощные военно-морские силы Японии в упомянутом «северном варианте» участвовали минимально. Поэтому оставалась угроза реализации «южного варианта» – используя в качестве отправной точки Шанхай (так же, как хорошо знакомый еще с 1900 года путь на Пекин через Тяньцзинь), двинуться от побережья вдоль Янцзы навстречу группировке, уже ведущей наступление на Нанкин и Ухань с севера, от Пекина. Для этого японский флот уже заблокировал все южные китайские порты.

Правительство СССР заключило с гоминьдановским правительством договор о ненападении и предоставило ему материальную и техническую помощь. Были оборудованы перевалочные базы в Урумчи, Хами и Ланьчжоу. Самолеты доставляли снаряжение в Шэньси и Сычуань, откуда оно перебрасывалось на фронт. Позднее была построена железная дорога, проходившая по древнему караванному пути через Синьцзян. В перебросках участвовали сотни советских летчиков, тысячи водителей автомашин и железнодорожников. Но этим помощь Китаю не ограничивалась.

Для возможного броска на советский Дальний Восток японцами в Маньчжурии была сосредоточена отборная Квантунская армия, уже в начале войны насчитывавшая около полумиллиона человек и не участвовавшая в боях. Ей противостояла советская Дальневосточная армия, сосредоточенная в Приамурье и образовывавшая заслон на пути в Приморье. Слова песни отражают сложившуюся ситуацию очень точно:

Наличие нашей Дальневосточной армии сковывало Квантунскую армию, лишенную свободы маневра – а вдруг русские не ограничатся договором о материальной помощи и ударят в тыл? Реализация обоих вариантов – и «северного», и «южного» явно затягивалась, что крайне раздражало самурайских стратегов.

По-видимому, ориентируясь на память о 1904 годе, они попытались проверить надежность нашего дальневосточного заслона – в 1938 г. была устроена крупная провокация у озера Хасан, где японская ударная группировка перешла советско-корейскую границу и устремилась на высоты Заозерная и Безымянная.

Между прочим, события вокруг озера Хасан незаслуженно скупо освещаются в исторических справочниках. А ведь взгляд на карту однозначно говорит – если бы японцам удалось закрепиться в районе Хасана, то они получили бы идеальный плацдарм для удара по нашему Приморью. С этого плацдарма ничего не стоило отрезать Владивосток – главную и единственную на тот момент базу Тихоокеанского флота СССР (в хорошую погоду пригороды Владивостока просматриваются в бинокль с Заозерной и Безымянной), а также при поддержке с моря развить веерообразное наступление в направлении на Спасск, Хабаровск, Совгавань.

Само собой, агрессивные намерения японцев, с одной стороны, были продолжением «эры Мэйдзи», с другой – связаны с возникшими новыми политическими и экономическими проблемами.

Особенности японской экономики не позволяли рассчитывать на затяжную войну. Только внутриполитическая ситуация в России в 1905 г. позволила Японии выйти из войны победительницей – к тому же при активной поддержке Англии и США. Но самураи не забыли того ужаса, который они испытывали при виде сосредоточения миллионной российской армии на маньчжурских границах и явном надрыве собственной экономики уже к весне 1905 года.

Кроме того, они очень хорошо понимали, что союзнички вроде англичан и американцев будут их поддерживать только до тех пор, пока сами будут видеть выгоду от общения с Японией. В этом их убедил как 1905 год, когда практически незащищенная Камчатка не досталась японцам главным образом потому, что на нее точили зубы сами американцы, так и 1922 год, когда англичане после Вашингтонской конференции разорвали союз с Японией, потому что видели в слишком уж усилившемся японском флоте угрозу своим интересам в Тихом и Индийском океанах. Старинное английское правило – иметь союзником только заведомо слабейшего партнера – сработало и здесь.

Ослабление Японии в результате решений Вашингтонской конференции и возникшая внешнеполитическая изоляция побудили японское правительство возобновить переговоры с СССР. В январе 1925 г. они завершились подписанием «Конвенции об основных принципах взаимоотношений». Между СССР и Японией устанавливались дипломатические и консульские отношения. Японское правительство обязалось полностью вывести войска с северного Сахалина к 15 мая 1925 г. Со своей стороны, правительство СССР заявило о готовности предоставить японским подданным концессии на эксплуатацию минеральных, лесных и других естественных богатств.

Но политика политикой, а экономика экономикой – потребности Японии более чем наполовину удовлетворялись за счет импорта из США и Англии. Чтобы получить независимый от этих сомнительных «друзей» доступ к источникам сырья и энергоресурсов, требовалась новая военная экспансия. Развязывать новую войну против СССР без их поддержки не очень-то хотелось. Как быть?

Закон империалистического «гадючника», ничем не отличающийся от законов бандитской шайки, предписывал – бей слабейшего. Кого? Лучшей «кандидатуры», чем Китай, не просматривалось.

Кроме того, позарез нужны были новые союзники – и, само собой, особые надежды возлагались на крепнущий в Европе фашизм. Рыбак рыбака видит издалека – и японская дипломатия что есть силы обхаживала немцев и итальянцев. Но до поры до времени необходимо было не нарываться на раздражение со стороны англичан и американцев – про импорт-то забывать нельзя!

Отсюда – громогласные заявления о «жесткой линии» в отношении Советского Союза, но первым делом – подготовка к «блицкригу» против Китая. Антисоветская пропаганда в Японии на протяжении всех 30-х годов доходила буквально до истерики. Каждому японцу вдалбливали в сознание и подсознание, что Советский Союз только и озабочен уничтожением территориальной целостности Японии, мечтает о ликвидации «божественного» государственного устройства, спит и видит, как бы сбить Японию с «императорского пути».

Во всем этом оголтелом идиотизме была здравая нота, отражавшая страх перед пересмотром итогов Портсмута. Чуяла кошка, чье мясо съела!

Секретные документы тех времен, всплывшие на послевоенном Токийском трибунале 1946 г. (аналоге Нюрнберга), убедительно доказывают всю омерзительность имперских амбиций Японии образца 30-х.

Юкио Касахара, японский атташе в Советском Союзе, в секретном докладе для генерального штаба весной 1931 года высказывался за войну с СССР и писал о ее целях следующее: «…мы должны продвинуться, по крайней мере, до озера Байкал… Если мы остановимся на линии озера Байкал, империя должна будет решиться и быть готовой рассматривать дальневосточные провинции, которые она захватит, как часть собственной территории империи»…

Не правда ли, скромненько, но со вкусом!

Двумя годами позже, в 1933 г., военный министр, ярый фашист генерал Араки заявил на совещании губернаторов префектур, что «Япония должна неизбежно столкнуться с Советским Союзом. Поэтому для Японии необходимо обеспечить себе путем военных захватов территории Приморья, Забайкалья и Сибири».

Мало не покажется!

Во время перекрестного допроса на Токийском трибунале Ю. Касахара пояснил, что в генеральном штабе «между начальниками отделов и отделений существовала договоренность о том, что подготовка к войне с Россией должна быть завершена к 1934 году».

Итак, к середине 30-х годов японцы были готовы «накрыть своей крышей» всю нашу территорию до Урала. Однако их не могли не смущать дружественные отношения СССР и Китая (пусть Китая гоминьдановского, ставшего после смерти Сунь Ят-сена в 1925 г. антикоммунистическим и проамериканским, но, тем не менее, охотно заключавшего договоры с СССР о дружбе и взаимопомощи), а тем более – СССР и Монголии, вставшей на путь социализма.

Конечно, можно было орать до посинения о «руке Москвы», насаждающей большевизм в Азии (кривые «руки Токио», насаждающие «божественное» рабство, ничем не отличающееся от расовых доктрин Гитлера и Муссолини, разумеется, не в счет), но лезть на СССР, имея в тылу Китай и на фланге Монголию, было бы «недостаточно осмотрительно».

Посему – бей слабейшего! И в 1937 г. Япония нападает на Китай, помня 1894 г. и 1931 г. и располагая теперь куда большими военными возможностями.

В целом военные действия в Китае разворачивались успешно для японцев – в октябре 1937 г. пал Шанхай, в декабре – Нанкин, и правительство Чан Кай-ши было вынуждено перебраться в Ухань. К концу 1937 г. потери гоминьдановских войск составили около 300 тыс. чел., причем число пленных было крайне незначительно – зная о зверствах противника, китайские солдаты сражались с исключительной самоотверженностью, несмотря на бездарность генералов и никудышное вооружение и техническое оснащение. Война превращалась в народную, японцы все сильнее вязли в партизанских действиях, несмотря на все свои преимущества.

Большие успехи японцев на начальном этапе, прежде всего связанные с тщательной подготовкой и использованием фактора внезапности (бандит всегда имеет преимущество первого удара над порядочным человеком), способствовали консолидации национально-освободительных сил Китая и даже объединению усилий заклятых врагов – гоминьдановского правительства и коммунистической оппозиции под руководством Мао Цзе-дуна. С одной стороны, Мао не уставал повторять: «Чан гай сы!» (Чан должен умереть!), с другой – согласовывал планы обороны важнейших рубежей, таких, например, как долина Янцзы, с правительственными войсками. При штаб-квартире Чан Кай-ши в Ухани действовало Центрально-Китайское бюро, представлявшее компартию. В него входили члены Политбюро ЦК КПК Ван Мин, Бо Гу и Чжоу Энь-лай. Численность войск Народно-революционных армий, контролируемых руководством КПК, к концу 1938 г. достигала 180 тыс. чел., хотя точный учет этих сил был крайне затруднен, учитывая в основном партизанский характер войны. В это время политический разброд в руководстве Гоминьдана привел к тому, что был потерян и Ухань, а правительство Чан Кай-ши перебралось в Чунцин. Туда же переехало и «Второе Политбюро» ЦК КПК. Почти одновременно японцы завладели Кантоном, последним крупным морским портом Южного Китая.

Можно констатировать, что успехи японцев на начальном этапе войны против Китая – к лету 1938 г. – явно склонили их к предпочтению «северного варианта», где развитие наступления не должно было привести к столкновению с англо-американскими интересами. А что до СССР – ну, так ведь к войне с русскими готовились давно и старательно, а после 1894 г. был и 1904 г., так почему бы после 1931 г. и 1937 г. не устроить развитие Портсмута при молчаливом одобрении англичан с американцами и восторгах немцев и итальянцев?

Зная о планах войны против СССР, детально разрабатывавшихся с 1928 г. (сразу после прихода к власти правительства Гиити Танака), наша дипломатия многократно предлагала, начиная с того же 1928 г., заключить пакт о ненападении.

Предложения неизменно отклонялись под самыми издевательскими предлогами – например, в 1928 г. ответ Танака был таков: «Для этого еще не пришло время. События должны развиваться постепенно. Не будем торопиться. Если сразу слишком высоко забраться, можно и упасть».

31 декабря 1931 г., воспользовавшись проездом через Москву министра иностранных дел Японии Иосидзава, НКИД снова предложил заключить советско-японский пакт о ненападении. При этом было заявлено, что СССР уже заключил пакты о ненападении и нейтралитете с Германией, Турцией, Афганистаном, парафировал пакт с Францией, что ведутся переговоры с Финляндией, Латвией, Эстонией и Румынией. «Мы будем связаны пактами со всеми соседями. Япония является единственным соседом СССР, который не заключил с ним пакта о ненападении и не ведет переговоров о таком пакте. Такое положение является ненормальным».

Переговоры о пакте длительное время вел полпред А.А. Трояновский. Представители японского правительства откровенно их затягивали, выдумывая идиотские предложения вроде «желательности заключения союза между Японией, СССР и Германией» или же «союза между Японией, СССР и Маньчжоу-Го». Наконец, спустя год (!), 13 декабря 1932 г. предложение о заключении пакта было опять отклонено под предлогом того, что Япония и СССР являются участниками многостороннего пакта Бриана-Келлога, и это делает якобы излишним заключение специального пакта о ненападении. Здесь же приводилось соображение о том, что «еще не созрел момент для заключения пакта о ненападении».

Явная противоречивость своих собственных заявлений нисколько не смущала японских дипломатов с их пресловутой «азиатской хитростью». Правда, в данном случае значительно точнее было бы выражение не «хитрость», а «подлость и издевательство».

Можно, конечно, делая мину глубокомысленного идиота, талдычить: «Восток – дело тонкое», как это обожают делать сегодняшние «нейролингвисты», но логика японцев становится очевидной в свете того, что пакт о ненападении был отклонен японским правительством на другой день после опубликования сообщения о восстановлении отношений между СССР и Китаем. Японская дипломатия рассматривала подобный поворот событий как свое крупное поражение. А то, что 18 сентября 1931 г. японские войска напали на Китай и оккупировали его северо-восточные провинции, разумеется, не в счет.

Материалы Токийского и Хабаровского процессов неопровержимо доказали: «как оккупация Маньчжурии, так и вторжение в Китай исходили из конечной стратегической цели Японии – войны против СССР».

В дальнейшем советское правительство неоднократно вновь поднимало вопрос заключения пакта о ненападении. Однако Япония, бесповоротно вставшая на путь агрессии, постоянно имея в виду будущую войну против Советского Союза, неизменно отклоняла эти предложения.

Дипломатия СССР вынуждена была проводить осторожную политику. Учитывая непрекращающиеся провокации на КВЖД и желая лишить японских империалистов всякого повода спровоцировать войну, советское правительство в июне 1933 г. предложило Японии приобрести эту дорогу. Переговоры по этому поводу затянулись почти на два года. Они проходили в очень сложной обстановке, с большими перерывами, с усилением провокаций на КВЖД – порчи путей, налетов и т. п. В отчете полпредства СССР в Токио японская политика характеризовалась следующим образом: «1933 год был одним из наиболее напряженных в советско-японских отношениях. Особенного напряжения эти отношения достигли осенью, когда японцы сделали попытку фактически захватить в свои руки КВЖД, и когда пропаганда войны с СССР со стороны японской военщины достигла наивысшего размера».

Война стояла на пороге советского Дальнего Востока, а достаточных сил для отражения возможной агрессии у нас тогда не было.

Советское правительство было вынуждено пойти на большие уступки, продав дорогу за цену намного ниже ее действительной стоимости ради сохранения мира на Дальнем Востоке. 23 марта 1935 г. было подписано соглашение о приобретении дороги властями Маньчжоу-Го (куклами, за спиной которых стояли японские кукловоды) за 140 млн. иен, или 56 млн. золотых рублей. Это было значительно меньше тех средств, которые в свое время были вложены русским правительством в строительство КВЖД (напомним, что затраты на строительство КВЖД и ЮМЖД в 1897–1903 гг. составили 375 млн. золотых рублей). Так что самурайчики получили исключительно важную во всех отношениях магистраль практически даром.

В феврале 1936 г. в Японии произошел военный переворот. И без того напряженные отношения между Японией и СССР еще более натянулись. В декабре 1936 г. нарком по иностранным делам СССР М.М. Литвинов в беседе с японским послом в Москве Мамору Сигэмицу отмечал, что ни на одной границе СССР нет такого беспокойства, как на советско-маньчжурской. Особо надо отметить, подчеркивал нарком, набеги на советские территории и упорный отказ Японии от заключения пакта о ненападении.

За два года (1936–1937) на границе СССР и оккупированной японцами Маньчжоу-Го было зафиксировано 231 нарушение, из них 35 крупных боевых столкновений. За 1938 год до событий на Хасане со стороны японской военщины было зафиксировано 40 случаев нарушения воздушного пространства СССР, совершено 124 нарушения на суше и 120 на море. За это время было спровоцировано 19 боевых столкновений. Пограничниками задержано 1754 (!!) агента японской разведки.

И вот такая-то обстановка оценивается теперешними «исследователями» как состояние агрессии не со стороны японцев, а со стороны СССР, как якобы «неизбежное для тоталитарного режима»!

Советское правительство даже в этой сумасшедшей обстановке старалось сохранить мир на дальневосточных границах. 4 апреля 1938 г. СССР (в который уже раз!) предложил Японии мирным путем разрешить все спорные вопросы. Предложение было проигнорировано. Японцам было не до того – они были заняты военными операциями против Китая. Но наше Приморье именно в этот момент представило для них такой лакомый кусок, который нельзя было пропустить – смотри выше.

В мае-июне 1938 г. милитаристские круги Японии развернули совсем уж запредельную пропагандистскую кампанию вокруг так называемых «спорных территорий» на границе Маньчжоу-Го с Приморьем. Нужен был только повод для вторжения на территорию СССР. А в обстановке непрекращающихся провокаций такой повод найти было весьма нетрудно.

7 мая группа вооруженных японцев, демонстративно подойдя к линии границы на 50–60 метров от высоты Заозерной, залегла фронтом на нашу сторону.

21 мая 13 японских солдат нарушили границу на участке заставы «Угольная» Посьетского отряда и укрылись за камнями. К месту нарушения двинулась группа пограничников во главе с начальником заставы лейтенантом Уваловым. В ходе перестрелки японцы отошли за кордон. После случившегося застава «Угольная» была усилена резервной заставой комендатуры.

13 июня 1938 года в Маньчжоу-Го перебежал комиссар государственной безопасности 3-го ранга начальник Дальневосточного краевого УНКВД Генрих Люшков. На основании его показаний японские аналитики пришли к выводу о значительном перевесе сил Красной Армии, что подтверждалось перехваченными ими телеграммами командования дальневосточных пограничных войск в Москву, где содержались требования увеличить вдвое снабжение боеприпасами. Одновременно испрашивалось разрешение на занятие высшей точки (150 м) сопки Заозерной, находящейся к западу от озера Хасан.

26 июня против заставы «Золотая» Гродековского погранотряда японские войска начали тактические учения. Они применяли отравляющие вещества, которые ветром распространялись на советскую территорию. Пограничные наряды и личный состав заставы вынуждены были надеть противогазы и находиться в них до рассвета.

6 июля 1938 года на сопке Заозерная появились несколько конных советских пограничников и начались фортификационные работы. 11 июля там было уже сорок красноармейцев.

15 июля 1938 года у озера Хасан был убит советскими пограничниками матерый разведчик Мацусима Сакуни, нарушивший границу и фотографировавший нашу территорию.

В тот же день японский поверенный в Москве Ниси – в соответствии с инструкцией своего правительства – посетил Наркомат иностранных дел. Он заявил протест советскому правительству по поводу того, что наши пограничники выдвинулись в район сопки Заозерная и заняли местность, которая якобы принадлежит Маньчжоу-Го. От имени императорского правительства Ниси потребовал немедленного отвода советских войск из указанного района. Всю ответственность за возможные осложнения он целиком возложил на Советское правительство.

Японскому представителю были предъявлены официальные документы, а именно – Хунчунское соглашение России с Китаем, в котором были зафиксированы результаты проверки нескольких участков русско-китайской границы, произведенной представителями сторон в 1886 году, а также приложенную к нему карту. Это соглашение и карта не оставляли ни малейшего сомнения, что озеро Хасан вместе с окрестностями расположено полностью на советской территории.

Однако японский поверенный продолжал утверждать, что место, занятое советскими войсками, находится на территории Маньчжоу-Го, и, таким образом, действия советских войск угрожают территориальной целостности и безопасности Маньчжоу-Го и Кореи.

Он заявил также, что карта, предъявленная для оправдания позиций СССР, не дает основания относиться к ней как к достоверной, поскольку японская сторона не убеждена, что именно она является той самой, которая определяет границу СССР и Маньчжоу-Го.

20 июля посол Японии в СССР Мамору Сигэмицу, посетив народного комиссара иностранных дел М.М. Литвинова, вновь заявил, что на основании данных царского времени, которым располагает маньчжурское правительство, район к западу от озера Хасан принадлежит Маньчжоу-Го. Доказательством принадлежности этого района Маньчжоу-Го является тот факт, что ежегодно на высоте Заозерной маньчжурское население справляет свои религиозные обряды. Вторжение советских войск в данный район якобы является нарушением статус-кво, ответственность за которое падает на советскую сторону. Он потребовал немедленного отвода советских войск с высоты Заозерной в качестве необходимого условия для «внесения успокоения».

Ответ советской стороны был аналогичен тому, что был дан 15 июля.

Последовало заявление, что японское правительство ответом народного комиссара не будет удовлетворено. «Поскольку спокойствие на границе было нарушено советской стороной, Японии ни чего больше не остается, как принять меры, необходимые для восстановления своих прав» – заявление Сигэмицу не оставляло сомнений, что он действует по тем же «нотным строчкам», что и Синичиро Курино в 1904 г.

Японское хамство было шито белыми нитками. Естественно, что подобный тон встретил решительный отпор со стороны Советского правительства. Если японцы разыгрывали ту же музыку, что в свое время Ито и Курино, то для нас теперь нотами служил не гимн «Боже, царя храни!», как для графа В.Н. Ламздорфа, а «Интернационал»!

25 июля за подписью М.М. Литвинова были посланы телеграммы в полномочные представительства СССР во Франции, Великобритании, США, Германии, Италии, Китая и других стран, в которых сообщалось следующее:

«Япония отлично знает, что оспариваемая ею высота на основании всех имеющихся договоров и официальных карт находится на советской территории. Ей неприятно нахождение наших войск на высоте, которая имеет стратегическое значение, и поэтому она сделала попытку путем шума в печати и запугивания побудить нас отозвать свои войска. Наткнувшись на наш решительный отказ, японское правительство оказалось в трудном положении, ибо формально свою претензию обосновать оно не может, а отступив – теряет лицо».

Дальше ход событий, увы, снова излагается в форме фронтового репортажа.

26 июля. 23 часа 30 минут. Донесение начальника Посьетского погранотряда К. Гребника по прямому проводу: «…своими силами обеспечить постоянную оборону всех высот отряд не в состоянии, тем более что граница повсюду проходит по хребтам. Переход к обороне высот силами застав нарушит охрану границ, не даст полной гарантии от прорыва…»

У границ Советского Приморья японцы сосредоточили две пехотные дивизии (19-я и 20-я) общей численностью до 50 тыс. человек, механизированную бригаду, 3 пулеметных батальона, около 200 орудий и минометов, кавалерийский полк, 3 бронепоезда, танки. На ближайших аэродромах сосредоточилось до 70 боевых самолетов.

Основные силы японской 19-й пехотной дивизии были сосредоточены в пограничных районах Манчжурии, как раз против участка между заставами «Хунчун» и «Подгорная». Для поддержания сухопутных войск в устье реки Туманная (Тумень-ула, Туманьцзян) было выдвинуто соединение боевых кораблей в количестве 30 единиц.

31 июля командующий 19-й дивизией генерал-лейтенант Одака решил, что наступил момент вытеснить советских пограничников с Безымянной. После разведки боем силами одной роты японцы сломили сопротивление красноармейцев, но были отброшены подоспевшими подкреплениями. Тогда Одака направил основные силы своей дивизии на захват господствующей над зоной конфликта сопки Заозерная. Оправдывая свои действия, 31 июля генерал доложил в центр, что советские войска вновь нарушили границу и изготовились к превентивному удару. Правда, какую именно границу и в чьем толковании они нарушили, генерал Одака – «Хацудраки!» – не пояснил.

В Токио не осудили действия 19-й дивизии, хотя и лицемерно предостерегли от дальнейшего расширения конфликта – на всякий случай, чтобы можно было, ежели что, свалить всю вину на генерала. Он, дескать, действовал самовольно, без приказа свыше.

В результате предпринятого наступления батальоны 75-го пехотного полка 19-й дивизии при поддержке артиллерии вклинились в глубь советской территории на 4 километра и вышли к населенным пунктам Пакшекори и Новоселки, расположенным к северо-востоку от озера Хасан.

1 августа, при разговоре по прямому проводу Сталина, Молотова и Ворошилова с В.К. Блюхером, И.В. Сталин задал ему вопрос: «Скажите, т. Блюхер, честно, – есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет у вас такого желания, скажите прямо, какподобает коммунисту, а если есть желание, – я бы считал, что вам следовало бы выехать на место немедля».

Этот, ставший впоследствии знаменитым, разговор Сталина с Блюхером послужил основой целой серии «нейролингвистических» оголтелых наездов на «ужасы тоталитарного режима».

Якобы Сталин уже давно наметил Блюхера в качестве очередного объекта для расправы и поэтому наслал на него своих эмиссаров – первого заместителя наркома внутренних дел, начальника ГУГБ Фриновского (в недавнем прошлом начальника Главного управления пограничной и внутренней охраны) и заместителя наркома обороны – начальника политуправления РККА (с 6 января 1938 г.) Мехлиса – с задачей навести в войсках ДКФ «революционный порядок, повысить их боевую готовность и провести массовые оперативные мероприятия по изъятию противников Советской власти».

Мехлис и Фриновский прибыли 6 июля в Хабаровск и весьма активно приступили к выполнению распоряжения из Москвы. За 20 дней в списки «вражеских агентов и их пособников» попали 66 человек.

Конечно, можно по-разному оценивать миссию Мехлиса и Фриновского. Но как расценить то, что в самый напряженный момент, чреватый развязыванием большой войны, перебежал на сторону врага не кто-нибудь, а комиссар государственной безопасности и начальник Дальневосточного краевого УНКВД, и, главное, какие принять меры? Ведь предатель Люшков, во-первых, располагал информацией особой важности, которая вся оказалась в распоряжении японцев, а во-вторых, не мог действовать в одиночку. Все его непосредственные связи подлежали немедленной и тщательной проверке, а люди, имевшие доступ к информационным каналам, должны были быть от этих каналов отстранены. Даже если они и не были вражескими агентами и их пособниками, все равно утечка информации делала необходимой радикальную перетасовку кадров. Кроме того, Люшков в непосредственном подчинении у Блюхера не состоял, тогда каким образом совершенно секретные сведения о состоянии дел в Дальневосточной армии оказались у Люшкова?

А то, что он действительно сообщил японцам не «дезу» – впоследствии они могли сами обстоятельно проверить его сообщения – подтверждается хотя бы тем, что он аж до августа 1945 г. состоял у японцев советником ни много ни мало Генерального штаба, а заодно и командования Квантунской армии. Правда, когда Квантунская армия доживала последние дни, японцы совершенно естественным образом посчитали, что оставлять оного советника в живых ни в коем случае не следует – слишком много знает. Что ж, собаке – собачья смерть.

Но все это будет потом. А в 1938 г. Москва изо всех сил чесала в затылке – ведь совсем недавно, 28–31 мая, учитывая непрерывно осложняющуюся военно-политическую обстановку на Дальнем Востоке, состоялось заседание Главного военного совета РККА. На нем был заслушан доклад командующего маршала Блюхера о состоянии боеготовности войск Дальневосточной армии. Из обстоятельного двухчасового доклада следовало, что с боеготовностью все в порядке, и в случае чего агрессору гарантирован сокрушительный отпор. Итогами Совета стало преобразование с 1 июля ОКДВА в Дальневосточный фронт (ДКФ). Решением Комитета обороны в июне-июле численность дальневосточных войск была увеличена почти на 102 тыс. человек.

И вот – пожалуйста, почти что как с Днепрогэсом – для его постройки требуются гигантские усилия десятков тысяч людей, а для разрушения – достаточно десятка диверсантов. Из-за одного предателя, располагающего особо важной информацией, вся титаническая работа по укреплению дальневосточных рубежей может пойти прахом.

В свете японских наглых дипломатических демаршей 15 и 20 июля любые уступки с нашей стороны, особенно после решительного заявления Литвинова, были недопустимы.

16 июля командование 59-го Посьетского погранотряда обратилось в штаб 1-й Краснознаменной армии с просьбой усилить гарнизон высоты Заозерная одним стрелковым взводом из роты поддержки 119-го стрелкового полка, прибывшей в район Хасана еще 11 мая. Взвод был выделен, но 20 июля командующий ДКФ приказал отвести его к месту постоянной дислокации. Маршал явно не хотел эскалации конфликта. А ситуация-то уже была такова, что от него требовалась вовсе не дипломатия, а решительные действия по укреплению границы!

22 июля в войска был направлен его приказ о приведении соединений и частей фронта в полную боевую готовность. Нападение японцев на Заозерную ожидалось на рассвете 23-го. Оснований для принятия подобного решения было достаточно. Однако в этот день нападения не произошло. А отведенный от Заозерной стрелковый взвод никак не способствовал приведению частей в полную боеготовность.

Обстановка накалялась день ото дня. Чтобы разобраться в ней и в причинах ее обострения, маршал Блюхер 24 июля направил на Хасан для расследования комиссию штаба фронта, причем о ее существовании знал только узкий круг лиц.

Что за комиссия, создатель? – почти по Грибоедову! Ведь куда более полезным было бы послать несколько отрядов в разведку, тем более, что разведывать в действиях и намерениях противника было чего. И почему в столь напряженное время командующий находился так далеко – в Хабаровске?

Доклад комиссии командующему в Хабаровск был достаточно странным: «…наши пограничники нарушили маньчжурскую границу в районе сопки Заозерная на 3 метра, что повлекло за собой возникновение конфликта на озере Хасан».

Странность доклада просматривается прежде всего в том, что в районе Заозерной маркировки границы не было, и заявление о «нарушении границы на 3 метра» было сущей бессмыслицей. Но даже если и допустить, что граница проводилась по высшим точкам района, а наши пограничники забрались на 3 метра за вершину сопки, то такой доклад впору было бы посылать начальству не нашей комиссии, а японской.

Реакция противника не заставила себя ждать – 25 июля в районе погранзнака № 7 японцы обстреляли советский пограничный наряд, а на следующий день усиленная японская рота захватила пограничную высоту Чертова Гора.

Казалось бы, чего еще надо маршалу для принятия решительных мер?

Но 26 июля, аналогично Заозерной, по приказу Блюхера был снят взвод поддержки и с сопки Безымянной. На сопке остался лишь пограннаряд в составе 11 человек во главе с лейтенантом Алексеем Махалиным. А в Москву на имя наркома обороны Ворошилова вместо доклада о японской наглой провокации с захватом Чертовой Горы ушла телеграмма Блюхера «о нарушении маньчжурской границы» с предложением «немедленного ареста начальника погранучастка и других виновников в провоцировании конфликта с японцами».

На чьей же стороне действовал заслуженный маршал? Право слово, это очень напоминает события 1904–1905 гг., когда наши командиры только и делали, что «выравнивали фронт», оставляя одну позицию за другой.

29 июля в 16 часов 40 минут японские войска двумя отрядами численностью до роты атаковали высоту Безымянную. 11 советских пограничников приняли неравный бой. Пятеро из них были убиты, смертельное ранение получил и лейтенант Махалин. Подоспевший резерв пограничников и стрелковая рота лейтенанта Левченко к 18 часам выбили японцев с высоты и окопались. На следующий день между сопками Безымянная и Заозерная на высотах занял оборону батальон 118-го стрелкового полка 40-й стрелковой дивизии. Японцы же при поддержке артиллерии предприняли ряд безуспешных атак на Безымянную. Советские бойцы стояли насмерть.

Но так ли уж необходима была геройская гибель отряда Махалина, если можно было не отводить роту поддержки с Безымянной? Отметим, что перечисленные события, начиная с приезда Мехлиса и Фриновского в Хабаровск, происходили до крупномасштабной акции генерала Одака, предпринятой 31 июля.

С 31 июля более недели японские войска удерживали Безымянную и Заозерную. Контратаки частей Красной Армии и пограничников были безуспешными.

31-го же числа на Хасан от командования фронта прибыли начштаба Штерн и Мехлис. Ознакомившись с обстановкой, Мехлис немедленно доложил Сталину о необходимости полного единоначалия в районе боевых действий. Следствием этого и стал телефонный разговор 1 августа Сталина с Блюхером.

Заметим: с момента объявления полной боевой готовности 22 июля прошло уже больше недели. За это время никаких радикальных мер противодействия натиску японцев не было принято. Пусть Мехлис был, мягко говоря, не шибко сведущим человеком в военных вопросах, что, к величайшему прискорбию, еще не раз проявится в Великой Отечественной, но в тот момент даже ему было очевидно, что мы имеем дело не с рядовым пограничным инцидентом, коих до того времени было огромное число. А Блюхер продолжал сидеть в Хабаровске и не принимать никаких мер! Что же случилось со знаменитым маршалом?

А что бы вы сказали Блюхеру, будучи в этот момент на месте Сталина, господа «нейролингвисты»? По-видимому, согласились бы с тем, что враг зарывается в землю и усиленно создает плацдарм в районе Хасана. Как же – ведь необходимо «избежать эскалации конфликта»!

Блюхер выполнил приказ Сталина только на следующий день, вылетев во Владивосток вместе с начальником политуправления ДКФ Мазеповым. Оттуда на эсминце «Сталин» в сопровождении командующего ТОФ Н.Г. Кузнецова они были доставлены в Посьет. Но сам маршал практически не очень стремился участвовать в операции.

Снова – почему? Если бы это был «кабинетный» маршал, получивший большие звезды в петлицах за заслуги в мирное время и не желающий воевать, подобно царским «паркетным адмиралам», то это было бы объяснимо. Но ведь Блюхер-то был маршалом настоящим, получившим свои звезды за действительные боевые заслуги!

Пассивность Блюхера в самые ответственные моменты событий не могла не вызвать реакции Москвы. Приказом Ворошилова руководство боевыми действиями было возложено на Штерна. Приказ требовал: «В пределах нашей границы смести и уничтожить интервентов, занявших высоты Заозерная и Безымянная, применив в дело боевую авиацию и артиллерию». Эту задачу было поручено решить 39-му стрелковому корпусу в составе 40-й и 32-й стрелковых дивизий и 2-й механизированной бригады под командованием комбрига Сергеева.

Японцы к 1 августа уже успели хорошо укрепиться на захваченных позициях в районе Хасана. Кроме того, они начали укрепление всех оборонительных позиций в Маньчжурии, в том числе сосредоточив «на случай контрмероприятий с советской стороны вокруг района столкновения фронтовые части и резервы, объединенные командованием корейского гарнизона», как сообщалось в донесении Рихарда Зорге. В этой обстановке «кавалерийский наскок» вряд ли мог принести успех.

2–3 августа. Наступление советских войск из-за противодействия противника, проявившихся недостатков в организации взаимодействия артиллерии с пехотой, без авиационной поддержки из-за нелетных погодных условий, а также плохой выучки личного состава и слабой материально-технической обеспеченности, вплоть до 3 августа всякий раз проваливалось. Кроме того, на успех боевых действий Красной Армии существенно влиял запрет на подавление огневых средств противника, действовавших с маньчжурской и корейской территорий, и на любые пересечения государственной границы нашими войсками.

Сыграл свою роль и фактор субъективный – стал вмешиваться в руководство соединениями и частями, внося неразбериху и путаницу, Мехлис. Штерн, помня о чрезвычайных полномочиях Мехлиса, не решался становиться ему поперек дороги, и вот тут-то вспомнил о своих правах Блюхер. Когда Мехлис попытался бросить 40-ю стрелковую дивизию в наступление по лощине между двумя сопками, без всякой огневой поддержки, Блюхер был вынужден вмешаться и отменить приказ, чтобы избежать верной гибели всей дивизии. Наличными силами добиться успеха в наступлении не представлялось возможным.

3 августа 39-й корпус был усилен еще одной – 39-й – стрелковой дивизией.

Ворошилов издал новый оперативный приказ № 71сс, в котором обязал «в любой момент нанести мощный удар зарывающимся наглым японским агрессорам по всему фронту» и привести в полную боевую готовность все войска Дальневосточного Краснознаменного фронта и Забайкальского военного округа. В этом приказе Ворошилов дал пересказ знаменитой фразы Сталина, украсившей фасад Военной Академии имени Фрунзе: «Ни одной пяди чужой земли, в том числе и маньчжурской, и корейской, мы не хотим, но и своей Советской земли никому, японским захватчикам в том числе, никогда не отдадим ни вершка!»

К 4 августа в составе 39-го стрелкового корпуса в районе Хасана насчитывалось около 23 тыс. человек личного состава, на вооружении имелись 237 орудий, 285 танков, 6 бронемашин. Корпус должна была прикрывать авиация 1-й Краснознаменной армии в составе 70 истребителей и 180 бомбардировщиков.

6 августа. Новое наступление советских войск на высоты началось во второй половине дня. В ходе тяжелых боев с упорно сопротивляющимся противником в течение недели вся советская территория было очищена от японцев. Дольше всего сопротивлялись японцы в районе Заозерной.

К 14 августа огонь был повсеместно прекращен, и в течение нескольких дней велись переговоры о демаркации спорного участка границы.

Хотя удар, полученный японцами, и был достаточно сокрушительным, в Москве никоим образом не пребывали в эйфории.

31 августа состоялось заседание Главного военного совета РККА. На повестке дня стоял главный вопрос: «О событиях в районе озера Хасан».

Заслушав объяснения командующего ДКФ маршала Блюхера и заместителя члена военного совета фронта дивизионного комиссара Мазепова, Главный военный совет пришел к следующим основным выводам:

«1. Боевые операции у озера Хасан явились всесторонней проверкой мобилизационной и боевой готовности не только частей, которые непосредственно принимали в них участие, но и всех без исключения войск ДК Фронта.

2. События этих немногих дней обнаружили огромные недочеты в состоянии ДКФронта… Обнаружено, что Дальневосточный театр к войне плохо подготовлен. В результате такого недопустимого состояния войск фронта мы в этом сравнительно небольшом столкновении понесли значительные потери: 408 человек убитыми и 2807 человек ранеными».

Основными итогами обсуждения повестки дня стало расформирование Управления ДКФ и отстранение от должности командующего маршала Блюхера.

В.К. Блюхер вынес на себе наибольший груз ответственности за недостаточно решительные действия на Хасане.

Заметим, насколько сильно изменилась обстановка по сравнению с царскими временами – в 1904–1905 гг. никто из генералов и адмиралов не был должным образом наказан за позорные поражения, теперь же причиной отстранения и последующей гибели маршала Блюхера стала недостаточно решительная победа. Но тайна странного поведения Блюхера во время событий на Хасане так и остается нераскрытой. Можно, конечно, приписывать его пассивность перетасовкам командного состава фронта Мехлисом и Фриновским, но такая оценка явно отдает легкомыслием и тенденциозностью. Если из-за этого Блюхер мог потерять управление войсками, значит, вся его система управления была построена далеко не лучшим образом. Что, кстати, и было отмечено в решении Главного военного совета РККА от 31 августа.

Суровость высшей власти СССР в связи с недостаточной боеготовностью Дальневосточной армии не заслоняет политического и стратегического значения хасанских событий.

Впервые в эпоху империалистических экспансий Япония, получив сокрушительный удар, была вынуждена отказаться от намеченных планов. Это повлияло как на ход войны в Китае, так и на мировую расстановку сил.

С одной стороны, отказавшись от броска в наше Приморье, японцы активизировали военные действия в Китае. С другой стороны, передышка, полученная китайцами в августе 1938 г., позволила им расширить партизанские действия и, несмотря на все военные успехи японцев, обречь противника на затяжную войну, в которой шансов на решительную победу у Японии не было.

На китайских фронтах к концу 1938 г. наступило относительное затишье. Главные стратегические цели, поставленные на начальном этапе японскими милитаристами, были достигнуты – все китайское побережье было блокировано, все крупнейшие промышленные города захвачены, главные железные дороги взяты под контроль. Но до победы еще было ой, как далеко – у японцев было явно недостаточно сил для удержания огромных территорий Внутреннего Китая, а непрерывные полуторагодовалые бои ослабили боеспособность войск. Необходимо было провести реорганизацию и освоение оккупированных территорий, а заодно и подкорректировать стратегические планы – действительность не очень-то соответствовала формуле «весь мир под японской крышей». Скорее оправдывалось старое предсказание конца XIX века о том, что Япония рано или поздно «повесится на кишках Китая». Расширявшаяся партизанская война ничего хорошего с точки зрения «освоения» оккупированных территорий не сулила. Поэтому правительство Японии взяло курс на политическое достижение своих целей.

В декабре 1938 г. премьер-министр Японии принц Фудзимаро Коноэ выступил с заявлением, в котором обозначил якобы главную цель политики своего правительства – нормализацию отношений с Китаем и установление нового порядка в районе Дальнего Востока при равноправном сотрудничестве Японии, Маньчжоу-Го и Китая. Фактически этот «новый порядок» означал создание «сферы процветания Великой Азии» под эгидой Японии и под знаком воинствующего антикоммунизма.

В ответ на это «мирное предложение», которое никак нельзя истолковать иначе, как прямое глумление, Чан Кай-ши заявил, что подлинным намерением Японии является окончательный захват Китая и полное закабаление китайской нации под ширмой лицемерного призыва к японо-китайскому сотрудничеству. Поэтому он призвал «продолжать сопротивление до конца».

Чем бы ни руководствовался Чан Кай-ши и что бы ни имел в виду под «сопротивлением до конца», ему нельзя отказать в мужестве и правильном понимании своего патриотического долга, поскольку он обозначил твердую и ясную позицию в самый критический момент – момент наивысших успехов противника.

К сожалению, руководство Гоминьдана не проявило должной монолитности и сплоченности. На самой верхушке власти нашлись люди, склонные принять предложение Коноэ. Так, первый заместитель Чан Кай-ши Ван Цзинь-вэй в конце декабря 1938 г. тайно покинул Чунцин, бежал в Индокитай и прислал из Ханоя телеграмму с требованием заключить мир с Японией. Так что Генрих Люшков был не одинок.

К чести руководства Китая, немедленно было созвано чрезвычайное заседание Центрального исполнительного комитета Гоминьдана, лишившее предателя всех постов и исключившее его из партии.

Это решение было полностью поддержано оппозицией, предложившей провести в январе 1939 г. массовый митинг в поддержку позиции Чан Кай-ши. На митинге выступил Ван Мин, мастерски использовавший создавшуюся ситуацию и охарактеризовавший сговор Ван Цзинь-вэя с Коноэ как новый вариант антикоммунистического и антипатриотического заговора. Тот, кто нападает на коммунистов, сказал Ван Мин, подрывает единый национальный фронт и объективно помогает японским оккупантам и китайским предателям типа Ван Цзинь-вэя. Если Чан Кай-ши в самом деле намерен вести войну сопротивления до конца, то он должен принять энергичные меры не только против явных предателей, но и против антикоммунистических капитулянтов и реакционеров.

Это Чана-то, уже многократно продемонстрировавшего свой оголтелый антикоммунизм, призывают бороться с антикоммунистами, причем используя его собственное заявление! Право же, Ван Мин гораздо больше заслуживал звания народного вождя, чем Мао Цзе-дун, за что и пострадал впоследствии.

Но все это тоже было потом. А в тот момент издевательское предложение Коноэ было решительно отвергнуто.

В ответ японцы развернули новое наступление из района долины Янцзы в южном направлении. Прием вполне традиционный – точно так же они действовали против нас во время переговоров с Витте в 1905 г., высадившись на Сахалин. На этот раз они преследовали, с одной стороны, цель политическую – подкрепить «мирное предложение» Коноэ военным давлением, с другой – перерезать коммуникации между восточными и западными провинциями Китая. Таким образом, японцы попытались реализовать «южный вариант».

Из политической цели ничего не вышло – кроме предателя Ван Цзинь-вэя, никто больше не выступал с призывами заключить мир с подлыми захватчиками, а цель военная было достигнута лишь частично – японцы в апреле 1939 г. захватили административные центры провинций Цзянси и Хунань, но полностью отрезать восточные и юго-восточные провинции от западных и юго-западных не смогли. «Китайский кусок» определенно не помещался в жадный, но недостаточно большой японский рот! На фронтах снова наступило затишье, во время которого и японцы, и гоминьдановцы считали главной задачей «очистку» тыла. Гоминьдановцы усилили конфронтацию с коммунистами, а японцы в основном старались проводить карательные операции против партизан.

К середине 1939 г. сложилась довольно странная ситуация «треугольника», когда все воевали против всех: японцы вместе с китайскими предателями и марионетками – против коммунистов и ядра Гоминьдана (лидером которого все еще считался Чан Кай-ши, несмотря на значительные разногласия в руководстве); Гоминьдан – против японцев и коммунистов; коммунисты – против японцев и Гоминьдана.

Именно в это время японцы, воспользовавшись пассивностью противника и в то же время понимая провал «южного варианта», попытались снова осуществить вариант «северный» – но теперь через Монголию.

1 июня 1939 г. в штабе кавалерийского корпуса РККА в Минске шел разбор полевой командирско-штабной игры. Проводил разбор заместитель командующего войсками Белорусского военного округа комбриг Г.К. Жуков. Неожиданно последовал звонок из Москвы: Жукову немедленно выехать и завтра явиться к наркому обороны.

Встретив Жукова, К.Е. Ворошилов сразу перешел к делу:

– Японские войска внезапно вторглись в пределы дружественной нам Монголии, которую Советское правительство договором от 12 марта 1936 г. обязалось защищать от всякой внешней агрессии. Вот карта района вторжения с обстановкой на 30 мая.

Жуков принялся изучать карту.

Ворошилов продолжил:

– Японские войска напали на монгольские пограничные части, прикрывавшие участок местности восточнее реки Халхин-Гол. Думаю, что затеяна серьезная военная авантюра. Во всяком случае, на этом дело не кончится… Можете ли вылететь туда немедленно и, если потребуется, принять на себя командование войсками?

– Готов вылететь хоть сию же минуту.

– Очень хорошо. Желаю успеха!

Жуков вылетел в тот же день и к утру 5 июня был уже в штабе особого корпуса в Тамцак-Булаке, где его ознакомили с обстановкой. Жуков сразу обратил внимание на то, что командование корпуса обстановки, в сущности, не знает. Он предложил немедленно выехать на передовую, чтобы тщательно разобраться в ситуации. Оказалось, что, кроме полкового комиссара, из руководства корпуса никто в районе событий не был. Просматривалось нечто похожее на ситуацию Хасана, когда японцы нахально лезли на нашу территорию, а командование ДКФ пребывало вдалеке. Постепенно накаляясь, Жуков уже мысленно послал подальше все руководство корпуса во главе с комкором и взял с собой только комиссара.

На месте стало ясно, что это не пограничный конфликт, что японцы не отказались от своих агрессивных целей в отношении советского Дальнего Востока и МНР и что в самое ближайшее время надо ожидать действий более широкого масштаба.

Авантюризм японской военщины? Глупые «дразнилки»? Нет и еще раз нет!

Руководство Квантунской армии неплохо разбиралось в международной политике. Как и сорок лет назад, они прекрасно видели – Запад, прежде всего Англия и США, – весьма одобрительно относится к их агрессивным намерениям на Дальнем Востоке. Открытие крупномасштабных военных действий против Китая в 1937 г. (а оно было осуществлено именно Квантунской армией – самой сильной и опытной боевой единицей японских сухопутных войск) привело к власти новый кабинет министров в Токио, т. е. потащило за собой политиков. Подобная же комбинация на Хасане, уже против нас, не удалась, – но стратегия японских милитаристов от этого нисколько не изменилась.

Чувствуя себя ударным отрядом «мирового порядка» (разумеется, порядка империалистического), они рассматривали развязывание войны против СССР как коллективной акции с вовлечением Германии и Италии в непосредственные военные действия на Западе и оказанием всемерной помощи со стороны Англии и США. События в Китае достаточно убедительно подтверждали эту концепцию, а неудача на Хасане трактовалась как досадный промах, который надлежало исправить как можно более тщательно. Тем более что переговоры с Италией и Германией о заключении прямого военного союза, интенсивность которых весной 1939 г. резко увеличилась, должны были в случае успеха в Монголии получить самое благоприятное для Японии завершение.

В успехе операции руководство Квантунской армии не сомневалось. Главное – японское командование, начинавшее службу еще в «эру Мэйдзи», было уверено в своем личном составе. Ведь поколение сыновей самураев 1904–1905 гг. воспитывалось на превратившейся в героический эпос истории русско-японской войны, обросшей лестными для каждого, державшего в руках «арисаки», легендами. Император Хирохито был столь же «божественной» фигурой, что и его дедушка Муцухито. В японской солдатской памятке, носимой на животе (именно там у самурая мыслилась душа), значилось: «Пока ты жив, ты должен быть потрясен великим императорским милосердием. После смерти ты должен стать хранителем Японской империи. Тогда ты будешь окружен почетом. Императорская армия непобедима, ибо ее защищают боги». Сама смерть «легче пуха», а за должным поведением солдата в бою следят его предки из амулета «омомори», который он носит на груди. Не исполнить приказ офицера значит оказать неповиновение самому императору.

План вторжения в Монголию предусматривал привлечение внимания советского командования к району Халхин-Гола, и после удачного завершения операции, ввиду ослабления приморского театра военных действий – молниеносный удар в направлении на Хабаровск и овладение Приморским и Уссурийским краями.

Проводя рекогносцировку, Жуков не мог не отметить, что враг умело выбрал район для наступления. На западном берегу реки Халхин-Гол – голая бескрайняя степь, для противника все как на ладони, особенно при условии господства в воздухе. До советской границы около 650 километров, сообщение по единственной грунтовой дороге. На восток поднимаются отроги горного хребта Большой Хинган, где легко укрыть целую армию вместе с тылами. С японской стороны подведены две железные и несколько грунтовых дорог. Все преимущества быстрого и скрытного сосредоточения сил – на стороне врага. Учитывая, что с момента вторжения японцев на монгольскую территорию прошло уже значительное время, ожидать решительного наступления противника следовало в любой момент.

Вернувшись на КП корпуса, Жуков послал донесение Ворошилову с планом действий – прочно удерживать плацдарм на правом берегу Халхин-Гола и готовить контрудар из глубины. Нарком согласился с оценкой обстановки и намеченными действиями. В этот же день Жуков приказом наркома был назначен командиром особого 57-го корпуса.

Халхин-Голская эпопея началась.

Первым делом противник был встречен в воздухе, где до этого он имел господство, повадился охотиться за нашими наземными целями (вплоть до отдельных машин) и расстреливать их, не боясь отпора. В небе Монголии появились советские «ястребки» И-15 и И-16 под командованием Героя Советского Союза Я.В. Смушкевича, что сразу же почувствовал неприятель. 22 июня развернулся грандиозный бой, в котором приняло участие с нашей стороны 95 самолетов, с японской – 120. Превосходство наших летчиков в классе было очевидным – японская воздушная армада была рассеяна, потеряв четверть машин. 24 июня японцы попытались повторить налет на места сосредоточения наших войск и снова потерпели сокрушительное поражение. Затем 26 июня у озера Буир-Нур японцы бросили в воздушный бой свои самые лучшие силы – были собраны асы из всех частей, действовавших в Китае. И снова наши летчики оказались сильнее – всего с 22 по 26 июня противник потерял 64 (!) самолета.

Воздушные бои продолжались почти ежедневно до 1 июля. Такое упорство противник проявил не случайно – японцы, во-первых, готовили крупную наступательную операцию и стремились обеспечить ей надежное прикрытие с воздуха. Во-вторых, они прилагали все усилия к тому, чтобы не дать сосредоточиться нашим войскам и не допустить повторения Хасана. Ближайшей целью операции было:

– окружение и разгром всей группировки советских и монгольских войск восточнее реки Халхин-Гол;

– форсирование реки Халхин-Гол и выход на тылы наших войск с целью разгрома резервов;

– захват и расширение плацдарма западнее Халхин-Гола для обеспечения последующих наступательных действий.

Японская разведка знала о том, что в районе горного массива Баин-Цаган нечем помешать удару японской группировки во фланг и тыл основных советско-монгольских сил. Будучи совершенно уверенными в успехе операции, японцы пригласили в район боевых действий иностранных корреспондентов и военных атташе, в первую очередь союзников – гитлеровской Германии и фашистской Италии.

Ну как тут не вспомнить планы захвата Порт-Артура еще в марте 1904 г., когда японцы уже было разослали приглашения на банкет по случаю занятия крепости! Тогда им пришлось несколько подождать с банкетом – до декабря, да к тому же оставить под Порт-Артуром сотню тысяч своих трупов. Так что пьянка не получилась особо веселой.

Но, что ни говори, а Порт-Артур они все-таки заняли. Теперь сыновья тех самураев из кожи вон лезли, чтобы показать, что они не повторят оплошностей, наделанных папашами. А заодно – показать, что Хасан был досадным недоразумением.

В ночь на 3 июля японцы под покровом темноты переправились через реку и атаковали превосходящими силами подразделения монгольской кавалерийской дивизии. Высота Баин-Цаган оказалась в их руках. Переправа остальных сил японской армии продолжалась. Положение сложилось критическое.

Ну чем не Цзиньчжоу? И соотношение сил примерно такое же – противник успел сосредоточить в районе Баин-Цагана до десяти тысяч штыков, а наши войска, державшие оборону на северо-западных склонах горы – не более 1000. Имели тройной перевес японцы и в артиллерии – около 100 полевых орудий и до 60 противотанковых, а у нас – немногим более 50, даже с учетом тех, которые обстреливали с дальней дистанции японскую переправу.

Однако именно здесь-то и было суждено японцам почувствовать, что они имеют дело вовсе не с царскими генералами вроде Фока, Стесселя и Куропаткина. Нет! Против них действовали Г.К. Жуков, командующий танковой бригадой М.П. Яковлев, командующий мотострелковым полком И.И. Федюнинский, поднявшие по тревоге все резервы и молниеносно бросившие их в бой. Уже в 7 часов утра наши самолеты принялись бомбить и яростно обстреливать гору Баин-Цаган. Переправа через Халхин-Гол была накрыта артиллерийским огнем и расстроена. Инициатива перехвачена, и вот уже около 9 часов утра прямо с ходу в дело вступили передовые подразделения танковой бригады Яковлева.

Танки в условиях десятикратного (!) превосходства противника были нашим главным козырем, и поэтому все решала стремительность удара – ни в коем случае нельзя было дать противнику закрепиться и организовать оборону с применением противотанковых орудий. В 10.45 главные силы танковой бригады Яковлева, насчитывавшей до 150 танков, пошли в решительную атаку. Вот как описал этот момент боя в своем дневнике японский солдат Накамура:

«Несколько десятков танков напали внезапно на наши части. У нас произошло страшное замешательство, лошади заржали и разбежались, таща за собой передки орудий; автомашины помчались во все стороны. В воздухе было сбито 2 наших самолета. Весь личный состав упал духом. В лексиконе японских солдат все чаще употребляются слова: «страшно», «печально», «упали духом», «стало жутко».

Ожесточенный бой продолжался весь день и ночь 4 июля. Наши танкисты понесли серьезные потери, погиб и сам комбриг М.П. Яковлев. Тем не менее, к 3 часам утра противник очистил склоны горы Баин-Цаган и стал спешно отступать к переправе. Но еще днем переправа была взорвана японскими же саперами, опасавшимися прорыва наших танков на восточный берег реки. В результате ударная десятитысячная группировка японцев была почти полностью уничтожена, утро 5 июля ознаменовалось наступлением тишины на горе Баин-Цаган и западном берегу Халхин-Гола. Удар во фланг и тыл наших войск, оборонявшихся на восточном берегу Халхин-Гола, провалился, плацдарм уцелел, а противник понес большие потери. В воздушных боях было сбито еще 45 японских самолетов, так что счет уничтоженных летных единиц противника перевалил далеко за сотню. «Ястребки» Смушкевича старались не зря – надежды противника на господство в воздухе растаяли.

Опыт сражения в районе горы Баин-Цаган в явном виде продемонстрировал, что современная война – это война моторов, как неоднократно подчеркивал И.В. Сталин. Позднее бой 3–5 июля стали называть «Баин-Цаганским побоищем» – советские танковые и моторизованные войска при активной поддержке авиации наголову разбили десятикратно превосходящего противника! Так что сынки самураев «эры Мэйдзи» явно опозорили память папаш. Не на тех напали!

После Баин-Цагана наступило временное затишье – примерно в течение месяца противником проводились вылазки местного характера с целью разведки боем. Но это затишье было в самом прямом смысле затишьем перед бурей.

Мы помним характеристику японских солдат, данную во время войны 1904–1905 гг. Она вполне соответствовала и 1939 г. Получив известия о катастрофе на Баин-Цагане, советник императора маркиз Кидо записал в дневнике: «Армия в смятении, все погибло». Так что смятение рядового самурая Накамуры не было его личным малодушием, оно соответствовало растерянности всей ударной группировки. Ситуация усугублялась еще и тем, что все произошло на глазах иностранных военных атташе, приглашенных для созерцания триумфа «непобедимых императорских войск». А тут – десять тысяч трупов за сутки! Ничего себе «триумф»! В Берлин и Рим полетели депеши с констатацией явного разрыва между японскими амбициями и амунициями. Прочность «антикоминтерновского пакта» резко заколебалась.

Японцы оказались перед прямо-таки кричащим противоречием логики военной и логики политической. Генерал Камацубара, командующий японскими силами, ясно понимал, что после Баин-Цагана лучше всего отвести войска с монгольской территории, провести переформирование и пополнение, укрепить пошатнувшийся «банзайский дух». Но это требовало времени и могло привести к существенным изменениям в стратегических планах.

Высоких политиканов Европы и Америки это не устраивало. Там несказанно радовались тому, что Япония уже схватилась с СССР. Пожар необходимо раздуть как можно сильнее. Западная пресса наполнилась официальными заявлениями, «дающими понять», что правящие круги Лондона и Вашингтона не видят в происходящем ничего «из ряда вон выходящего». Англия – ну, разумеется! – немедленно подписала с Японией соглашение (пакт Арита-Крейга), гарантирующее «невмешательство» (читай: всяческую помощь на случай эскалации конфликта). США не пошли на такую явную демонстрацию антикоммунизма (все-таки в президентском кресле сидел мудрый Франклин Рузвельт, а не спесивый полуидиот от аристократии, «миротворец» Невилл Чемберлен, премьер Англии), но и никаких осуждающих японскую агрессию нот или заявлений тоже не появилось.

Как будто вернулась обстановка начала века, только «котел ведьм» забурлил еще сильнее, чем раньше, поскольку и в Вашингтоне, и в Лондоне спали и видели, что Советский Союз ведет войну на два фронта – на западе против Германии и Италии, на востоке против Японии.

Что же до реакции Берлина и Рима, то она выражала немалую тревогу по поводу их дальневосточного союзника: стоит ли начинать глобальный поход за мировое господство, если предстоит схватка с таким могучим противником, как СССР? Эдак никакими плодами победы воспользоваться не удастся – Англия-то с Америкой своего не упустят! А ежели японцы второй раз подряд разбивают нос о русскую стену, то стоит ли связываться с явными политическими и военными банкротами? Не лучше ли вместо соединенного наскока на русского медведя выбрать добычу помельче, зато с гарантией собственного успеха?

Чувствуя осложнения в политической атмосфере, Квантунская армия не жалела ничего, чтобы спасти свое лицо. Днем и ночью к Халхин-Голу подвозились новые войска, из которых развернулась 6-я особая армия генерала Огиси: 75 тысяч личного состава, 182 танка, более 300 самолетов, 500 орудий, в том числе тяжелые, срочно снятые с фортов в Порт-Артуре (эхо 1904–1905 гг. продолжало грохотать!) и доставленные на Халхин-Гол.

6-я особая армия вцепилась в монгольскую землю – 74 километра по фронту и 20 километров в глубину. На конец августа штаб генерала Огиси готовил новое наступление.

12 августа японцы в результате одной из вылазок имели заметный успех – на южном участке фронта операция, проведенная силами пехотного полка, усиленного артиллерией, бронемашинами и частично танками, привела к захвату высоты Большие Пески.

Противник упорно нащупывал слабые места в наших позициях. Не прекращались воздушные стычки – с 23 июля по 4 августа было сбито еще 116 вражеских самолетов. Японцы тщательно укреплялись на захваченных рубежах, явно рассчитывая на длительное пребывание на оккупированной территории и продолжение реализации «северного варианта».

Промедление с решительными действиями грозило самыми серьезными последствиями. Бой за Баин-Цаган показал, что боеспособность наших войск вполне достаточна для того, чтобы выбросить самураев за пределы МНР. Но достаточно ли этого, чтобы отбить у японцев охоту снова задираться с СССР? События прошлого года показали: нет, недостаточно. Нужно не просто вытеснить захватчиков вон, необходимо провести операцию на уничтожение вражеской группировки. Как?

В Главном военном совете появились предложения о перенесении военных действий за пределы МНР. Ведь у нас есть договор о взаимопомощи с Гоминьданом. Так что возможный перенос операций на территорию Китая не должен вызвать особых политических осложнений.

Эти предложения были решительно отвергнуты И.В. Сталиным:

«Вы хотите развязать большую войну в Монголии. Противник в ответ на наши обходы бросит дополнительные силы. Очаг борьбы неминуемо расширится и примет затяжной характер, а мы будем втянуты в продолжительную войну. Этого допустить нельзя. Надо сломить хребет японцам на самой реке Халхин-Гол».

Перед Жуковым была поставлена задача – истребить японскую 6-ю особую армию, не дав ей уйти за кордон. Причем ни в коем случае не переносить боевые действия за монгольскую границу, чтобы не дать повода Токио прокричать на весь мир о «советской агрессии» с вытекающими отсюда понятными осложнениями.

Задача перед комкором (Жукову было присвоено это звание 31 июля) стояла сверхсложная. Мало того, что надлежало уничтожить превосходящие силы противника (в распоряжении Жукова к середине августа находилось не более 57 тыс. чел.), надо еще и было произвести перегруппировку сил для наступления скрытно от противника, что в условиях равнинной местности представлялось совершенно невозможным.

Необходимо было нестандартное тактическое решение. И Жуков его сумел найти.

Прежде всего, было создано впечатление, что советско-монгольские войска помышляют только об обороне. Строились зимние позиции, бойцам вручали наставления о ведении оборонительных боев, самыми разнообразными средствами все это доводилось до сведения японской разведки. Психологически это укрепляло самурайское самодовольство – дескать, русские «взялись за ум» и опасаются новой схватки.

«Деза» сработала – постоянными воздушными схватками удалось парализовать воздушную разведку противника, скрыть подход крупных подкреплений и переброску их на фланги. Распространение слухов об укреплении обороны, ночные перегоны автомобилей и бронетехники туда-сюда в центре наших позиций позволили к 20 августа незаметно выдвинуть до 80 % наших сил (в том числе почти 500 танков, 400 бронемашин, 550 орудий и минометов) на исходные позиции для наступления. Жуков сумел воспользоваться даже тем, что 20 августа было воскресным днем, и японское командование в этот день разрешило отлучку в тыл многим старшим офицерам.

Получайте, самурайчики, «день Марии» наоборот! Планы внезапных ударов составляются не только вами, но и против вас!

В 5.45 утра 20 августа началась мощная артподготовка. Огонь велся не по площадям, а по целям – в основном, по зенитным батареям. Артподготовка было поддержана бомбардировкой японских позиций (150 бомбардировщиков под прикрытием 100 истребителей). После трехчасовой «обработки» через мощные звукоустановки зазвучала мелодия «Интернационала», и наши войска пошли в атаку. Хотя противник яростно сопротивлялся, оборона на флангах была прорвана, и к 25 августа вся японская группировка попала в окружение. Глядя на карту, впору поражаться филигранности исполнения замыслов Жукова – внешний фронт окружения проходил точно по границе Монголии с Китаем (точнее, с марионеточным государством Маньчжоу-Го)!

Дальнейшее – известно. Тяжелые бои на уничтожение велись в течение недели. Они вместили в себя и рассечение вражеской группировки на части, и отчаянные схватки на внешнем кольце окружения, где японцы пытались деблокировать «котел» ударами из Маньчжурии, и борьбу за каждую сопку, каждый окоп, каждый блиндаж. Японцы сражались до последнего патрона, предпочитали не сдаваться в плен, а кончать с собой. Так что при подведении итогов у нашего командования были все основания признать подготовку рядового и младшего командного состава противника очень хорошей. Но вот представление о боеспособности наших войск у японцев явно отстало от времени и осталось на уровне русско-японской войны 1904–1905 гг. Г.К. Жуков писал в своих «Воспоминаниях и размышлениях»:

«Помню, на рассвете одного из августовских дней ко мне на наблюдательный пункт привели пленного японского солдата, обезображенного укусами комаров. Этот солдат был схвачен разведчиками полка И.И. Федюнинского в камышах.

На мой вопрос, где и кто его так разделал, он ответил, что вместе с другим солдатом вчера с вечера был посажен в камыши в секрет для наблюдения за действиями русских, а накомарников им не дали. Командир роты приказал не шевелиться, чтобы их не обнаружили. Ночью на солдат напали комары, но они безропотно терпели страшные укусы и сидели до утра, не шевелясь, чтобы не выдать своего присутствия.

– А когда русские что-то крикнули и вскинули винтовки, – рассказывал пленный, – я поднял руки, так как не мог больше терпеть эти мучения.

Нам нужны были сведения о японских войсках на том участке, где был захвачен этот пленный. Чтобы развязать ему язык, я приказал дать пленному полстакана водки. Каково же было мое удивление, когда он, посмотрев на стакан, сказал:

– Прошу вас, отпейте глоток, я боюсь отравы. У отца я единственный сын, а он имеет галантерейный магазин, следовательно, я единственный его наследник.

Наш переводчик заметил, что согласно памятке, которую японским солдатам дало их начальство, они должны смело умирать со словом «банзай» на устах. Усмехнувшись, пленный ответил:

– Отец наказал мне вернуться домой живым, а не мертвым».

31 августа Г. К. Жуков доложил об успешном завершении операции. Подводя ее итоги на разборе в Тамцак-Булаке, комкор сказал:

«Армейская наступательная операция явилась поучительной операцией на окружение и уничтожение противника. С обеих сторон участвовало в боях до 815 самолетов, свыше 1000 орудий и минометов, около 132 тысяч человек, 1065 танков и бронемашин. Японцы потеряли на Халхин-Голе около 61 тысячи убитыми, ранеными и пленными». Советско-монгольские войска – 18,5 тысячи человек убитыми и ранеными.

15 сентября 1939 года в Москве было подписано соглашение о ликвидации конфликта.

Удары по Квантунской армии могучим эхом отозвались во всем мире.

Во-первых, радикально поменялась позиция японского руководства по отношению к СССР и к своим военным. Командующий Квантунской армией генерал Уэда и начальник штаба генерал Исойя были уволены в отставку. Ряд японских военачальников, непосредственно планировавших и руководивших операциями на Халхин-Голе, покончили с собой традиционным обрядом харакири.

Самураи хорошо запомнили уроки 1939-го. Отныне в Токио перестали прислушиваться к сиренам из штабов армии, прельщавших правительство соблазнительными перспективами легкого похода на север против СССР. Халхин-Гол начисто стер в памяти японских вояк представление о нашем солдате, которое они создали по опыту русско-японской войны 1904–1905 годов.

Небольшая река, затерявшаяся где-то в Азии и до тех пор известная разве что дотошным географам, стала классическим примером полководческого искусства, достоянием учебников военной тактики. Подвиг Г. К. Жукова, удостоенного за эту победу звания Героя Советского Союза, не только ликвидировал опасность, нависшую над союзной нам Монгольской Народной Республикой, но и стабилизировал всю обстановку на Дальнем Востоке. Теперь «милые самурайчики» перестали считать войну против СССР своей главной стратегической задачей. Командиры и красноармейцы, преподавшие им предметный урок летом 1939 года, избавили нашу страну от нашествия еще и с востока после 22 июня 1941 года. Павшие в тех боях бессмертны – ценой своих жизней они спасли многих от верной гибели, если бы Япония пошла войной против нас вместе с Германией.

Из вероятных противников для будущей военной экспансии, выбираемых все по тому же принципу «бей слабейшего», Япония выбрала…США!

Теперь, по прошествии 60 лет Великой Победы 1945 года, современным аналитикам зачастую кажется диким, что Япония осмелилась напасть именно на США – силы-то вроде несоизмеримые! Но тогда, в 1941 г., как и в 1939 г., все выглядело несколько иначе – Япония, будучи не просто готовой к войне, но уже ведущей войну, стремилась получить от своей готовности максимум эффекта. Завязнув в Китае и получив Хасан и Халхин-Гол, самураи уже не надеялись на такой эффект с «этого фронта».

К тому же гитлеровское руководство еще до начала наступления советских войск на Халхин-Голе (к середине августа 1939 г.) отвергло предложение Токио подписать тройственный военный союз в составе Германии, Италии и Японии. Берлин предпочел пойти на заключение пакта о ненападении с Советским Союзом, подписанного 23 августа 1939 года.

У Гитлера были свои резоны – фашистская Германия полностью подготовилась к нападению на Польшу, и необходимо было развязать себе руки гарантиями СССР. Что бы ни вопили современные «нейролингвисты» по поводу советско-германского договора о ненападении, объективно пакт этот внес замешательство в лагерь агрессоров, привел к тому, что они не вступили одновременно во Вторую Мировую войну.

В Японии правительство Киисиро Хиранумы, при котором был затеян Халхин-Гол, 25 августа 1939 года ушло в отставку. Озлобление в Токио против «вероломного союзника» – Германии – было просто неописуемым. Подавая в отставку, Хиранума заявил: «Сталин ловко поссорил Германию с Японией и тем самым предотвратил войну СССР на два фронта».

В руководстве Японии обозначились серьезные противоречия между двумя политическими группировками – «умеренными» и «фанатами» – за выбор дальнейшей стратегии в свете начавшейся войны в Европе.

Не следует думать, как норовят вдалбливать в подсознание все те же «нейролингвисты», что «умеренные» отстаивали мирный путь, а «фанаты» требовали только воевать и больше ничего не делать. Это является отражением западной точки зрения на события Второй Мировой, причем не точки зрения немногих действительно серьезных историков, а все той же официальной «поп-пропаганды», ведущейся по принципу «пипл схавает». «Пиплу», сначала своему собственному, а потом и мировому, надлежало «хавать» то, что в Японии были дружественные Западу силы, по недоразумению не одержавшие верха в выборе генеральной линии в политике, и в результате Япония пережила величайшую трагедию в своей истории. Дескать, не с теми задрались (читай: надо было делать как в 1904 г.), и вот, получили.

Чушь!

Основной спор между «умеренными», возглавляемыми опытнейшим политиком, адмиралом Кантаро Судзуки, и «фанатами», руководимыми министром иностранных дел Ёсуко Мацуока, велся не вокруг вопроса «воевать или не воевать», а «на кого нападать»! Никакого «миролюбия» в позиции «умеренных» не было, просто после Халхин-Гола произошло временное совпадение тактических планов на предмет отказа от войны против СССР, продиктованное раздражением против циничных партнеров по оси «Берлин-Рим-Токио».

В конце сентября 1940 г. состоялось заседание Тайного совета Японии под председательством императора Хирохито. Выбор времени для этого экстренного заседания не случаен – к сентябрю 1940 г. потерпела сокрушительное поражение Франция, и для Японии открылась исключительно благоприятная возможность для оккупации Французского Индокитая. Привлекательность «южного варианта» благодаря успехам Гитлера в Европе чрезвычайно возросла. Соответственно и возросли шансы на укрепление почти сломавшейся «оси», соответствующее соглашение было подписано.

Но одновременно с подписанием «осевого» соглашения обозначились и новые стратегические разногласия между Японией и Германией. В самом деле, развитие японской экспансии на юг неминуемо вело к решительной конфронтации с Западом. Германия же, обращая взоры на восток и имея главной целью войну против СССР, снова обозначила заинтересованность в развитии Японией не «южного», а «северного» варианта. У Японии, уже «влипшей» в затяжную войну с Китаем, это не вызывало большого энтузиазма. Поэтому императору Хирохито пришлось выслушать на своем Тайном совете существенно различные точки зрения.

Выступление Мацуоки носило ярко выраженный прогерманский характер. Хотя подпись Мацуоки и была поставлена под японо-советским пактом о нейтралитете, его точка зрения была однозначной:

«Осью японской дипломатии является договор трех держав. Все же другие соглашения сохраняют свою действенность только в пределах того, что они не противоречат ему. Следовательно, если между Германией и СССР начинается война, то Япония не будет связана японо-советским пактом о нейтралитете».

Не в это ли время появился в народе анекдот о выдаче замуж непечатно именуемой принцессы своим папой – королем с не менее похабным именем – и выступлении на оном торжестве японской певицы по имени Асама Тосука, исполняющей романс «Атомули Ядалато», что в переводе означает «Сомнение»? У дворовых мальчишек предвоенной поры не было, пожалуй, более оскорбительного словечка, чем «самурай поганый», за что полагалось немедленно давать в морду. Уж тут – ни убавить, ни прибавить…

Большинство членов Тайного совета Хирохито не поддержали «певицу» Мацуока. Их точку зрения выразил Кантаро Судзуки, который сказал:

«Еще ни одно государство не извлекало пользу из союза с Германией и ее предшественницей Пруссией. И не только это: есть страны, которые из-за своего союза с Германией не только терпели непредвиденные бедствия, но и в конце концов потеряли даже свою национальную независимость. Канцлер Бисмарк как-то говорил, что в международном союзе один должен быть наездником, а другой – ослом, и что Германия всегда должна быть наездником. Гитлер считается со всякого рода договорами еще в меньшей степени, чем Бисмарк, и, не задумываясь, рвет любые соглашения, если они становятся для него невыгодными. Истинные намерения Гитлера нельзя определить, ибо не кто иной, как он, высказал в кругу своих приближенных мысль о том, что нельзя Японии дать возможность стать сильной. Мы никак не можем поверить, что нацистская Германия, руководимая Гитлером, может в течение долгого времени оставаться преданным другом Японии. Надо постоянно помнить, что Германия по своей натуре такова, чтобы высасывать кровь у других, и мы должны обратить серьезное внимание на то, что как бы Германия не стала единственным наездником».

Выступление Судзуки было выслушано значительно более внимательно, нежели Мацуоки. Авторитет Судзуки в японской правящей элите был очень высок. Во многом это было связано с его заслугами в войне 1904–1905 гг., и его воспринимали как живую легенду. Дипломатические способности Судзуки были столь выдающимися, что он был одним из весьма немногих в политической верхушке, кто не имел личных врагов. Сам Судзуки мастерски обыгрывал свой имидж национального героя и живой легенды еще и тем, что использовал, когда нужно, фактор возраста (ему было уже под восемьдесят) – притворялся глухим, изображал впавшего в детство «божьего одуванчика» и т. п. Во время февральского военного путча 1936 г. Судзуки был тяжело ранен и едва выжил, что еще более отточило его дипломатическую мудрость.

Судзуки поддержал начальник Генерального штаба Сугияма, сообщивший присутствующим о новых агентурных сведениях из Германии. На одной из ежедневных застольных бесед Гитлера в процессе обсуждения подписания тройственного пакта Германия-Италия-Япония вождь гитлер-югенда Бальдур фон Ширах недоуменно спросил: «Как, мой фюрер, Вы отдаете весь Дальний Восток, в случае нашей победы над Россией, этим недочеловекам, этим макакам-японцам?». Гитлер, недовольно поморщившись – дескать, вот же куриные мозги! – ответил: «Вы всегда спешите, Бальдур. Подождите, дайте разделаться с Россией, дойдет очередь и до макак!»

(Это – в скобках говоря – полезно специально выделить для «господ нейролингвистов», приписывающих презрительные словечки по адресу японцев русскому царю, который никогда не позволял себе более вольных высказываний, чем «эти япошки». При всем том, что на него «эти япошки» совершили покушение, еще когда он и не был царем, а только наследником престола!)

Реплика Сугиямы вызвала возмущенное движение среди всех присутствующих. Затем поднялся громкий хохот. Дебильность «верных союзников» не вызывала сомнений ни у кого.

Подытожил дискуссию начальник военно-морского штаба принц Фусима, пользовавшийся большим авторитетом у императора за свое остроумие:

«Мы получили начальное образование на Хасане, среднее – на Халхин-Голе, как люди азиатские с получением высшего можем подождать – пусть его получает Гитлер!»

Сугияма добавил:

«У Гитлера есть свои соображения относительно захвата акватории Индийского океана и Юго-Восточной Азии. Здесь его интересы пересекаются с нашими. Но я убежден, что назревшая война между Германией и СССР не будет ни молниеносной, ни легкой для Германии. Это не означает, что мы вообще не собираемся воевать с русскими. Напротив, мы изо всех сил будем ждать благоприятного момента для вступления в войну, в качестве которого следует рассматривать сокращение численности советских войск на Дальнем Востоке по меньшей мере наполовину. Тогда, дождавшись взятия Гитлером Москвы, Япония вступит в войну и дойдет хотя бы до Иркутска, хотя главная цель в идеале – дойти до Урала».

Император, подводя итоги совещания, сформулировал основную линию политики Японии на ближайшую перспективу: использовать Германию и Италию в своих интересах, не спеша идти навстречу интересам партнеров. Тем самым была высочайше утверждена позиция, выработанная чуть ранее, на совещании 12 июля 1940 г. представителей армии, флота и Министерства иностранных дел: «Япония не вступит в войну в данное время, если даже Германия и будет этого требовать».

Стратегический план японского руководства сводился, таким образом, к следующему: пока Германия будет связана войной против Советского Союза, причем война эта не будет ни молниеносной, ни легкой, Япония успеет за это время успешно продвинуться в южную часть Индокитая и использовать его территорию как плацдарм для захвата Южных морей, затем установить контроль над всей Азией и – главное – пробиться к индийской нефти.

(Заметим, что индийская нефть фигурировала и в планах Гитлера).

Захватив мировые сырьевые ресурсы, «милые самурайчики» рассчитывали укрепить в нужных размерах свои вооруженные силы (особенно военно-морские – вот где требовалось огромное количество нефти!) и продиктовать миру свою «божественную» волю, в том числе и союзнику по «антикоминтерновскому пакту» – гитлеровской Германии, которая, если и сумеет одержать победу над СССР, то это будет пиррова победа, в результате которой у Германии не будет сил противостоять японским амбициям.

Не правда ли, скромненько, но с бо-ольшим вкусом!

Нельзя, однако, не заметить, что принятая в 1940 г. стратегия неминуемо сталкивала Японию с Англией и США, интересы которых в Южных морях было не только обозначены, но активно реализовывались уже в течение длительного времени. Так что же – самураи потеряли чувство реальности?

Нет и еще раз нет!

Уже завязнув в длительной войне с Китаем, японская военщина ясно представляла себе, что война против СССР не может дать ей быстро, в соответствии с планами борьбы за мировое господство, необходимых источников сырья. Своих же ресурсов, позволяющих вести длительную войну, у Японии не было. Кроме того, опыт Хасана и Халхин-Гола показал, что против Советского Союза будет крайне трудно завоевать господство в воздухе, чему японские стратеги придавали особое значение (здесь, надо признать, их военно-морская доктрина оказалась впереди англо-американской и немецкой – те продолжали уповать на артиллерийскую мощь линкоров, тогда как самураи сделали ставку на авианосцы. Опыт, впрочем, они использовали все равно английский – в ноябре 1940 г. самолеты с авианосцев «Илластриес» и «Арк Ройял» успешно атаковали итальянский флот прямо в его главной базе в Таранто. В атаке участвовал всего 21 самолет, но, тем не менее, англичанам удалось потопить 3 итальянских линкора, стоящих на якорях. Да только сами англичане не придали этому особого значения, в отличие от японцев, тщательнейшим образом изучивших их операцию и «заложившихся» на палубную авиацию как на главную ударную силу флота).

Представляя себе, что все советское Приморье может быть покрыто сетью фронтовых аэродромов, они резонно полагали, что все административные центры Японии, и в первую очередь Токио, будут легко достижимы с воздуха.

Конечно, было бы наивно считать, что подобные соображения остановят самурайских авантюристов. План нападения на СССР был тщательно разработан под названием «Кан-то-Куэн» («особые маневры Квантунской армии»). Все резервы мобилизации были использованы, как и суда общим водоизмещением 800 тысяч брутто-регистровых тонн. Порты Кореи, Маньчжурии и Курил (вот они, результаты войны 1904–1905 гг.!) предполагалось «на всю катушку» использовать для переброски войск вторжения.

Слушая доклад об этом плане руководителя стратегической разведки и контрразведки генерала Лаврова, Сталин обратил внимание на фразу: «Много японских кораблей с солдатами прибывает на Курильские острова. По-видимому, не зря в 1905 году, пользуясь слабостью царского правительства, японцы отобрали эти свои земли у России».

– Свои земли, говоришь, – усмехнулся Сталин. – Да откуда ты взял, что Курильские острова – это исконная японская земля? Нет, это исконные русские земли, открытые и описанные русскими мореплавателями и землепроходцами еще в XVII веке. Надо знать, уважаемый генерал, историю своей Родины!

Сталин, по обыкновению, помолчал, посасывая трубку, прошелся по кабинету и добавил:

– Курильские острова – весьма важный плацдарм для японцев, если они вздумали бы снова напасть на нас. Кроме того, опоясывая мощной грядой советский Дальний Восток, в случае военного конфликта с Японией они надежно закрывают нам доступ в Тихий океан. Что еще ты считаешь нужным сообщить мне о японцах?

Лавров продолжил доклад, описав силы Квантунской армии, сосредоточенной у наших границ. По численности Квантунская армия составляет 35 процентов от всего личного состава японских сухопутных сил, половину военно-воздушных сил, две трети танков. Общая численность Квантунской армии на конец 1940 г. составила около 1 100 тыс. чел. (похоже, перед глазами самурайских стратегов все еще стояли границы Маньчжурии 1905 г., где миллионная армия Куропаткина так и не перешла в наступление).

Командует Квантунской армией генерал Иосидзиро Умэдзу, наиболее яростный сторонник нападения на СССР среди самурайского руководства, характеризующийся западными военными атташе как «восточная версия Бенито Муссолини». Несмотря на Хасан и Халхин-гол, он считает, что «северный вариант» – единственно правильная стратегия.

Забегая вперед, добавим, что Умэдзу оставался верным своим убеждениям вплоть до 1945 г. и всячески противился переброске сил Квантунской армии на южный театр военных действий. Когда «нейролингвистические» новоявленные историки заявляют, что к моменту вступления СССР в войну против Японии Квантунская армия была существенно ослаблена переброской сил на юг, они нагло передергивают факты. Можно говорить только о переброске техники, да и то в весьма ограниченных размерах, что же до личного состава – это мог допустить кто угодно, только не Умэдзу.

После денонсирования пакта о нейтралитете с СССР и капитуляции Германии Умэдзу получил повышение – он возглавил Генеральный штаб. Между прочим, именно Иосидзиро Умэдзу был уполномочен подписывать капитуляцию Японии 2 сентября 1945 г. на борту американского линкора «Миссури» – вместе со злополучным Мамору Сигэмицу, возглавлявшим в тот момент министерство иностранных дел.

Интересно, вспоминали ли они при этом свои наглые дипломатические демарши против нас в течение 30-х годов, а заодно и Халхин-Гол?

Умэдзу, кроме всего прочего, входил в Высший военный совет императора, имевший во время войны все полномочия власти и именовавшийся «Большой шестеркой». Даже западные лживые писаки, всячески умаляющие роль Советского Союза во Второй мировой, и те характеризуют Умэдзу как «ответственного за все несчастья, охватившие нацию». Задним числом, конечно же, характеризуют. А то, что сам факт придания особых властных полномочий фигурам вроде Умэдзу уже означал признание японским милитаризмом особой стратегической роли Советского Союза, разумеется, не в счет.

«Котел ведьм» продолжает бурлить до сих пор, и огонь под ним нисколько не слабеет!

Таким образом, хотя в 1940 г. и произошла переориентация японских приоритетов, но она никоим образом не означала ликвидации угрозы войны СССР на два фронта.

Анализируя ситуацию, Сталин углубился в противоречия между Англией и США.

О, это был особый гадючник!

Слушая Лаврова, характеризующего боевые качества японских и немецких военных как несравненно более высокие, чем у англичан и американцев, Сталин снова усмехнулся:

– Торгаши никогда не отличались храбростью, ведь мертвецам деньги не нужны. А других идеалов у англичан и американцев нет. Когда над всем господствует нажива, умирать трудно, потому что не за что. Вот они и спасают шкуры.

Сталин в задумчивости постучал трубкой по столу.

– Япония, лишенная природных ресурсов, не готова к серьезной длительной войне. Кампания против России не может дать ей быстро так необходимых ей запасов нефти и сырья. Наиболее легко Япония их может добыть в районе Южных морей. Это – главное в наших отношениях с Японией. Однако авантюристы есть авантюристы. Нет гарантии, что в Японии не победит авантюристический курс. Значит, в случае нападения на нас Германии, даже если не будет открытого нападения на Востоке Японии, мы все равно получим там второй фронт.

И, помолчав, добавил:

– Наша главная задача – сделать все возможное и невозможное для того, чтобы в случае нападения Германии не допустить открытого нападения Японии. Активизируй деятельность своей агентуры в этом направлении. Не жалей средств. Они для этого приготовлены.

В конце беседы Сталин спросил:

– Что есть нового об американцах?

– По-прежнему спят и видят – втянуть нас в войну с Японией, самим же остаться в стороне… Более чем удивительно, что, получив сведения о готовящемся японцами нападении на главную базу ВМФ США на Тихом океане – Пирл-Харбор – лица, от которых зависит оборона США, относятся к этим сообщениям более чем равнодушно, считают его очередной дезинформацией. Руководители американской разведки даже утверждают, что такого рода информация инспирирована Советским Союзом, которому выгодно, чтобы США вступили в войну с исконным врагом России – Японией.

Сталин, раскуривая трубку, не мог удержаться от иронии:

– Поистине каждый видит то, что хочет. А не предполагают ли американцы, что японцы, прежде чем напасть на нас, нападут на США? На примере англичан им следовало бы рассматривать такой вариант развития событий. И нам к такому повороту событий следует быть готовыми. В случае нападения на нас Германии и Японии американцы и англичане, против своей воли, окажутся нашими союзниками. У них просто нет другого выхода.

– А надо ли нам таскать для них каштаны из огня, не лучше ли дать Германии и Японии разделаться с ними: двумя злейшими врагами для нас на земле будет меньше?

– Дать разделаться, говоришь… – Сталин с акцентом, растягивая слова, повторил вопрос Лаврова, затянулся дымом «Герцеговины» и после значительной паузы добавил:

– К сожалению, этого допустить нельзя, хотя это и было бы хорошим возмездием им за все козни против нас. Если Гитлер и японцы захватят ресурсы таких мощных в экономическом отношении стран как США и Британская империя, нам придется несладко. Тем более, что фашистская Германия и империалистическая Япония рано или поздно обязательно нападут на нас. Поэтому лучше, если это произойдет в момент, когда объективные межимпериалистические противоречия не позволят мировому империализму объединиться и пойти на нас единым фронтом, как это было в годы интервенции, в двадцатые годы. А то, что английское и американское правительства ненавидят Россию – это давно известно. Их интересуют только они сами, их собственная судьба, их собственное благосостояние.

Современные «нейролингвисты» именуют скотскую позицию Запада «демократической», «цивилизованной» и «общечеловеческой». А Сталина, который противопоставлял этой позиции действительно гуманистические принципы, в корне расходящиеся со скотскими интересами и именно поэтому позволившие избежать войны на несколько фронтов сразу, причем вынудить империалистические державы сначала схватиться между собой, изображают эдаким «исчадием ада», равным Гитлеру.

Идет информационная война!

Что же двигало «оплотами демократии» в Европе и Америке накануне и во время Второй мировой?

США, откровенно претендовавшие на мировое господство и видевшие главными соперниками в этой миссии прежде всего Германию и Японию, стремились уничтожить их руками Англии, СССР и Китая. Самим же в эту бойню по возможности не соваться, снабжая воюющие стороны всеми возможными средствами и приберегая свой военно-промышленный и людской потенциал до наиболее благоприятного момента, когда измотанные противники будут не в состоянии что-либо противопоставить амбициям заокеанского «дядюшки». Причем сама помощь воюющим странам должна быть строго дозированной, чтобы не допустить слишком уж больших успехов с какой-либо стороны. Главные аппетиты США прежде всего простирались на владения слабеющей Британской империи.

Именно поэтому американцы достаточно длительное время (в пределах года) не спешили помогать Англии, фактически терпящей поражение в борьбе с Германией. В течение 1939–1940 гг., когда гитлеровская Германия «глотала» в Европе одну страну за другой и потери торгового флота Англии исчислялись сотнями тысяч брутто-регистровых тонн в месяц, Черчиллю удалось добиться лишь весьма незначительного размещения военных заказов в США и ничтожных поставок вооружений (вроде 50 отслуживших свой срок эсминцев – это для Англии-то!). За эти подачки Англия была вынуждена отдать США «в аренду» свои стратегические базы в Западном полушарии.

Вот друзья, так друзья!

Положение существенно изменилось, когда перевес Германии обозначился слишком уж явственно. После разгрома Франции было, как известно, подписано тройственное соглашение между Германией, Италией и Японией. Интересы нацистской Германии проявились в Южной Америке, где Бразилия оказалась перед перспективой превращения в плацдарм для будущего нападения на США. Аппетиты Гитлера простирались и на Аргентину.

Ого, как завопил американский «деловой истэблишмент»! Ведущие магнаты, которые совсем недавно усиленно вооружали Гитлера в надежде на «крестовый поход против коммунизма», стали заявлять (Джон Рокфеллер): «Мы должны стоять на стороне Британской империидо последней крайности и любой ценой!».

Начальник Главного морского штаба США адмирал Старк получил поручение Рузвельта разработать план «ограниченной войны США», получивший кодовое название «Дог». В меморандуме, приложенном к этому плану, адмирал писал: «Если Англия одержит решающую победу в борьбе против Германии, то мы сможем победить повсюду; если же онапотерпит поражение, то перед нами возникает чрезвычайно большая проблема: может быть, мы и не потеряем все, но и зато и не победим нигде».

С подписанием тройственного пакта Англия стала рассматриваться в США как основное средство борьбы против Гитлера, который, по выражению Черчилля, «взбесился и перекусалсвоих хозяев».

Сэр Уинстон, любитель бросаться крылатыми выражениями, похоже, не заметил крайней двусмысленности в этом афоризме – ведь после подобной акции должны взбеситься и сами хозяева!

На конец 1940 г. Англии и Канаде было разрешено закупать в США до 50 % производимой американцами военной продукции.

Президент национального промышленного совета США Джордан, выступая 10 декабря 1940 г. на собрании ассоциации американских банкиров, заявил:

«Для правительства является нормальным и законным делом скрывать от народа все важные факты, относящиеся к делам политики. Но каждому понятно, что правительство США выступает в роли экономического союзника Англии в борьбе с врагами Британской империи в любой части мира, чтобы помочь предупредить, если возможно, ее разрушение, и, если это будет невозможно, то занять ее место, как наследника всего того, что останется от экономического и политического могущества империи. Если даже при нашей помощи Англия выйдет из этой борьбы без поражения, она настолько обнищает экономически и подорвет свой престиж, что было бы совершенно невероятным, чтобы она смогла восстановить или поддержать господствующие позиции в мировой политике. Скипетр власти переходит к США!»

А что же Англия? Неужто столь искушенные в двуличии и подлостях английские политиканы не заготовили ничего «вкусненького» для своего «доброго дядюшки Сэма»?

Совершенно верно. Заготовили, да еще как заготовили!

Главную свою задачу Черчилль, придя на пост премьер-министра Великобритании, видел в том, чтобы втянуть США в открытую войну. Пусть это было крайне затруднительно в отношении Германии (правда, по мере проникновения немцев в Южную Америку это становилось все более и более вероятным), но уж в отношении Японии – весьма и весьма возможно.

В начале 1941 г. в Вашингтоне длительное время (около двух месяцев) велись военные переговоры между английской и американской делегациями на предмет выработки стратегических задач сухопутных и морских сил.

Англичане попытались применить достаточно тонкую дипломатическую уловку.

Под предлогом того, что Сингапур как военная база имеет более важное значение в борьбе против Германии и Японии, чем главная база американцев Пирл-Харбор, они предложили перебазировать в Сингапур значительные силы американского ВМФ (авианосец, четыре тяжелых крейсера, более десятка подлодок).

Вроде бы заманчиво – сфера влияния американцев явно расширяется. Однако, как всегда, англичане мягко стелили, да жестко спать – в случае нападения японцев на Сингапур (а эти планы в виде «южного варианта» были достаточно хорошо известны и английской, и американской разведкам) США автоматически вступали в войну с Японией.

Американцы, надо отдать им должное, раскусили эту хитрость. Адмирал Старк и генерал Маршалл подали записку на имя президента США, в которой говорилось: «Согласие Соединенных Штатов обеспечить удержание Сингапура влечет за собой обязательство выделить силы, необходимые для выполнения этой задачи. Короче говоря, Соединенные Штаты должны будут добиться быстрого разгрома Японии и принять на себя ответственность за безопасность значительной части Британской империи».

На предложение о Сингапуре англичане получили ответ, что США считают совместные военные действия против Японии преждевременными и что в деле подготовки к обороне пока лучше действовать параллельно.

Вперед, ребята, смелее в бой, я встану грудью за твоей спиной!

Прекрасно сознавая, что Англия уже связана войной на многих театрах, американцы цинично рассматривали варианты занятия стратегически важных позиций уже не только в Западном полушарии, но и на Средиземном море. Их взоры привлекал Ближний Восток – вот где англичане больше всего боялись утратить свое влияние! И – тем не менее – именно там, равно как и в Северной Африке (разгромленная Франция вряд ли была в состоянии удержать свои колонии даже в случае благоприятного исхода мировой войны) американцы видели свои несомненные жизненные интересы. А Сингапур – пусть англичане сами позаботятся о Сингапуре, не маленькие…

Во время переговоров Черчилль не раз устраивал истерики Рузвельту, заявляя, что он пришел на пост премьер-министра не для того, чтобы присутствовать при развале Британской империи. Он постоянно требовал более действенной помощи воюющей Англии, апеллируя к тому, что англичане защищают и американские интересы. При этом он указывал на бедственное экономическое положение Англии, подчеркивая, что она не в состоянии расплачиваться наличными за поступающее из США вооружение.

Оставляя без внимания вопли Черчилля о предстоящей гибели Британской империи, Рузвельт, тем не менее, пришел к выводу о поиске новых форм передачи Англии американских вооружений. В самом деле, постоянно расширяющиеся масштабы подводной и крейсерской войны Германии против Англии ставили под большой вопрос возможности последней производить оплату военных заказов в валюте. В то же время помощь Англии американские бизнесмены связывали с продолжением войны, получением все более и более выгодных военных заказов и роста прибылей. Так что истерики Черчилля о неплатежеспособности Англии встретили у американцев гораздо большее понимание, чем стенания об имперских амбициях.

Ну разве можно не согласиться со Сталиным в его мнении о торгашеской сущности всей внешней политики Запада!

На выработку американской стратегии в отношениях с Англией чрезвычайно сильно повлияли и опасения, что Англия в случае недостаточной американской помощи не будет продолжать войну до победного конца, а заключит мир с Германией, как только сочтет это выгодным для себя. Ведь тогда-то выяснять отношения с Гитлером придется уже Соединенным Штатам! Да еще и в одиночку, да еще и против Японии с ее мощным ВМФ!

Нет, такая перспектива американцев решительно не устраивала. Но как поступить? Ведь истерики Черчилля – это хорошо рассчитанные «пиаровские» штучки, потому что и он отлично понимает, что американцы не заинтересованы в заключении англичанами мира с Гитлером. Но и Англия в таком мире не может быть заинтересована, поскольку перевес Германии не уменьшается, а возрастает. Вместе с ним возрастают и аппетиты Гитлера, следовательно, приемлемых условий мира с Германией не предвидится.

Во время переговоров в Вашингтоне Рузвельт направил в Лондон особо доверенное лицо, своего ближайшего помощника Гарри Гопкинса, для выяснения действительной позиции Англии в мировой войне.

Гопкинс пользовался репутацией исключительно опытного и дальновидного политика и государственного деятеля. Собственно, именно такие, как Гопкинс, и составили в будущем «суперэлиту» всяких «трехсторонних комиссий», обеспечивающих высшую власть особо важной информацией для принятия решений. Вернувшись в Вашингтон, он доложил президенту, что Англия будет воевать до конца, но ей необходимо помочь, иначе она не сможет защититься от вторжения Германии на Британские острова. А такая опасность постоянно нарастает – все порты Франции в руках Германии, идет ожесточенная воздушная война, в которой перевес все больше клонится на сторону немцев, побережье Англии постоянно подвергается обстрелам и налетам авиации. Так что постоянный вопрос Черчилля своему камердинеру по утрам: «Что, они уже высадились?» – постепенно приобретает все более реальный смысл.

Американское правительство приняло решение: «Передать Англии вооружение и материалы взаймы или в аренду с последующей выплатой образовавшегося долга».

Так родился пресловутый ленд-лиз.

Само собой, в империалистическом «гадючнике» никаким договорным обещаниям не верят, поэтому американцы поступили так, как поступают все ростовщики: в качестве залога вывезли на американском военном корабле в США английское золото на сумму 148 миллионов долларов. Тем самым Англия попала в экономическую зависимость от США.

Именно с тех пор получило хождение презрительное «непотопляемый авианосец» – сначала американские дельцы относили это название к Англии, позднее – к Японии, да и вообще – к любой островной державе, в которую вложены американские капиталы и которая по уши увязла в долгах перед «добрым дядюшкой Сэмом».

Эх, куда смотрели немецкие подводники, пропустившие американский корабль с английским золотом! Небось, за английским крейсером «Эдинбург», на котором был груз советского золота в 1942 г., они наблюдали не в пример внимательнее. В результате наше золото (правда, оно уже было английским) оказалось на морском дне. А вот английское-то до Америки добралось благополучно!

Главная цель ленд-лиза состояла в том, чтобы отстаивать интересы американского капитала в борьбе с германо-японским блоком чужими руками. За это время – создать мощные военные силы и подмять в будущем под себя ослабленные войной государства.

При этом буржуйский цинизм, разумеется, никакой меры не знает. Немецкие самолеты, летавшие на бомбежку Британских островов, жгли бензин, поставленный им англо-американскими монополиями. Японская авиация и флот действовали на горючем, поставляемом из США.

Конечно, солидные западные историки, например, респектабельный Пол Стивен Далл, автор книги «Боевой путь Императорского флота Японии», безапелляционно утверждают, что США немедленно объявили эмбарго на поставку нефти Японии, как только узнали об оккупации Японией Французского Индокитая. Это, дескать, явилось главной причиной, заставившей Японию напасть на США. Вроде как благородные джентльмены подверглись бандитской акции за свое благородство.

Респектабельный историк безбожно врет! Эмбарго действительно громогласно объявлялось, но даже в январе 1941 г. США продали Японии 40 % импортируемого ею металла и хлопка, 70 % железного лома, 50 % нефтепродуктов, 95 % (!) автомобильных частей. Так что никаким благородством у американских джентльменов и не пахло.

Это сведения не из поп-прессы, а из заявлений одного из руководителей американской военной разведки контр-адмирала Эллиса Захариаса. А уж этот джентльмен знал, что говорил – он в течение двадцати лет наблюдал за японцами, шпионил за японским флотом, завел близкие знакомства с японскими адмиралами и отлично знал всю ситуацию в Японии.

Снова забегая вперед: именно Захариас сыграет одну из главных ролей в подготовке капитуляции Японии в 1945 г.

А в 1941 г. Захариас авторитетно заявлял, что американские поставки стратегических товаров в Японию продолжались независимо от объявленных эмбарго. Так что почтенный американский историк применяет тот же прием, что и наши «нейролингвисты»: «Пипл схавает!», отлично сознавая свое враньё.

Итак, Англия и США активно вооружали своих врагов. Правительства США и Англии, громогласно и многократно объявлявшие о войне до конца, ничего не могли поделать со своими финансовыми воротилами, фактически предававшими государственные интересы. Предавали они постоянно и друг друга.

В то же время такому союзнику, как Китай, платившему большой кровью за борьбу с Японией и действительно не собиравшемуся прекращать борьбу до полного изгнания агрессора (на дворе уже была не эпоха империи Цин, и даже Гоминьдан был обречен – над Китаем вставала пока еще бледная, но несомненная заря народной власти), помощь со стороны США составляла издевательски малую величину – 175 млн. долл. кредита, тогда как кредиты Германии и Японии составляли миллиардные суммы.

И это – в условиях, когда военный министр США Нокс торжественно заявлял: «Чем более успешным будет сопротивление Китая Японии, тем менее возможными станут японские попытки продвижения на Юг в район теплых морей».

«Пипл схавает»!

Так кто же подготовил нападение Японии на США? Неужто не сами американцы с англичанами за компанию?

А современные «нейролингвисты» не устают кудахтать о том, что японский милитаризм – это невозвратное прошлое, это он во всем виноват, но он ни за что не вернется – ведь современная Япония озабочена исключительно мирными целями и задачами.

Что там – «пипл все схавает»!

Мы не ставим задачи пересказывать историю военных действий во Второй мировой на Тихом океане. Эта история весьма подробно освещена в исторической и прочей литературе. У мадам Истории никогда не было недостатка в злой иронии – потери, которые понесли англичане и американцы на Тихом океане и в Южных морях, существенно превышают их потери на европейских и прочих театрах военных действий.

Пирл-Харбор явился многократно увеличенным слепком с Порт-Артура – мотив, управлявший в 1941 г. действиями американцев, был весьма сходным с царским «ну не посмеют же эти япошки напасть».

Блестящие успехи японских захватнических операций в первые полгода войны (вплоть до сражения в Коралловом море и битвы за атолл Мидуэй) породили уже в руководстве Японии эдакую эйфорию от побед, ведь стратегические планы на предмет «Великой Азии под японской крышей» почти осуществились.

Любопытно, что особый урон понесли как раз те силы англичан, которые уже отличились в успешных боевых действиях против немцев – спешно переброшенное на азиатский театр военных действий соединение кораблей под командованием адмирала Соммервилла было полностью разгромлено силами того же авианосного отряда японцев, который осуществил налет на Пирл-Харбор, под командованием адмирала Тюити Нагумо. Отправились на дно два линкора – участники погони за немецким суперлинкором «Бисмарк» в мае 1941 г. – новейший «Принц Уэльский» и ветеран «Рипалс», а также тяжелые крейсера «Дорсетшир» и «Эксетер».

Эти крейсера тоже успели прославиться.

«Дорсетшир» всаживал последние торпеды в пылающий и уже не отвечающий «Бисмарк», а потом вылавливал сетью барахтающихся в мазуте немцев (впрочем, заметив перископ подводной лодки, он бросил это занятие и спешно слинял с поля боя).

«Эксетер» же был лидером соединения крейсеров, настигшего у берегов Южной Америки немецкий «карманный линкор» «Граф фон Шпее», рейдерствовавший в Южной Атлантике в декабре 1939 г. После беспорядочной перестрелки, в которой никаких шансов на успех у англичан не было (все-таки «Шпее» был линкором, хоть и «карманным», и его 11-дюймовки вполне могли отправить на дно все три английских крейсера с их 8- и 6-дюймовками), немцы предпочли выйти из боя и укрыться в нейтральном порту Монтевидео, что и стало для них роковым решением. Обмен депешами с Берлином и умело заброшенная англичанами «деза» о приближении линейного крейсера «Ринаун» заставили командира «Шпее» принять решение о затоплении своего корабля и интернировании команды. Сам же капитан цур зее Ганс Лангсдорф покончил с собой.

Судьба оказалась жестокой к английским кораблям – пройдя с успехом через моря Европы и Южной Америки, они не сумели преодолеть азиатские воды.

Вместе с потерями американцев в Пирл-Харборе и англичане практически полностью потеряли все свои военно-морские силы на Тихом и Индийском океанах. Да и пресловутый Сингапур – главный опорный пункт англичан в Индокитае – тоже оказался в руках японцев, так что дипломатические демарши в Вашингтоне были пророческими. Только действительность оказалась более суровой – вместо торгашеского выбора, какая база важнее, Сингапур или Пирл-Харбор, она учинила погром и там, и там.

Но гибель сразу четырех лучших авианосцев Императорского флота в сражении при Мидуэе резко поменяла ситуацию. Япония сразу почувствовала, что ее «блицкриг» провалился, а в затяжной войне, которой так боялось военно-морское руководство Японии во главе с адмиралом Исороку Ямамото, шансов на победу не было – промышленный потенциал противника был слишком велик.

Это можно представить себе хотя бы по вводу в строй авианосцев – на момент атаки Пирл-Харбора 7 декабря 1941 г. у американцев в строю было 4 авианосца, 2 из которых были потоплены к середине 1942 г.

Опыт Пирл-Харбора внушил американцам, что именно авианосцы должны быть основной ударной силой – ведь за один налет палубной авиации они потеряли фактически весь Тихоокеанский флот. После Мидуэя темп ввода авианосцев в американских ВМС настолько возрос, что к моменту подписания капитуляции Японии в строю были 102 (!!) авианосца разных классов. Задело, можно сказать, за живое.

Для нас наибольший интерес представляет участие в войне против Японии Советского Союза.

Будучи под постоянной угрозой войны на два фронта, мы свято соблюдали соглашение о советско-японском нейтралитете, подписанном в Москве 13 апреля 1941 г. Надо ли при этом напоминать, что это соглашение без устали нарушалось с японской стороны – наши торговые суда практически не могли выйти в Тихий океан. Японские подводники, точно так же, как и их немецкие коллеги, действовали по принципу: «Топи их всех!», т. е. сначала транспортное судно торпедируется, причем без всяких предварительных переговоров, затем подлодка всплывает и расстреливает всех, кто еще просматривается на поверхности. Никакой информации о нападении никто из очевидцев сообщить не должен! Поэтому от многих кораблей не осталось ничего, кроме обрывков радиограмм. Рассчитывать на эффективное конвоирование транспортных караванов не приходилось – перевес японцев на море был чересчур велик. Общее число потерянных на Тихоокеанском театре советских торговых кораблей с 1941 по 1945 г. (к моменту капитуляции Японии) составило около 180 единиц.

Правда, не следует думать, что наш Тихоокеанский флот был таким уж беспомощным – просто в силу принятой в 30-е годы военно-морской доктрины он снаряжался кораблями в основном малого тоннажа. Иначе говоря, его главной задачей была оборона наших дальневосточных рубежей, но не дальние походы и крупномасштабные операции, требующие больших кораблей. В его составе были 2 крейсера «Каганович» и «Калинин», 13 эскадренных миноносцев, 78 подлодок, 204 торпедных катера, большое количество десантных судов, сторожевиков и тральщиков. При умелом использовании эти корабли представляли собой достаточно грозную силу.

Кроме того, зная о введении в строй самого мощного в мире линкора типа «Ямато», вооруженного 18-дюймовыми орудиями главного калибра, наши кораблестроители приняли программу строительства новых линкоров типа «Советский Союз», призванных уравновесить потенциал с японцами на Тихом океане.

Программа не была выполнена – помешала война. А ведь в одном из вариантов проекта линкоры для Тихоокеанского флота должны были быть вооружены 20-дюймовыми орудиями главного калибра и иметь стандартное водоизмещение 80 000 тонн. Готовность головного корабля серии на 22 июня 1941 г. составляла 20 %. Ни одному из этих линкоров не суждено было быть введенным в строй, к счастью или к сожалению – судить трудно. Но то, что великие традиции российского военного флота не были забыты и в советском военном флоте – это несомненный факт.

История распорядилась так, что мощь военно-морского флота Японии предстояло сокрушить нашему пусть и ненадежному, эгоистичному и в общем враждебному, но все-таки союзнику – Соединенным Штатам. Несмотря на массу наделанных ошибок, американский флот к весне 1945 г. справился со своей задачей. Достаточно эффектным финалом было потопление 7 апреля 1945 г. суперлинкора «Ямато» все теми же силами палубной авиации. Могучий Императорский флот Японии перестал существовать.

Но опыт сухопутных военных действий не внушал американцам никакого энтузиазма. Чем ближе война подбиралась к японской территории, тем яростнее становилось сопротивление и тем большие потери несли американские десантные войска. На Ялтинской конференции великих держав, наряду с вопросом о разделе сфер влияния в Европе, центральным был вопрос о вступлении в войну против Японии Советского Союза. Англичанам и американцам ужас как не хотелось проливать свою кровь, познакомившись с фанатичным упорством японских солдат и офицеров. Поэтому условия вступления в войну, выдвинутые Сталиным – не ранее, чем через три месяца после подписания капитуляции Германии и возвращение СССР всех аннексий 1905 г., т. е. Квантуна, Южного Сахалина и Курил – были без особенных возражений приняты. Союзники готовы были закрыть глаза на нарушение советско-японского соглашения о нейтралитете – вот где пригодилось накопление фактов многократного нарушения нейтралитета с японской стороны, до тех пор не упоминаемых на совещаниях «большой тройки».

Американские эмиссары, крутившиеся в Китае, достаточно хорошо представляли себе, что такое Квантунская армия. То, что с ней придется иметь дело советским войскам, вселяло в них неподдельный оптимизм – скольким американским парням предстоит в результате уцелеть! Кроме того, зная о приближающемся окончании работ над новым сверхмощным оружием – атомной бомбой – американские руководители вполне резонно рассчитывали, что капитуляция Японии будет подписана раньше, чем закончатся военные действия в Маньчжурии, а это означало, что можно будет преспокойно забыть о своих ялтинских обещаниях.

Несмотря на все поражения японцев на море, несмотря на то, что война уже вступила на японскую территорию – остров Окинава стал ареной ожесточённейших схваток, – Квантунская армия продолжала стоять в полной боевой готовности, и ее численность по-прежнему не снижалась меньше миллиона.

Мало того, что это были отборнейшие войска, в Квантунской армии были готовы к действиям спецподразделения по применению бактериологического оружия. В районе Харбина действовали два совершенно секретных отряда № 100 и № 731, являвшихся экспериментальными лабораториями по производству и испытаниям бактериологического оружия. В их распоряжении имелись полигоны, аэродромы и спецсамолеты, с которых из особых приспособлений над территорией, занятой противником, рассеиваются чумные блохи. Во время испытаний действие бактерий изучалось на людях, главным образом, на китайских партизанах, захваченных в плен и содержавшихся в тюрьме при отряде № 731. В Центральный Китай еще в 1941 г. было доставлено 70 кг бактерий брюшного тифа и 50 кг бактерий холеры. В это же время было проведено испытание бактериологического оружия в условиях, максимально приближенных к боевым – в районе китайского города Нимбо с самолета были рассеяны чумные блохи. Испытание было вполне «успешным» – вспыхнула эпидемия чумы, унесшая десятки тысяч жизней мирного китайского населения. Результаты испытаний в Нимбо были засняты на кинопленку и продемонстрированы высшему японскому командованию, выразившему удовлетворение увиденным. Анализ последствий «экспериментального» применения бактериологического оружия вошел в учебные пособия даже по курсам гражданской обороны – с точки зрения эффективности массового поражения оно ставится выше ядерного, поскольку поражает только живую силу противника, не затрагивая материальных ценностей. Бактерии чумы, выведенные японскими «гуманистами» из отряда № 731, обладали к тому же уникальным свойством воздействия только на людей, не поражая животных. Так что «умельцы» Квантунской армии вполне могли рассчитывать на полное обеспечение своих войск свежими мясными продуктами на «освобожденных от живой силы противника» территориях.

Обо всем этом американские эмиссары из Управления стратегических служб (УСС) тоже прекрасно знали и предвкушали удовольствие от повторения испытанного на китайцах применительно к русским.

А современные «нейролингвисты» вслед за западными писаками звонят о том, что главным мотивом вступления СССР в войну было стремление «не упустить своего» при «разделке» японской империи.

Чушь! Главным мотивом втаскивания СССР в войну было стремление союзничков ослабить нас как можно больше!

К счастью, об испытаниях бактериологического оружия знали не только американцы, но и наша разведка. Соответствующие меры были приняты, и сверхсекретные спецподразделения Квантунской армии были оперативно ликвидированы. Номер не прошел!

Верные своим обязательствам, советские войска открыли военные действия против Японии в точности через 3 месяца после подписания капитуляции Германии, 9 августа 1945 г. К этому времени у США были готовы к применению две первые атомные бомбы, сброшенные, как известно, на Хиросиму и Нагасаки. Их применение не случайно было приурочено к вступлению СССР в войну – каждый здравомыслящий человек сказал себе: «Хоть атомные бомбы и убили японцев, но бросали их в русских». Союзные отношения с Англией и США доживали последние дни. Теперь уже с нашей стороны необходим был «блицкриг» – миллионную Квантунскую армию, хозяйничавшую в Маньчжурии полтора десятилетия, предстояло ликвидировать в кратчайшие сроки. Эта задача была успешно выполнена, чего наши «доблестные союзнички» никак не ожидали.

Но задним числом их историки – и, конечно же, следом за ними наши «нейролингвисты» – визжат о том, что Советский Союз, преследуя свои имперские цели, продолжал военные действия после соглашения о прекращении огня (между прочим, никем не объявленного). Вот цитата из книги английского историка Уильяма Крейга «Падение Японии»:

«Советские войска продирались через сельскую местность Китая, грабя подобно монгольской орде двенадцатого века. Они уже сокрушили ослабленные японские укрепления в Маньчжурии и на корейской границе, направляясь к Мукдену и Порт-Артуру. Вместе с ними из ущелий Янь-аня появились боевые группы Мао Цзе-дуна, направляясь к большим городам Северного Китая в поисках оружия и боеприпасов для последней схватки с Чан Кай-ши. В Калгане около маньчжурской границы советские солдаты захватили огромный военный склад и передали его красным партизанам, совершив таким образом действия, запрещаемые Ялтинской декларацией. Сталин нарушил договоренности, заключенные им самим с правительством Чан Кай-ши, с Америкой и другими союзниками».

Читая эту писанину, ясно понимаешь, откуда черпают суждения «нейролингвисты» типа Сванидзе и К°. Книга Уильяма Крейга выдержана в типичной для западной публицистики манере – передергивания фактов и выпячивания разных деталей событий, выгодных для формирования нужной автору концепции. А концепция – все та же, до безобразия надоевшая еще по изучению «котла ведьм» накануне русско-японской войны. В английской тупой спесивости прошедший двадцатый век если что и поменял, то разве что в сторону роста ее тупости.

Вот и представление о роли СССР в войне против Японии формируется на уровне «вышедших из пещер дикарей», хотя за одно только такое описание автор не то что не заслуживает звания «историк и публицист», но, безусловно, заслуживает элементарного плевка в физиономию. Что ни слово, то вранье, – причем вранье на самом что ни на есть подзаборном уровне.

Наши войска, оказывается, не шли с тяжелыми боями через Гоби и Хинган, преодолевая сопротивление отборных частей Квантунской армии, а «продирались через сельскую местность, грабя подобно монгольской орде двенадцатого века».

«Историк и публицист» Крейг, оказывается, не в состоянии даже припомнить, в каком веке образовался монгольский каганат, и с легчайшей душой врет на сто лет. Тактику кочевого войска Чингиз-хана, действительно ориентированного на грабеж, он не в состоянии отличить от стремительного марш-броска советских войск, которым было поставлена задача ликвидации опорных пунктов противника с такой скоростью, чтобы никакой самурайский и тем более западный «военспец» не могли посчитать подобное возможным. Задача была решена – но решена дорогой ценой. Весь путь через Гоби и Хинган был отмечен обелисками «под звездой жестяной», потому что враг не гнушался ничем – вплоть до отравы воды в оазисах Гоби.

Было ли время у наших военных обращать внимание на что-то, кроме достижения поставленных целей? Такой вопрос мистерам крейгам вовсе не по зубам.

Население Маньчжурии, настрадавшееся под 15-летним японским владычеством, встречало наших солдат как божью благодать. А г-н Крейг смеет писать о «грабежах», причем он не может не знать, – если он пользовался хотя бы какими-то документальными источниками, – что в Красной Армии за мародерство и насилие над местным мирным населением полагался расстрел, что уже было в полной мере проверено в Германии.

Элементарный взгляд на карту, брошенный хотя бы вскользь, показывает, что от «ущелий Янь-аня» до ближайших границ Маньчжурии расстояние превышает 1000 км, поэтому «вместе» с нашими войсками «боевые группы Мао Цзе-дуна» появиться в Маньчжурии никак не могли. Вот активизация всех антияпонских сил действительно могла произойти, что и имело место в действительности. Но при чем здесь «ущелья Янь-аня»? Да очень просто – при чем. Буржуазные душонки господ крейгов ужасно некомфортно себя чувствуют при осознании становления народной власти на всей территории Китая.

Им гораздо больше нравится изображать народно-патриотические силы эдакими «дикарями из пещер», разбежавшимися по Китаю благодаря защите «варварских штыков русских». Вот и марают бумагу «ущельями Янь-аня».

А где же это в решениях Ялтинской конференции г-ны крейги прочитали о том, что трофейным оружием японцев нельзя во время войны пользоваться народно-патриотическим силам? Измываться над китайцами с оружием в руках японцам, значит, можно, причем на исконно китайской территории. Вот обратить это самое оружие против тех, кто уничтожил им целое поколение патриотов, значит, нельзя. А вот как заблагорассудится китайцам распорядиться этим оружием потом – это уже чисто внутреннее дело Китая, а вовсе не собачье дело всяких УСС и прочих западных спецслужб.

Если бы японские склады попали в руки не коммунистов, а чанкайшистов, то у Крейга не возникло бы ни малейшего желания вопить о том, что «Сталин нарушает договоренности». Это при всем том, что Чан вел планомерное истребление коммунистов все время своего пребывания у власти.

А ведь в договоренности Сталина с Чан Кай-ши речь шла вовсе не о трофейном оружии, а о помощи нашим оружием, что имело место уже в течение многих лет и никоим образом не претерпевало изменений.

Что же касается обещаний «США и другим союзникам», то уж здесь-то выставлять Сталина дураком – значит лишний раз расписываться в своей собственной дебильности. Г-ну Крейгу очень полезно было бы на досуге почитать мемуары сэра Уинстона Черчилля, который, всю сознательную жизнь стараясь наделать нам максимум пакостей, ставил Сталина выше всех политических деятелей любых эпох. Хрестоматийные слова Черчилля о сохе и термоядерном оружии повторять было бы дурным тоном. Но, похоже, г-нам крейгам даже и они неведомы. Жаль – все-таки сэр Уинстон – их соотечественник.

Мистер Крейг в своей «историко-публицистической» книжонке уделяет особое внимание личности пресловутого Джона Бэрча, именем которого позднее было названо в США сообщество самых оголтелых антикоммунистически настроенных придурков. Этот, по словам Крейга, «спокойный, непритязательный человек» был агентом УСС и «руководил операциями за линией фронта», т. е. формировал на территории Китая агентурную сеть. «По совместительству» Бэрч носил мундир капитана ВВС США. Надо ли уточнять, что формирование агентурной сети он проводил под вполне определенным политическим углом зрения «озабоченности ростом коммунистических настроений».

Около 20 августа 1945 г. он получил задание направиться в Сюйчжоу для выяснения намерений китайских коммунистов в этом районе. Бэрч был не одинок – УСС выслала в этот район еще несколько групп с аналогичными заданиями с целью сбора информации и передачи ее затем в Вашингтон.

Крейг прямо-таки восхищается личными качествами Бэрча:

«Капитан с внешностью лопоухого мальчишки имел наивысшую квалификацию для выполнения этой работы. Сын миссионера-баптиста, он провел большую часть своей жизни среди китайцев. Тогда-то он и приобрел потрясающее знание многочисленных диалектов китайского языка и действительно научился понимать китайцев. Его беспокоило усиление влияния коммунистов в среде крестьян, и он был уверен в том, что Красная Армия является угрозой для будущего страны».

Мистер Крейг и здесь сам не замечает, как дико фальшивит – если бы Бэрч «действительно научился понимать китайцев», то он не мог бы не понять, что рост симпатий к коммунистам среди китайских крестьян – объективно обусловленный процесс. А в этом случае Красная Армия представляет угрозу вовсе не для будущего страны, а для владычества субчиков вроде Чан Кай-ши, т. е. будущего собственных захребетников и закордонных грабителей.

Но что иного, кроме вранья, может выдавать буржуйский представитель «второй древнейшей профессии»?

Описывая далее путешествие Бэрча, Крейг отмечает его растущую «озабоченность», причем эта озабоченность связана вовсе не с тем, что город еще находится в руках японцев, не спешащих соглашаться с условиями капитуляции, оглашенными в недавнем выступлении по радио императора Хирохито. Нет, его беспокоит то, что «повсюду попадаются коммунисты», которые после ухода японцев «пытаются занять ключевые позиции». То, что это является внутренним делом китайцев, просто не приходит ему в голову – как так, «эти недочеловеки» смеют распоряжаться у себя дома? А между прочим, в глазах китайцев именно его лопоухая дебильная физиономия воплощает «недочеловека», причем несравненно более обоснованно, поскольку менять господ с самураев на янки китайцам никакого резона нет.

25 августа после ряда злоключений Бэрч вместе с группой сопровождения добрался до «пикета коммунистов» (выражение Крейга), организованного на дороге для блокирования занятого японцами города. До Сюйчжоу оставалось около 50 км. «Чрезвычайно озабоченный» Бэрч вышел из себя – как это так, его смеют опять задерживать, когда его персоне необходимо попасть в город! Он в категорической форме приказал своему помощнику Тонгу разыскать «командующего здесь коммуниста» и добиться разрешения на въезд в город. Выслушав Тонга, командир пикета совершенно резонно заключил: «Появилась еще одна группа шпионов» и посоветовал немедленно сдать оружие. Чанкайшист Тонг пришел в ужас и бросился к Бэрчу, чтобы предупредить его.

Хотя, собственно, от чего было приходить в ужас? В военной обстановке появляется крайне подозрительная разношерстная группа вооруженных людей, заявляет какие-то нелепые требования, идущие вразрез с приказом о блокировании путей, ведущих в город – как минимум, необходимо эту компанию задержать до выяснения обстоятельств и уж непременно разоружить.

Куда там! Разве подобные правила под силу понять капитану ВВС США и по совместительству сотруднику УСС, а по сути – наглому дебилу, продолжающему считать, что он находится среди «недочеловеков»!

Брызгая слюной и соплями, Бэрч принимается вопить: «Если вы собираетесь разоружить нас, то вы бандиты! Где ваш начальник?»

Тщетно Тонг и все сопровождающие Бэрча люди умоляют его быть повежливее. Крейг при этом роняет ремарку, якобы оправдывающую тупое хамство Бэрча (и заодно его собственную, столь знакомую по многим подобным «трудам», англосаксонскую спесь): «Эти партизаны вызывали у него только отвращение». Видите ли, по этой причине гражданину США можно простить все.

Бэрч продолжает: «Хочется узнать, как они будут общаться с американцами. Я не возражаю, если они убьют меня. Но если они сделают это, им настанет конец. США сбросят атомную бомбу, чтобы прекратить этот бандитизм!»

Пикетчики, несмотря на то, что Бэрч своим поведением уже вполне заслужил расстрела на месте (время-то военное, носись тут со всякими истеричными идиотами), повели его к вышестоящему начальству. Уже на пороге нужного дома Бэрч схватил стоящего рядом офицера за воротник и заорал: «Вы хуже, чем бандиты!». В этот момент на крыльце появился как раз тот «вышестоящий начальник», к которому его вели. Понаблюдав за происходящим, он приказал расстрелять Бэрча, а заодно и Тонга, что и было немедленно исполнено.

Бэрч, безусловно, заслужил то, что получил, а вот Тонг-то за что пострадал? То, что за выходки Бэрча поплатился жизнью еще и его помощник, в данной ситуации совершенно того не заслуживший, г-ну Крейгу совершенно невдомек.

Через несколько дней другая группа УСС обнаружила труп Бэрча и путем опроса оставшихся в живых членов его группы выяснила обстоятельства его гибели (зачем только китайцы проявили излишний гуманизм и не расстреляли их вместе с Бэрчем?). Американцы постарались выставить его смерть как геройскую, похоронить с почестями в Сюйчжоу и передать документы и фото его тела в штаб-квартиру УСС, а затем доставить в Вашингтон в качестве доказательства враждебности и агрессивности коммунистов.

Так идиот превратился в героя. Вся эта позорная история более чем убедительно характеризует всю политику США в Китае. Существование целого общества, возвеличивающего память подобного субъекта – характерный показатель уровня «общественного сознания» американских обывателей. А представление похождений Джона Бэрча в исполнении Крейга – образец «нейролингвистического» толкования истории.

Любопытно, что описание поведения оккупационных войск в Японии Крейгом дается значительно более квалифицированно, нежели событий в Китае. Как же, здесь-то речь идет о «своих», «демократах»!

Так что же делали в Токио «цивилизованные» оккупанты, противопоставляемые «монгольской орде» русских в Маньчжурии?

«Был издан жесткий приказ о том, что Токио является изолированной зоной, допуск в которую осуществляется только по специальным пропускам. Однако иностранные корреспонденты, проигнорировав этот запрет, на поездах и джипах кинулись в столицу.

Токийский отель «Империал», известный тем, что устоял при землетрясении в 1923 году, стал базой для их операции. Как и императорский дворец, он был изолирован от внешнего мира. Серьезно пострадавший после бомбардировок, он все еще функционировал в своей изысканной манере. Американцы узнавали официантов и коридорных, цирюльников и метрдотелей, с которыми они уже когда-то встречались. Отель был оазисом среди руин. Он сохранил неторопливое течение жизни, самим собой отрицая войну, и работал так, как будто бы Пирл-Харбор и Хиросима являлись лишь плодом воображения.

Несколько репортеров напились до поросячьего визга, после чего отправились шататься по пустынным улицам. В министерстве внутренних дел, расположенном в центре Токио, услышали звук тормозов резко остановившейся напротив здания машины. Американский военный корреспондент встал на сиденье и два раза выстрелил в воздух из револьвера.

Услышав стрельбу, японцы сжались от страха. Кто-то прошептал: «О боже, неужели оккупация уже началась?». Молодой служащий кинулся вниз по лестнице к репортеру и спросил, чем он может помочь. «Я хочу видеть министра!» – заорал корреспондент пьяным голосом. Чиновник заверил его, что министра сейчас нет в здании, и корреспондент, выслушав его, никак не мог решить, что же ему делать дальше. Через некоторое время он грохнулся обратно в джип и унесся вниз по улице. Чиновник достал носовой платок и вытер вспотевший лоб.

Кантаро Уемуру из столичной полиции посетили представители армейской разведки. Они задали только два вопроса. Первый: «Где живут следующие господа?». Они перечислили некоторых чиновников правительства и военных, которые могли быть привлечены к суду… Второй вопрос: «Где в Токио район красных фонарей?»…

Район Иосивари, всемирно известный квартал проституток, был выжжен дотла в результате налетов. Однако правительство быстро выстроило новый, чтобы поддержать моральный дух японских военных. Уемуру пометил его на карте столицы, и офицеры разведки отбыли с жизненно важной информацией.

Началась оккупация, и жители Токио и его окрестностей оказались в классической ситуации: армия-победительница начала шествовать по улицам, и это не могло не привести к инцидентам, возникающим между солдатами и гражданским населением. Почти сразу же на японских и американских чиновников хлынул поток сообщений о фактах мародерства и грабежей на улицах Иокогамы и Иокосуки. После нескольких случаев изнасилований в первые сорок восемь часов японский комитет оказания помощи выразил свою озабоченность штаб-квартире войск союзников. В городе Иокосука трое американцев ворвались в дом некоего Коидзуми и изнасиловали его жену и дочь.

Верховный штаб распорядился начать немедленное расследование этих случаев. Макартур подтверждал смертные приговоры осужденным за изнасилование. Старшие офицеры американской армии и флота были строго предупреждены о соблюдении дисциплины среди подчиненных. В результате принятых мер число случаев насилия существенно уменьшилось».

В отличие от описания «продирающихся через сельскую местность» советских войск в Маньчжурии (безграмотность самой фразировки просто бьет по глазам), здесь чувствуется «знание дела». Само собой разумеется – у военной разведки американцев выяснение, где живут путаны, представляет собой задачу наипервейшей важности. Наряду с борделем первым делом американцы рвутся «на халяву» в кабак. Напившийся «до поросячьего визга» представитель «второй древнейшей профессии» пытается ворваться в министерство, и только то, что он совершенно не соображает, чего же в самом деле хочет, выручает перепуганных насмерть чиновников. Ситуацию, когда все оккупированные города оказываются во власти насильников, грабителей и мародеров, г-н Крейг именует «классической».

Несчастный «нейролингвист» Крейг просто не представляет, как иначе могут вести себя оккупационные войска, поэтому-то, не желая обращаться к каким-либо нормальным источникам информации, талдычит о «грабежах» наших войск. А то, что приход солдат действительно дружественной армии может восприниматься как общенациональный праздник, что и имело место в Маньчжурии, у него в голове уложиться не в состоянии.

Для порядка, конечно, полезно сообщить о строгих мерах командования применительно к насильникам, которых на самом деле принято вовсе не было. А что там – «пипл все равно схавает!». Подумаешь, какие-то там япошки! Гораздо интереснее упиваться описаниями самоубийств высших военных, смакуя подробности – «пиплу» это очень даже нравится.

«Под занавес», тем не менее, совершенно необходимо изрыгнуть еще одну вонючую мерзость по адресу советских войск – русские, такие-рассякие, устроили в Мукдене военный парад, какой ужас – после японцев по Мукдену «маршировали армии совсем другого государства»!

Читай: а вот японское многолетнее рабство – это владычество «не совсем другого государства». И то, что весь Мукден расцветился красными флагами, – это тоже вовсе не признак праздника, а зловредное «установление своего контроля над городом».

Англосаксонская спесь вперемешку с дремучим антикоммунизмом г-на Крейга так и прет наружу – мало того, что его воротит от красных флагов (конечно же, столько флагов «восходящего Солнца» он никогда не видел), но ведь еще и убогий расизм прорывается: японцы в Китае, хотя и колонизаторы, но «не совсем другие», ведь их, поди, от китайцев и не отличить! А русские – ну это же ясно, «совсем другие».

Что ни говори, у Крейга наблюдается прогресс по сравнению с адмиралом Сеймуром – у того морпехи «перепутали» русских с китайцами и открыли огонь, а тут – «совсем другие». Сто лет, похоже, все-таки прошли не зря. Впрочем, у Крейга под командой морпехов нет, так что это еще и не факт.

Ну, а завершить писанину можно поучительными ужасами последствий атомной бомбардировки в Нагасаки, где троим американским летчикам вздумалось пройтись по улицам мертвого города и полюбоваться на дело рук своих. Пилоты встречают еще живых, но уже совершенно обреченных людей, «безразличных к прохожим и друг к другу». С претензией на мудрость Крейг пишет: «Они не заметили трех мужчин, идущих по долине Ураками в сентябре 1945 года. А трое американцев думали, что это, пожалуй, к лучшему…».

Г-ну Крейгу еще не вредно бы припомнить, раз уж ему так захотелось напоследок именно в Нагасаки, что в группу из четырех городов, намеченных американцами в качестве объектов атомной бомбардировки, порт Нагасаки попал, в сущности, случайно. И вовсе не из-за бестолкового блуждания над Японией «летающей крепости» Б-29 с атомной бомбой на борту, как это пытается изобразить наш «историк и публицист». Нагасаки как важнейший порт на западном побережье Японии был полезен самим американцам для будущей оккупации, и его выбрали потому, что был отвергнут Киото – древняя столица Японии, один из величайших памятников культуры и – опять же! – рассматриваемый американцами как уютное гнездышко для себя, любимых. Генералу Лесли Гровсу на момент принятия этого решения была предоставлена фактически неограниченная власть, а дебаты вокруг Киото ему так надоели, что он отмахнулся даже от того возражения, что в Нагасаки находится большой лагерь английских и американских военнопленных. Так что вместе с сотней тысяч японцев в Нагасаки погибли и несколько сотен, а может, и тысяч американцев – что, интересно, надлежало на эту тему «подумать» троим американским пилотам, волей «историка и публициста» Крейга совершивших прогулку по мертвой долине Ураками?

Если бы дело было только в западной «нейролингвистике», то это было бы еще полбеды. Но книги-то, подобные крейговской, издаются у нас, причем издаются приличными, многотысячными тиражами и снабжаются предисловиями типа того, что сочинил к книге Крейга редактор ее перевода, кандидат исторических наук, некто М.М. Рабинович:

«…книга У. Крейга представляет собой итог добросовестных и, видимо, длительных изысканий, основанных на выявлении и изучении документов, знакомстве с работами предшественников, беседах с участниками событий… Но главное, что поддерживает интерес к документальному повествованию, – это, если применительно данное слово к освещению событий далекого прошлого, новизна материала».

Уважаемый редактор перевода, по всей видимости, считает, что чем больше «нейролингвистического» русофобского и антикоммунистического вранья и безграмотного смакования всяких мерзостей, тем более «добросовестной» должна считаться книга, а главное – в ней больше «новизны», поддерживающей «интерес».

Чей? «Хавающего» одноклеточного «пипла» или людей, идущих в будущее с пониманием уроков прошлого?

Отодвинув (если не сказать – брезгливо отшвырнув) западную и вторящую ей якобыотечественную «нейролингвистику», все же нельзя не спросить – а что же все-таки было на Дальнем Востоке в 1945 г. на самом деле?

После взрыва атомной бомбы над Хиросимой было созвано экстренное заседание дзусинов – всех бывших премьер-министров Японии – под председательством императора. Собрались все, кто еще остался в живых, экс-премьеры со времени генерала Танаки.

Каждый из них нес свою долю ответственности за политику императорской Японии. Император хотел выслушать их мнение.

Две недели назад президент Соединенных Штатов Трумэн и премьер-министр Великобритании Черчилль опубликовали в Потсдаме декларацию, требующую безоговорочной капитуляции Японии. Декларацию подписал еще и Чан Кай-ши, что особенно раздражало военные круги Японии. Ультиматум отклонили, но Хиросима заставляла еще раз обсудить требования англосаксов.

Начальник Генерального штаба генерал Умэдзу, недавний командующий Квантунской армией, заявил, что атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, конечно, осложняет войну, но это событие еще не может решить ее исхода. Трумэн шантажирует Японию атомной бомбой.

Умэдзу доложил, что после капитуляции Германии Квантунская армия на границах Советской России перешла к оборонительной тактике. Должно пройти какое-то время, прежде чем империя снова вернется к плану «Кан-то-Куэн».

Если сейчас Квантунской армии не придется вести бои с советскими войсками в Маньчжурии, ее можно будет перебросить на острова Империи, и тогда неизвестно, смогут ли американцы одержать победу, несмотря на то, что они обладают атомным оружием. Он добавил, что вооруженные силы Японии располагают сильнейшим бактериологическим оружием, которое не уступает по силе своего действия атомной бомбе. Квантунской армии даны указания готовиться к военным операциям большого масштаба в собственно Японии.

– По достоверным сведениям нашей разведки, – заключил Умэдзу, – англо-американское командование намерено осуществить в ноябре высадку своих войск на острове Кюсю. Сейчас мы имеем бригаду камикадзе в четыре тысячи человек, готовых умереть за императора. Мы применим наше секретное оружие и уничтожим врага… Хакко Итио! – воскликнул Умэдзу и, поклонившись в сторону императора, сел на свое место.

Среди дзусинов пронесся вздох облегчения – не все еще потеряно! Но в этот момент, нарушая все традиции совещаний в присутствии императора, вошел его адъютант и что-то взволнованно зашептал на ухо маркизу Кидо – хранителю печати.

– Ваше величество, – обратился к императору Кидо, – из Москвы получено сообщение: Советская Россия объявила войну императорской Японии. Русские войска перешли в наступление в Маньчжурии по всей границе на протяжении пяти тысяч километров…

Со своего кресла поднялся премьер Судзуки. Мы помним, каким большим авторитетом он пользовался в высших кругах Японии. Обычно он говорил тихо, закрывая глаза, чтобы не расплескать мудрость, заключенную в его словах. На этот раз речь премьера была взволнованна и отрывиста:

– Атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, принесла нам тяжелое потрясение. Война с Советской Россией окончательно ставит нас в безвыходное положение…

– Мы еще можем сопротивляться, – не соглашался Умэдзу. – В японской армии под ружьем сейчас больше семи миллионов человек, из них пять с половиной миллионов в сухопутных войсках. Мы снимем их с других фронтов и укрепим Квантунскую армию. Мы отразим наступление русских. Священный ветер камикадзе, наполненный черной смертью, принесет гибель врагам!

Умэдзу не забывал про бактериологическое оружие. Но дзусины на этот раз не согласились с ним. Правда, и решения о капитуляции в этот день принято не было. Зная о непреклонной позиции самурайской военщины и помня путч 1936 г., они не приняли в этот день – 8 августа – вообще никакого решения.

Еще за два месяца до капитуляции фашистской Германии, когда на Западе все ещё продолжались тяжелые бои, советское командование начало перебрасывать свои войска на Дальний Восток. Это осуществлялось в соответствии с обязательствами перед союзными державами, входившими в антигитлеровскую коалицию. И это при всем том, что ещё не был съеден жуткий «слоеный пирог» у озера Балатон, ещё насмерть стояла курляндская группировка немцев, приходилось завоевывать ценой огромной крови Восточную Померанию, «цепляясь зубами за стебли» на окраине каждой польской деревушки… Еще предстояла грандиозная битва за Берлин, который немцы не собирались сдавать ни при каких обстоятельствах. Но Советский Союз уже принялся выполнять решения Ялтинского совещания Большой тройки.

Пятого апреля 1945 года Советское правительство денонсировало пакт о нейтралитете с Японией.

В течение лета 1945 года Советские Вооруженные Силы сосредоточили на Дальнем Востоке двенадцать армий. С Западного фронта в Забайкалье, Приморье, в Монгольскую Народную Республику перебросили до сорока пяти дивизий. Они присоединились к тем сорока дивизиям, которые всю войну с фашистской Германией стояли на дальневосточных границах, ожидая удара со стороны Квантунской армии.

Да, разумеется, господа «нейролингвисты» и здесь готовы без устали вопить о «благородстве» японцев, не нанесших нам удара в самый критический момент битвы за Москву, когда благодаря донесению Рихарда Зорге, сообщавшем о намерении японцев развивать не «северный», а «южный» вариант, мы сняли лучшие дивизии с Дальнего Востока и перебросили их под Москву. Но потом-то на Дальнем Востоке статус-кво было восстановлено!

«Нейролингвистикам» не вредно бы помнить еще и о том, что японцы в ответ на истерики Гитлера, требовавшего немедленного вступления в войну, клятвенно обещали открыть военные действия против СССР, как только немцы завоюют Сталинград. Не случайно «бесноватый» фюрер многократно заявлял по радио о взятии Сталинграда, вплоть до 8 ноября 1942 г., когда он в очередной раз выступил с заявлением: «Сталинград – наш! Большевики еще сидят в нескольких разрушенных домах – ну и пусть себе сидят! Где стала нога немецкого солдата – оттуда нас не сдвинуть! Зиг-хайль!»

Фюрер явно намекал дальневосточным союзникам, что пора бы и выполнять свои обещания. Но японцы слушали не только немецкое, но и советское радио. К тому же они очень хорошо помнили, как «кинул» их «верный союзник» в 1939 г.

До начала нашего наступления под Сталинградом оставалось 10 дней…

Всю весну и лето 1945 г. машинисты вели поезда по Транссибу, видя впереди последние вагоны предыдущего воинского эшелона. Какие там правила безопасности движения! К началу августа на дальневосточных границах, протянувшихся на несколько тысяч километров, стояла полуторамиллионная советская армия. Это вам не 1904 г., когда в самом лучшем случае можно было пропускать три эшелона в сутки. Времена были другие, и власть другая!

В живой силе советские войска имели полуторное превосходство над силами Квантунской армии. В боевой технике превосходство было еще значительнее – по артиллерии и танкам в пять раз. Сформированные три фронта – Забайкальский (командующий Р.Я. Малиновский) и два Дальневосточных (К.А. Мерецков и М.А. Пуркаев) – имели в своем распоряжении двадцать шесть тысяч орудий, пять с половиной тысяч танков и самоходных орудий, более трех тысяч самолетов. Главнокомандующим всеми дальневосточными войсками был назначен Маршал Советского Союза А.М. Василевский.

В ночь на девятое августа, ровно через три месяца после капитуляции гитлеровской Германии, одновременно с объявлением войны, советские войска перешли в наступление. Гигантская «петля» протянулась от Посьетских низин до Гобийской пустыни почти на пять тысяч километров. Это в полтора раза больше протяженности всего советско-германского фронта, который еще недавно рассекал Россию и своими краями упирался в два моря, на юге – в Черное, на Крайнем Севере – в Баренцево. Советско-германский фронт стоял на берегах двух океанов – Атлантического и Ледовитого. Советско-японский выходил на берег третьего – Тихого.

Жестокие бои шли на Сунгари и Амуре. Войска пробивались через хребты Большого Хингана, наступали безводными, горячими песками, скалистыми плоскогорьями Внутренней Монголии. Гигантская «петля» фронта сжималась, окружая Квантунскую армию – в соответствии с замыслом советского командования. За три недели – не больше! – ее надлежало полностью окружить, отсечь от побережья, рассечь и заставить сдаться.

Американцы сбросили еще одну атомную бомбу – на порт Нагасаки, хотя всем было ясно, что Япония уже побеждена и без этой бомбы. Взрыв уничтожил лагерь военнопленных американских солдат, расположенный в районе Нагасакского порта. Парни из Вирджинии и Техаса, из Филадельфии и Сан-Франциско были уничтожены бомбой, изготовленной на их родине, уничтожены бессмысленно и жестоко. В соответствии с решением генерала Гровса!

За шесть суток наступления советские войска, сжимая кольцо, преодолели шестнадцать из семнадцати укрепрайонов, построенных японцами в Маньчжурии.

Г-н Крейг сквозь зубы цедит о том, что «укрепления были ослаблены», хотя это ни в коей мере не соответствует действительности. Просто в голове у мистера нипочем не укладывается, что Красная Армия образца 1945 г. вся, а не только гвардия, вполне подходила под формулу «где мы держим оборону, там враг не пройдет; где мы наступаем, там враг не устоит».

Если бы наши войска просто сдавливали Квантунскую армию с разных сторон, то она, имея отлично укрепленные районы, смогла бы затянуть оборону, постепенно отступая в Корею и Внутренний Китай. Генерал Умэдзу, убеждая императора и дзусинов, что «Япония еще может сопротивляться», имел в виду как раз этот вариант. Наши англо-американские союзнички тоже очень рассчитывали на такой вариант, зная невероятное упорство японцев в обороне. В этом случае Корея и Маньчжурия «освобождались» бы силами англичан и американцев со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Поэтому был намечен и осуществлен совсем другой план. Квантунская армия не сдавливалась, а рассекалась на части серией глубоких ударов. Такой сложный план с филигранной координацией многих ударов по многим направлениям, рассчитанный на отсечение противника от побережья и полное его окружение на территории с периметром около 1400 км (!) был фантастикой для любой армии мира. Кроме Красной Армии образца 1945 г.

Интересно, что маршал А.М. Василевский предоставил довольно большую свободу действий командующим фронтами. Наши командиры того времени лучше, чем кто бы то ни было в мире, понимали, что такое разумная инициатива. Кроме того, весьма удачным оказалось сочетание бесценного опыта войск, переброшенных с Запада, и свежих частей, несколько «застоявшихся» на Дальнем Востоке, зато великолепно знавших специфику здешних условий. Они, кроме того, прекрасно помнили и Хасан, и Халхин-Гол.

Типичным примером действий в этот период может служить наступление 1-го Дальневосточного фронта на муданьцзянском направлении. Ударная группировка фронта (две армии) должна была перейти в наступление в ночь на 9 августа после мощной артподготовки. Используя опыт Берлинской операции, было намечено атаковать при свете слепящих противника прожекторов. Но хлынувший тропический ливень спутал все карты. Время, отведенное на подготовку, катастрофически уходило. Палить без корректировки огня – смысла нет, прожектора тоже не пробьют сплошную стену воды, только демаскируют наступающих. Наступление оказалось под угрозой срыва.

А надо ли говорить, что в такой сложной операции, где каждая часть должна была оказаться в нужном месте буквально с точностью до минут, подобное «ЧП» могло «по цепочке» сорвать вообще все наступление.

Решение родилось на ходу – наступать без артподготовки!

Ну как тут не вспомнить рывок наших крейсеров через Сангарский пролив в июле 1904 г., когда «сумасшедшее» решение оказалось единственно правильным?

Передовые отряды стремительным броском, без выстрелов, в темноте ворвались в расположение противника, воспользовавшись тем, что железобетонные укрепления не представляли собой сплошной линии. В условиях видимости это было бы, разумеется, невозможно. Но ночью, в условиях «невидимости», это оказалось вполне возможным. Оседлав узлы дорог, наши ворвались в несколько населенных пунктов и навели панику в оборонительных порядках японцев. Любители внезапных нападений, как известно, очень не любят, когда на них самих нападают подобным же образом. Один из передовых отрядов умудрился совершить за ночь марш-бросок аж на 40 км по глухой тайге, оказался в глубоком тылу укрепленных передовых позиций противника и с ходу овладел важным опорным пунктом – городом Мулин (Бамяньтун). Оборона японцев оказалась полностью дезорганизованной – как так, русские за один день, без шума и пыли, прошли через мощную эшелонированную оборону как нож сквозь масло! Японцы стали отходить, но вклинившиеся глубоко в тыл передовые отряды постоянно нарушали связь, разобщали их действия и усугубляли сумятицу. В результате путь для стремительного наступления главных сил на Муданьцзян и Харбин был открыт.

Получив известие о прорыве обороны противника в районе Муданьцзяна, туда отправился командующий фронтом К.А. Мерецков. Целью его поездки было изучение структуры оборонительных порядков противника. Вот что он увидел:

«Сначала, километров на пять, тянулось предполье, подготовленное для сдерживания наших авангардов. Сравнительно небольшой интервал, и мы уперлись в главную оборонительную полосу с долговременными железобетонными точками. Я стал определять глубину этой полосы и в том месте, где находился, насчитал четыре километра. Проехали дальше ровно пятнадцать километров, и перед нами открылась новая полоса обороны, трехкилометровой глубины. Отъехали еще на пятнадцать километров и обнаружили еще оборонительную полосу такой же глубины. Узлы сопротивления выглядели чрезвычайно внушительно. При осмотре одного из них мы насчитали 17 артиллерийских дотов, 5 артиллерийско-пулеметных точек, свыше 50 пулеметных гнезд и массу различных сооружений полевого типа.

Перебирая сейчас свои записи, я живо припоминаю, как картина этого узла сопротивления в свою очередь пробудила тогда в моей памяти зрелище пятилетней давности: перед глазами встала линия Маннергейма. Только вместо опушенных финским снегом грязно-серых железобетонных сооружений с вывороченной разрывами стальной арматурой на зеленом фоне густо разросшихся кустарников чернели трапециедальные покатые крышки столь же прочных японских укреплений.

Некоторые укрепрайоны сопротивлялись долго. Мы были уже у Харбина и Мукдена, а в тылу у нас японские солдаты отдельных узлов сопротивления, окруженные со всех сторон, все еще вели безнадежное для них сражение».

А западные «нейролингвисты» и их «отечественные» подпевалы продолжают кудахтать о «слабых укреплениях» японцев в Маньчжурии и Корее! Эх, сунуть бы г-на Крейга хотя бы под одну, ма-аленькую японскую пулеметную точечку! А заодно и г-на Рабиновича вместе с ним…

Для ускорения темпа наступления постоянно выбрасывались десантные отряды. Между прочим, отношение местного населения к десантникам – это вернейшая «лакмусовая бумажка» на предмет: кто к нам идет – оккупанты или освободители? Г-ну Крейгу и К⁰ можно сколько угодно изрыгать дерьмо по поводу «грабежей», «хищений» и т. п., якобы чинимых в Маньчжурии советскими войсками, но вот какова правда.

Слово опять маршалу Мерецкову:

«Каковы были настроения местного населения, я убедился лично вскоре после освобождения Харбина. Донесение о высадке в нем нашего десанта… застало меня в Полевом управлении фронта… В этом донесении сообщалось, что харбинская молодежь активно помогала советским войскам. Вооружившись, она взяла под охрану к нашему прибытию средства связи и другие государственные учреждения. Конечно, 120 наших десантников в огромном городе не могли много сделать. Когда… сев в самолет, я часа через два приземлился на Харбинском аэродроме, то узнал, что командный пункт уже оборудован в городской гостинице. Пока мы ехали к ней, встречавшиеся на улицах патрули вооруженных гимназистов-старшеклассников отдавали нам честь. Такой же патруль стоял и возле гостиницы. Остановив машину возле одной из гимназических групп, я стал расспрашивать о том, как она вооружилась. Оказалось, что русская молодежь разоружила воинские части Маньчжоу-Го и поставила перед собой задачу сохранить в неприкосновенности все городские жизненные коммуникации и сооружения, пока их не займет наша армия. Благодарность они восприняли с энтузиазмом и пообещали и впредь помогать всем, чем только сумеют».

И вот при такой-то встрече наших войск возможны насильственные акции над местным населением? Эх, и зачем только приходится иметь дело с подобными «историками»…

Заметим, что русское население Харбина в абсолютном большинстве представляло собой людей, бежавших сюда в свое время от Советской власти. Молодежь, разоружавшая солдат Маньчжоу-Го, воспринимала воспоминания старших о временах гражданской войны как что-то вроде обветшавших легенд, а вот японское владычество она знала вовсе не понаслышке. Их старшие родственники поначалу поглядывали на советских солдат и особенно офицеров с опаской. Но, видя отношение к ним с нашей стороны, подавляющее большинство вздохнуло с явным облегчением, и началось совершенное паломничество в штабы всех уровней по самым разнообразным вопросам, вплоть до проблем духовного содержания – настоятели православной церкви жаловались, что японцы и маньчжуры запрещали им нести службу. Мерецков очень им посочувствовал, признавшись, что он некомпетентен в церковных делах, и посоветовал обратиться в Московскую патриархию (чем совершенно ошарашил харбинских святых отцов – как же, им предлагают искать покровительства у патриарха, преспокойно занимающегося своими делами в самом сердце большевизма). Со своей же стороны Мерецков пообещал, что отдаст распоряжение не чинить препятствий церковной службе.

Бедняжки «нейролингвисты»! Ведь они-то об этом ничегошеньки не знают и не ведают. Ведь у них-то и всего-то сведений, взятых из такой же «нейролингвистики», что плодят они сами, что распроклятые большевики только и делали, что грабили церкви и ставили несчастных попов к стенке!

Но война-то продолжалась. Армии Забайкальского фронта, преодолев Большой Хинган, вырвались на оперативный простор Центральной Маньчжурской равнины. Мощный бронированный клин Шестой гвардейской танковой армии шел на Мукден.

Организованное сопротивление Квантунской армии было сломлено.

Четырнадцатого августа (менее, чем через неделю после начала нашего наступления!) император Хирохито собрал министров кабинета, членов высшего военного совета и прочитал им рескрипт о прекращении войны. В глазах его императорского величества стояли слезы.

Маркиз Кидо записал императорский указ на магнитофонную ленту, вынул катушку с пленкой из аппарата и унес ее в свой кабинет. Чтобы не утруждать его величество, речь императора должны были транслировать по радио в магнитофонной записи.

В это время генерал Умэдзу написал еще один приказ: в штаб Квантунской армии он передал строжайшую шифрограмму – немедленно уничтожить все, что связано с деятельностью отряда семьсот тридцать один и его филиалов. Для уничтожения использовать отряды камикадзе…

Императорский рескрипт о капитуляции страны Ямато транслировали по радио.

После этого выступления военные действия против американцев на Тихоокеанском театре прекратились. Американский флот – сотни кораблей – двинулся к берегам Японии. Больше американские моряки не боялись ни налетов японской палубной авиации, ни жутких 18-дюймовых снарядов главного калибра японских линкоров.

Но в Маньчжурии военные действия все еще продолжались. Вопреки императорскому рескрипту Квантунская армия продолжала сопротивляться. Войска медлили складывать оружие, на что-то надеялись, тянули время. Гигантская битва, захватившая территорию Маньчжурии, Сахалин, Курильские острова, рассыпалась на разрозненные очаги войны, самостоятельные и не управляемые из единого центра. Война догорала, как большое пожарище. Отдельные дивизии, полки, мелкие группы японских солдат, потеряв связь со своими штабами, цеплялись за укрепленные рубежи, дрались в горах и глухой тайге. По железным и шоссейным дорогам тянулись воинские эшелоны – командование Квантунской армии пыталось вывести из-под удара остатки своих войск. Война кончалась, но еще не кончилась. А время шло…

Военная разведка Советской Армии сообщала, что американцы намерены оккупировать часть китайского побережья до того, как туда придут советские войска. В этих условиях нельзя было медлить. Штаб Забайкальского фронта решил пойти на рискованный шаг – высадить воздушные десанты в глубоком тылу Квантунской армии: в Мукдене, Дайрене, Порт-Артуре… Десантники должны были опередить хоть на несколько дней наземные войска, продвигавшиеся к побережью.

Несколько позже, когда американские генералы сели за свои мемуары, они подтвердили тогдашние донесения советской разведки: вашингтонские политики распорядились оккупировать восточное побережье и закрепиться в континентальном Китае.

«Тринадцатого августа, – писал адмирал Шерман, – в один из последних дней войны, я вылетел на самолете в район боевых действий, возвращаясь туда после того, как я посетил Штаты. Ночь провел в Гуаме, где адмирал Нимиц сообщил мне, что он только что получил директиву от президента Трумэна – оккупировать порт Дайрен около бывшей японской базы Порт-Артур, прежде чем туда вступят русские…»

Но планам Трумэна не суждено было осуществиться. Советские транспортные самолеты в сопровождении истребителей уже летели на Мукден, Дайрен и Порт-Артур.

А советский Тихоокеанский флот получил задание: захватить порты в Северной Корее и высадить войска на Южном Сахалине и Курилах. Советские морские десанты (вот где пригодилось огромное количество малотоннажных сторожевых и десантных кораблей) овладели портами Юки, Расин, Сейсин. К 19 августа прибрежная железная дорога Сейсин-Хамхынг оказалась неохраняемой. Вдоль дороги, опережая японские поезда, неслись наши механизированные части.

Параллельно им вдоль берега шли корабли, доставлявшие десант в Вонсан (Гензан). Прошло 40 лет, но Гензан, как и во время русско-японской войны, сохранял свое ключевое значение. Как мы помним, все попытки – и дипломатические, и военные – тогда не привели к успеху, Гензан оставался под контролем японцев. Теперь же стремительный бросок нашей морской пехоты привел к овладению 21 августа Гензаном, а в результате Квантунская армия оказалась отрезанной от метрополии. То, что не суждено было осуществить адмиралу Макарову, с блеском осуществили советские моряки. Через три дня, 24 августа, подвижные части 1-го Дальневосточного фронта вошли в Пхеньян.

Вот бы такое взаимодействие армии и флота – да в 1904 г.!

В это же время были высажены десанты на Сахалине и Курилах.

Все те же современные «нейролингвисты» здоровы зудеть, что советские войска якобы «оккупировали» Сахалин и Курилы, потому что Сталин не верил Ялтинским обещаниям англичан и американцев.

Во-первых, Сталин имел более чем достаточно оснований не верить оным торгашам от политики ни на грош. Тем более, что у власти и в Англии, и в США находились уже не Рузвельт и Черчилль, а Трумэн и Эттли, которые мало того, что в подметки не годились своим предшественникам как государственные мужи, но и вообще запросто могли отпереться от любых обещаний под предлогом «не мы их давали».

Во-вторых, сведения разведки о намерениях американцев прибрать к рукам Маньчжурию и Корею тем более распространялись на Сахалин и Курилы – огромный американский флот торчал поблизости.

Поэтому высадка десантов на Сахалин и Курилы была просто абсолютно необходима. Наличие на них японских гарнизонов и укреплений было гарантией того, что американцы непременно постараются прибрать их к рукам.

Степень напряженности боев на Сахалине и Курилах можно оценить хотя бы по такой более чем характерной детали: 14 августа в ходе боевых действий старший сержант Антон Буюклы (между прочим, болгарин по национальности!) совершил подвиг, аналогичный подвигу Александра Матросова. В честь героя-сержанта его имя носит город на Южном Сахалине. А ведь Антон – уроженец села Александровка Запорожской области – не мог не знать, что воевать-то осталось считанные дни. И он, тем не менее, пожертвовал жизнью ради решения боевой задачи. Вот такая она была, Красная Армия образца 1945 г.

Мы помним, что Курилы в начале века были превращены японцами в плацдарм для завоевания Камчатки. Номер не прошел, но опасность после 1905 г. не уменьшилась, а увеличилась.

Северные Курилы – Шумшу и Парамушир (нет, не сюсюкающие японские Сюмусю и Парамусири!) – были превращены в мощные военные базы. На аэродромах Шумшу базировались ни много ни мало – два авиаполка, все побережье было усеяно подземными сооружениями глубиной до 50 м, где укрывались ангары для самолетов и танков, электростанции и различные склады военного имущества и боеприпасов и т. п.

Северные Курилы в самом буквальном смысле являлись непотопляемым авианосным соединением, остававшимся в строю и всеоружии после гибели Императорского военного флота. Это соединение постоянно «стояло на рейде» Камчатки, потому что через Курильский пролив скала Кокутан, выпирающая на севере Шумшу, в ясную погоду хорошо видна с оконечности камчатского мыса Лопатка. Если даже в русско-японскую войну весь пролив без труда простреливался шестидюймовками, то – что же было говорить в году сорок пятом?

Сталин, подчеркивая исключительное стратегическое значение Курил, не случайно в Ялте подчеркнул их возвращение как одно из важнейших условий вступления СССР в войну. Теперь это условие надлежало выполнить!

Последняя декада августа 1945 г. была исключительно жарким временем для Сахалина и Курил. Японцы оборонялись нисколько не менее упорно, чем в Маньчжурии. Тем не менее их последовательно в направлении с севера на юг вышибали с островов, и вот в Москву полетело донесение: «Последний остров Курильской гряды освобожден. Высаживаемся на Хоккайдо. Следует ли продвигаться дальше?»

Моряки знали, о чем спрашивать – ведь если освободить от японцев еще и Хоккайдо, то Охотское море станет нашим внутренним морем. Но это, увы, будет нарушением пресловутых Ялтинских соглашений.

Да, конечно, имея дело с такими «партнерами», как Англия и США, которые только и норовят нарушать договора, если им это выгодно – в буржуйском гадючнике иначе не бывает – вполне можно было бы ради стратегических интересов и нам плюнуть на Ялту, а потом всласть поторговаться: авось, и договоримся апостериори, ведь Хоккайдо-то уже будет наше. Но это – если согласиться, что мы такое же дерьмо, как и они.

Сталин, помолчав, передал на Хоккайдо: «Возвращайтесь».

Орлам в дерьме копаться не пристало.

Между прочим, еще 16 августа – до начала Курильской операции – Сталин обратился с секретным письмом к Трумэну, ознакомившись с «Общим приказом № 1» об условиях капитуляции Японии, пересланным ему американским президентом накануне «строго и секретно». В этом письме Сталин предложил внести в «Общий приказ» следующие поправки:

«Включить в район сдачи японских вооруженных сил советским войскам северную половину острова Хоккайдо, примыкающе го на севере к проливу Лаперуза, находящемуся между Карафуто и Хоккайдо. Демаркационную линию между северной и южной половиной острова Хоккайдо провести по линии, идущей от гор. Кусиро на восточном берегу острова до города Румоэ на западном берегу острова, со включением указанных городов в северную половину острова.

Это последнее предложение имеет особое значение для русского общественного мнения. Как известно, японцы в 1919–1921 годах держали под оккупацией своих войск весь советский Дальний Восток. Русское общественное мнение было бы серьезно обижено, если бы русские войска не имели района оккупации в какой-либо часто собственно японской территории».

Надо ли говорить, что Трумэн уперся против сталинского предложения насчет Хоккайдо всеми возможными рогами, ссылаясь на то, что Макартуру уже отданы соответствующие распоряжения относительно оккупации всех островов собственно Японии, включая и Хоккайдо, и «в связи с этим проведены мероприятия».

«Мероприятия» – это означало, что вся мощь американского флота может быть в любой момент повернута против нас.

А издевательская приписочка – дескать, «Макартур будет использовать символические союзные вооруженные силы ( это наши-то силы – символические? – авт.)…для временной оккупации Японии, какую он сочтет необходимым оккупировать в целях осуществления наших союзных условий капитуляции», в виде «довеска» к пожеланию иметь авиабазу на Курилах – вызвала весьма возмущенную отповедь Сталина:

«…такое мероприятие не было предусмотрено решением трех держав ни в Крыму, ни в Берлине и ни в какой мере не вытекает из принятых там решений…требования такого рода обычно предъявляются либо побежденному государству, либо такому союзному государству, которое само не в состоянии защитить ту или иную часть своей территории и выражает готовность ввиду этого предоставить своему союзнику соответствующую базу. Я не думаю, чтобы Советский Союз можно было причислить к разряду таких государств…должен Вам сказать чистосердечно, что ни я, ни мои коллеги не понимаем, ввиду каких обстоятельств могло возникнуть подобное требование к Советскому Союзу».

В момент отправки этого письма – 22 августа – Курильская операция уже началась. Японские гарнизоны от Шумшу до Шикотана рушились, как карточный домик.

Поэтому тон следующей депеши Трумэна существенно понизился: «Вы, очевидно, неправильно поняли мое послание…»

Все правильно понял Генералиссимус! Просто г-н президент США забыл, с кем он разговаривает!

Оказывается, ни о какой постоянной базе на Курилах речь не шла, просто Трумэн «просил рассмотреть просьбу о предоставлении прав посадки самолетов только на один из Курильских островов», а взамен обязался поддержать «желание СССР получить в постоянное владение все Курильские острова».

Совсем другой разговор! Трумэн к тому же закончил послание вертлявой фразой:

«Хотя я полагаю, что было бы целесообразно обсудить в ближайшее время эти вопросы, я не буду настаивать на этом, если Вы не желаете обсуждать их теперь».

Прочитав это, Сталин наверняка усмехнулся и ответил:

«…согласен с Вашим предложением обеспечить для Соединенных Штатов право посадки на наших аэродромах на одном из Курильских островов в чрезвычайных случаях в период оккупации Японии…

При этом Советское Правительство рассчитывает на взаимность со стороны Соединенных Штатов в отношении права посадки советских коммерческих самолетов на американском аэродроме на одном из Алеутских островов. Дело в том, что нынешняя авиационная трасса из Сибири через Канаду в Соединенные Штаты Америки нас не удовлетворяет ввиду ее большой протяженности. Мы предпочитаем более короткую трассу от Курильских островов через Алеутские острова как промежуточный пункт на Сиэтл».

Как видим, Сталин напомнил «верным союзничкам» не только о том, что Курилы – не японская, а наша территория, и ни о какой «оккупации японских владений» со стороны США на Курилах речь идти не может, но и о том, что мы имеем вполне определенные виды на Алеуты и Аляску (столетие-то не за горами!).

Вот что стояло за сталинской паузой перед словом «Возвращайтесь», переданным им высадившимся на Хоккайдо десантникам. Генералиссимус-то не хуже них понимал значение выходов из Охотского моря в океан! Эта пауза означала взвешивание ситуации на предмет большого конфликта с американцами. Увы – линкоры серии «Советский Союз» с 20-дюймовыми орудиями и советские авианосцы не смогли во-время сойти со стапелей. Поэтому южный берег Лаперузова пролива остался японским. И демаркация советско-японской границы прошла не по суше Хоккайдо, а по воде. Горько-соленой воде пролива Лаперуза.

Аналогичная ситуация возникла и в Корее – наши войска ворвались в Сеул. Но, в соответствии с теми же Ялтинскими соглашениями, предписывавшими не заходить дальше 38-й параллели, оставили его и отошли к северу.

Несмотря на то, что рескрипт микадо прозвучал по радио еще 14 августа, отдельные очаги сопротивления преодолевались до конца месяца. Это имело место исключительно из-за того, что японцы сплошь и рядом не складывали оружия даже в свете высочайшего рескрипта. Вовсе не потому, что «зловредные большевики» желали непременно урвать свое!

Доказательства? Да их сколько угодно, при одном условии – отсутствия отключения мозгов. Но именно это отключение и является необходимым в деятельности «нейролингвистов». Потому-то и удается «загонять» в общественное сознание заведомую чудовищную ложь, что это самое сознание предварительно соответствующим образом обрабатывается. Это придумано не сегодня и не вчера. И, к величайшему прискорбию, пока не видно, что завтра положение изменится к лучшему.

В информационной войне сейчас наступает враг. Но – пока не потеряно все, не потеряно ничего! Вот и правда о 1945-м годе является нисколько не менее актуальной, чем правда о 1905-м годе.

В штаб 1-го Дальневосточного фронта 19 августа был доставлен не кто иной, как сам начальник штаба Квантунской армии генерал Х. Хата, сдавшийся в плен с группой офицеров. Ему были предъявлены условия сдачи вверенных ему войск. Учитывая чрезвычайную важность результатов допроса, в штаб фронта прибыл сам главнокомандующий А.М. Василевский.

Хата согласился со всеми нашими требованиями. На вопрос же, почему войска Квантунской армии продолжают упорное сопротивление после выступления микадо по радио, генерал объяснил, что приказ о капитуляции не удалось довести до войск своевременно ввиду того, что в первые дни советского наступления была прервана связь, и управление было потеряно.

(Между прочим, сдавшись в плен, Хата избежал смерти, поскольку потеря управления – самое страшное, что может произойти с командованием. Вспомним, сколько наших генералов были расстреляны в 1941 г. именно по этой причине. Да и возвращаясь к Хасану, можно констатировать, что суровость по отношению к маршалу Блюхеру тоже была вызвана по сути потерей им управления войсками).

А следующий аспект беседы с генералом Хата в штабе 1-го Дальневосточного фронта как будто специально предназначался для господ «нейролингвистов», которые, впрочем, все равно через много лет будут действовать а-ля доктор Геббельс.

Японский военачальник обратился с просьбой: «до вступления Красной Армии в различные города оставить у японских солдат оружие».

Наши маршалы выразили удивление: оставление оружия у пленных – полный нонсенс и не может идти ни в какое соответствие со статусом пленных, установленного любыми международными правилами. Вообразите: генерал Карбышев, к примеру, обращается к гитлеровскому командованию с просьбой оставить оружие кому-то из его подчиненных, попавших вместе с ним в плен!

Тем более, что А.М. Василевский перед этим сформулировал чрезвычайно мягкие условия сдачи в плен: японские генералы являются вместе со своими адъютантами и необходимыми для себя вещами. Кроме того, японские войска должны сохранить свои полевые кухни и запасы продовольствия, поскольку в первые дни забота о питании пленных солдат не может быть возложена на наше интендантство. Нам некогда будет разыскивать их личные вещи, да это будет и неудобно, поскольку у нас более чем достаточно других забот. А я, подчеркнул главнокомандующий, гарантирую хорошее отношение со стороны Красной Армии .

Наши войска, как видим, не собирались грабить даже непримиримого противника! А паскудные «нейролингвисты» продолжают скрипеть о «грабежах и хищениях на оккупированных территориях», якобы зафиксированных на фото агентами американского УСС и представленных властям Маньчжурии. Что это были за «представители», можно очень даже хорошо себе представить, зная, к примеру, историю «геройской гибели» Джона Бэрча.

Да и реакция властей Маньчжурии на эти «представления» была вполне адекватной – всю эту публику, рассматриваемую как шпионов, в 24 часа потребовали выдворить за пределы страны. Задним числом г-н Крейг шипит, что это было сделано по настоянию нашего командования. Видите ли, офицер УСС Джеймс Хеннесси «запомнил слова «фельдмаршала Родиона Малиновского о том, что он должен покинуть Мукден в 24 часа».

Каким образом ничтожный прыщ вроде Хеннесси ухитрился получить аудиенцию у командующего фронтом, остается только догадываться. Впрочем, это не так уж сложно – по всей видимости, получив от столь ненавистных ему «коммунистических» властей Маньчжурии предписание убраться вон, он пытался жаловаться «оккупационным» властям, причем у него было несколько побольше ума, чем у злосчастного Бэрча. Несмотря на невероятную занятость, Родион Яковлевич счел возможным принять «представителя союзной державы», хотя и прекрасно понимал всю мерзость его миссии. Отменять вполне резонное распоряжение властей Маньчжурии он, само собой, не нашел оснований.

Свою одноклеточность мистер Хеннесси продемонстрировал еще и тем, что обозвал Малиновского «фельдмаршалом», хотя такого звания в нашей армии не существовало не то что с 1943 года, а еще с царских времен. А вместе с ним расписались в том, что они есть инфузории, и Крейг вместе с Рабиновичем. Эдакие одноклеточные «историки-публицисты» с учеными степенями!

Так что же генерал Хата ответил на изумление Василевского и Мерецкова по поводу оставления оружия пленным японцам?

Он процедил сквозь зубы: «Население там ненадежное!».

Генерал знал, что говорил – население Китая и Кореи смертельно ненавидело японских оккупантов, власть которых держалась только на вооруженном насилии. В самом буквальном смысле японцы «сидели на штыках». И Хата имел вполне резонное убеждение, что безоружные японцы останутся в живых ровно столько времени, сколько понадобится местному населению, чтобы дотащить их до ближайшего столба с веревкой.

Что же до наших войск, то и китайцы, и маньчжуры, и корейцы встречали наших бойцов с неописуемым ликованием и постоянно выражали горячее стремление оказать хоть какое-нибудь содействие.

Это – к тому, что господа «нейролингвисты», конечно же, готовы приписать освобождение Харбина силами одной роты десантников активной помощи «русской диаспоры», составлявшей не менее 20 тысяч человек.

Так вот, в других городах, прежде всего в Мукдене (резиденции, как мы помним, главнокомандующего всеми дальневосточными силами во время русско-японской войны) такой ситуации не было. После разгрома армии Куропаткина в феврале 1905 г. и отступления оставшихся сил к границам Маньчжурии Мукден остался практически совсем без «русской диаспоры». Центр города занимали кварталы, где обитали японцы – и там преобладали широкие и светлые улицы, с постройками в европейском духе, все в зелени, чрезвычайно приятные для проживания.

Кстати, штаб танкового корпуса, с ходу занявшего Мукден, располагался в здании, возведенном еще русскими инженерами в 1902 г. Здание было в прекрасном состоянии, и, похоже, наше командование расположилось в нем не случайно – вроде как домой вернулись после столь долгой отлучки.

Но чуть в сторону от центра города все радикально менялось – начиналась паутина узких, кривых и неимоверно грязных улочек, где обитали китайцы. Создавалось впечатление, что все китайцы жили в условиях крайней нищеты. Да так оно и было – ведь Мукден при японцах был типичным колониальным городом. Над зданиями и вдоль улиц ветер нес клубы густой пыли. Между домами были навалены кучи мусора и нечистот. Стоял тошнотворный смрад. Даже на машине (а наше командование объезжало город в поисках японских арсеналов) было трудно просочиться через эти трущобы, то и дело приходилось останавливаться. И везде – везде! – где наши военные выходили из машины, их форма тут же привлекала толпу. Изможденные, оборванные люди видели в нас избавителей от японской кабалы, все вокруг расцветало широкими улыбками, китайцы аплодировали и скандировали «Шан-го, шан-го!». Машину с офицерами готовы были нести на руках.

Где, господа «нейролингвисты», вы могли видеть такую встречу местным населением любой армии, кроме Красной?

Вот то-то и оно, что нигде!

А теперь полезно вспомнить о визгах «нейролингвистов» по поводу якобы «нарушения Ялтинских соглашений Сталиным», заключавшегося в предоставлении помощи народно-патриотическим силам.

Во-первых, сами американские эмиссары разного толка неоднократно в процессе развития событий в Китае выражали сомнения – те ли политические силы они поддерживают. Чанкайшистское правительство все больше теряло влияние, с одной стороны не предпринимая решительных действий против японцев, с другой – разворачивая репрессии против партизан, постоянно видя в них «коммунистическую угрозу».

Американцы, несмотря на всю свою тупую зашоренность, видели – не могли не видеть! – что режим Чан Кай-ши все больше превращается в режим антинародный, режим марионеточный. Но одно дело – марионеточный режим в масштабах какой-нибудь микроскопической «банановой республики», и совсем другое – в масштабах самого многочисленного в мире народа. И этот народ по мере развития успехов Советской Армии все более явственно обозначал свои намерения.

Восьмая китайская Народно-освободительная армия перешла в наступление через несколько дней после того, как советские войска нанесли первые сокрушающие удары по Квантунской группировке. Это было вполне оправдано с военно-стратегической точки зрения. Плохо вооруженная китайская армия, привыкшая к маневренным, полупартизанским действиям, едва ли смогла бы добиться успеха в штурме японских укрепленных районов. Эту задачу советские войска приняли на себя. Только через несколько суток, когда наши танковые клинья оказались в глубоком тылу японцев, сложились благоприятные условия для действий китайских революционных войск.

Японцы начали оттягивать свои войска под угрозой окружения. Китайские батальоны шли следом, заполняя образующийся «вакуум». Движение китайских походных колонн напоминало действия трофейных команд – войска Народно-освободительной армии вооружались брошенным японским оружием либо просто брали его на военных складах, уже захваченных советскими войсками. Заметим – чанкайшистских войск при этом и близко не было!

В авангарде 8-й НОА шел корпус Линь Бяо.

Комкор чувствовал – настал его звездный час. Невысокого роста, худощавый, с аскетичным лицом буддийского монаха, он, казалось, был вездесущ и появлялся всюду на трофейном японском автомобильчике, камуфлированном под цвет коричнево-желтых песков пустыни.

Конец войны застал Линь Бяо и его корпус на границах провинции Жэхэ, в сотнях ли от Мукдена. Он не обольщался успехами – гоминьдановские войска, поддержанные американцами, вели себя вызывающе. Огромные жертвы, понесенные патриотами за все годы японской интервенции, теперь вроде бы и не имели значения – Чан Кай-ши продолжал «гнуть проамериканскую линию», будто не замечая, что ситуация существенно изменилась по сравнению с довоенным временем. Полномасштабная гражданская война уже была реальностью для Китая.

Корпус Линь Бяо готовился к боевым операциям на тот случай, если Чан Кай-ши предпримет враждебные действия. Следовало перебросить в угрожаемый район весь корпус с боевой техникой, пополненной за счет Квантунской армии, с разбухшими тылами, запасами продовольствия, боеприпасами. Но неожиданно возникшее обстоятельство заставило Линь Бяо изменить планы: стало известно, что в Мукдене готовится парад Победы советских войск, разгромивших Квантунскую армию.

Линь Бяо пожелал участвовать в параде победителей. Но до парада оставалось всего несколько дней. Комкор мог бы сесть в свой камуфлированный вездеходик и через несколько часов прибыть в Мукден. Но тогда он останется только зрителем. Линь Бяо это решительно не устраивало. Он был не только военным, но и политиком и хотел в полной мере разделить с советскими войсками славу победы. Следовательно, на параде в Мукдене должен быть весь корпус. Но корпус стоит в Жэхэ, на расстоянии многих дневных переходов, а транспортных средств нет! Японцы угнали паровозы, вагоны, разрушили мосты, полотно железной дороги. Про автомобили и говорить нечего – японцы отступали прежде всего на автомашинах.

Линь Бяо нашел выход, причем типично китайский – надо рассчитывать на солдатские ноги. Он приказал… делать носилки – тысячи легких носилок – одни на трех солдат и офицеров пехотного корпуса…

В течение суток приказ об изготовлении многих тысяч носилок был выполнен.

У солдат были рубахи, ватные куртки, что остались от зимы. Из них и смастерили носилки – одни на троих, как приказал Линь Бяо. Благо в бамбуковых палках недостатка не было – палки просунули в рукава, полы ватников подвязали к палкам джутовой бечевой, собранной по деревенским фанзам. Марш-бросок, представлявший из себя поочередную переноску на плечах двоих третьего, начался.

Переход был тяжелый, без остановок, рысцой. Двое бежали, один отдыхал в носилках. Сменялись каждые четыре часа. В носилках ели и спали, не прерывая похода. Бежали днем и ночью – рота за ротой, рота за ротой…

Войска мукденского советского гарнизона уже покидали площадь, проходя мимо дощатых трибун, затянутых красной материей. Уже выстроился сводный духовой оркестр, чтобы завершить парад Победы. В воздухе над трибунами шли строем тяжелые бомбардировщики, проносились истребители, заполняя сотрясающим гулом и небо и землю…

В этот момент на площади появились и пристроились к замыкающей колонне участников парада войска необычного вида. Тысячи усталых, запыленных, разношерстно одетых людей. Не все даже имели винтовки, многие шагали босые…

Но, как положено на всяком параде, колонну возглавлял командир – все на той же знаменитой трофейной машине, единственной на весь корпус. Перед трибуной машина остановилась, из нее вышел китаец в защитной форме. Он пропустил своих солдат, отдавая им честь. Затем, сопровождаемый начальником штаба, он поднялся на трибуну и отдал рапорт Василевскому.

– Вверенные мне части прибыли для участия в параде Победы, – сказал Линь Бяо. – Китайская Народно-освободительная армия приветствует своих военных союзников…

Линь Бяо торжествующе глядел с трибуны на солдат своего корпуса. Они дружно вскидывали кулаки. «Вансуй!», «Вансуй!» – кричали китайские солдаты, приветствуя русских боевых друзей и своего командующего, стоявшего в окружении советских военачальников.

Очень возможно, что лихой «нейролингвист» Крейг ознакомился-таки с материалами, освещающими парад в Мукдене, и – конечно же! – его больше всего «достало» участие в параде именно корпуса Линь Бяо. Можно предположить, что не советские, а как раз эти войска и заслужили у него звание «войск совсем другого государства», хотя именно они-то и были из всех участников по-настоящему «своими».

Все японское трофейное оружие – оснащение миллионной Квантунской армии – перешло безвозмездно в распоряжение китайской народной армии. Без этого оружия победа китайского народа была бы просто немыслима. Это – тоже болячка на самом чувствительном месте у «нейролингвистов», поскольку для них, как и для Джона Бэрча, китайский народ «хуже, чем бандиты».

После парада Линь Бяо от имени революционного правительства Китая обратился к нашему командованию. Он с тревогой говорил, что гоминьдановские войска Чан Кай-ши накапливают силы, вот-вот начнут большое наступление на Харбин. Если оно удастся, народная армия будет отрезана от промышленных центров Маньчжурии, от побережья с его портами, через которые идет снабжение из Советской России…

– Если так случится, – говорил Линь Бяо, – мы долго не выдержим. Людей у нас достаточно, но не хватает оружия… Вся надежда на великого нашего друга, на Советский Союз.

Через несколько дней из Кореи пошли эшелоны с оружием.

Но, конечно же, наибольший интерес для нас представляет легендарный Ляодунский полуостров, куда почти одновременно с Мукденом спустились с неба наши десантники и заняли Дальний и Порт-Артур. Против нашей «крылатой пехоты» противник и не пытался обороняться – это к тому, что, по мнению «нейролингвистов», «Порт-Артур был неприступен».

За времена японского владычества на Ляодуне «центр тяжести» переместился из Порт-Артура в Дальний. Он теперь назывался по-японски – Дайрен, и нет необходимости искать особую этимологию этого названия. Как и во многом другом, происхождение его – чисто «обезьянье», японцы просто модифицировали русское название «Дальний», не выговаривая букву «л».

Дайрен стал к началу 40-х годов вторым по значению портом после Шанхая на всем побережье Тихого океана от Охотского до Южно-Китайского моря. Он являлся, с одной стороны, отличной военно-морской базой (ведь Япония не связывала себя никакими обязательствами по поводу его статуса, в отличие от России), с другой – важнейшим торговым портом. Рейд Дайрена не обладал теми недостатками, которыми так грешил рейд Порт-Артура – во время отлива он не мелел так, что нельзя было подойти большим кораблям, выход в открытое море был практически не ограничен никакими узкостями, фактор замерзания отсутствовал – и всем этим японцы пользовались в полной мере. Дайрен разросся до 700 тысяч жителей, причем колониальная структура населения просматривалась и здесь – 200 тысяч японцы, остальные почти исключительно китайцы. Город превратился в крупный промышленный центр. В общем, то, что должны были бы сделать в Дальнем русские, за исключением колониального характера (при русском управлении никаких унижений китайцы не испытывали), сделали в Дайрене японцы.

При вступлении наших войск значительная часть японцев пожелала вернуться на родину. Это, как и в других крупных городах Китая, создало серьезную проблему для нашего командования.

Так же, как и в Харбине, Мукдене и других крупных городах, испытавших японское владычество, бросался в глаза резкий контраст между центральными, японскими и окраинными, китайскими кварталами. Центральная площадь Охироба могла бы украсить любой европейский мегаполис. От нее радиально расходились нарядные, зеленые, крайне привлекательно выглядевшие улицы. Прямо что-то вроде московского Садового кольца – в лучшие его годы. Но вот чуть за пределы этого «садового кольца» – и повторяется то же, что уже примелькалось по всей Маньчжурии. Узкие, грязные, вонючие улочки, невероятная скученность населения, убогие домишки… Самые приметные фигуры на улицах – кули и торговцы кукурузными лепешками. В общем, изнанка капитализма, выпячивающего в центре свою «витрину».

Дайрену суждено было сыграть особую роль в событиях 1945 года на Дальнем Востоке.

Намерения американцев полностью соответствовали доходившим слухам о помощи чанкайшистам. Корабли 7-го американского флота постоянно курсировали в Желтом море.

В один из октябрьских дней посты береговой обороны доложили: в видимости появилась американская эскадра, следующая в гавань Да-лянь-вань (наши моряки уже не называли ее на русский лад – Талиенван). Эскадру запросили по радио – куда и с какой целью направляются корабли. Ответил командующий эскадрой вице-адмирал Сэттл: следуем в порт Дайрен для важных переговоров с советским командованием.

Но эскадру никто не приглашал! Вице-адмиралу вежливо передали: в порт не заходить, кораблям остановиться на траверзе острова Дашаньдао вблизи Дайрена. А на батареях береговой обороны сыграли боевую тревогу…

Корабли эскадры стали на внешнем рейде. От флагмана отвалил моторный катер. На борту его был адъютант командующего эскадрой капитан-лейтенант Щербаков – американец из русских белоэмигрантов. Он прибыл с личным поручением Сэттла к военному коменданту Дайрена генерал-лейтенанту Козлову. Сэттл настаивал на том, чтобы его кораблям разрешили войти в порт, – вице-адмиралу необходимо поговорить с советским командованием…

Генерал пояснил: он не вправе давать такое разрешение.

Что же касается необходимых адмиралу переговоров, генерал-лейтенант сам готов прибыть на американский крейсер с визитом вежливости. Он добавил, что будет рад приветствовать американского союзника, заодно они без посредников обсудят все вопросы, которые интересуют вице-адмирала Сэттла.

Все дипломатические каноны были соблюдены. Генерал-лейтенант в сопровождении переводчика, одетый в парадный китель, при всех орденах, едва умещавшихся на груди, прибыл на американский флагманский корабль. Обменялись любезностями, поздравили друг друга с победой. По этому поводу Сэттл достал из секретера бутылку виски и сам разлил по стаканам.

Затем вице-адмирал приступил к делу.

– Мой генерал, – сказал Сэттл, – мы оба люди военные. Приказ для нас превыше всего.

– Полностью с Вами согласен, адмирал…

– Я имею приказ командующего Седьмым флотом провести рекогносцировку в порту Дайрен, чтобы определить действия, которые нам надлежит выполнить, – вице-адмирал Сэттл изъяснялся четко и осторожно, он был предельно корректен. Как видно, он почувствовал, что по части дипломатии наш комендант порта вполне подкован.

– О каких действиях Вы говорите, адмирал? – спросил Козлов.

– Эти действия не затрагивают интересов наших двух стран… Дело касается третьего союзника – маршала Чан Кай-ши. По его просьбе Седьмой флот Соединенных Штатов должен перевезти из Шанхая в Маньчжурию несколько китайских армий, чтобы навести порядок, прекратить междоусобную войну. Порт Дайрен – единственный в Южной Маньчжурии, пригодный для этого. Надеюсь, вы согласны, мой генерал?

– Нет, не согласен, – спокойно, но твердо возразил комендант. – Это исключено. Надеюсь, Вам известно, адмирал, что по договору Дайрен входит в арендованную зону, которая управляется советско-китайской комиссией. Только она может разрешить военным кораблям заходить в порт. Такого согласия комиссии я не имею.

– Ну, а если без согласия? – нервно произнес Сэттл. – Если я сам прикажу кораблям…

– В таком случае – мы люди военные – я должен буду отдать приказ не допускать корабли в порт…

– О’ кэй, я запрошу своего командующего, как быть дальше, – как бы смирившись, бросил Сэттл, – останусь пока на рейде…

– Разрешите напомнить Вам, адмирал, что существует международная конвенция по мореплаванию. Вы обязаны отвести эскадру на двадцать миль от берега, в нейтральную зону. Ждите там ответа командующего.

– Я повторяю, генерал, у меня есть приказ, и я обязан его выполнить, хотя бы силой…

– Я тоже выполняю приказ, – в тон ему ответил генерал-лейтенант. – И мои подчиненные на береговых батареях, адмирал, обязаны выполнять мои приказы. Они до сих пор хорошо справлялись со своими обязанностями.

Сэттл поглядел в иллюминатор. Через него хорошо просматривался недалекий берег, укрепления, стволы тяжелых орудий, направленные в море.

Козлов перехватил его взгляд – американец, видимо, понял, что угроза применения силы явно не работает.

Генерал-лейтенант вернулся на берег. Вскоре американская эскадра ушла в море.

Как будто повторился памятный визит английской эскадры в Порт-Артур в 1897 г., когда англичане три часа играли на нервах адмирала Реунова! Но – здесь расклад был совсем другой. Адмирал Реунов защищал имперские интересы России. Теперь же генерал Козлов защищал будущее народного Китая. А заодно – и честь Советского Союза.

Седьмой флот так и не смог перебросить войска Чан Кай-ши в Маньчжурию.

Порт Дайрен – нет, русский порт Дальний! – сыграл-таки решающую роль, которую мог бы сыграть сорок с лишним лет назад.

Но вот перед взором наших военных предстал Порт-Артур – священное для каждого русского место.

Зная о планах американцев оккупировать Порт-Артур раньше нас, туда был направлен воздушный десант. 22 августа с аэродрома в Мукдене поднялись 10 транспортных самолетов, прикрываемых истребителями. Прикрытие было совсем не символическим – по пути японцы неоднократно пытались атаковать наши десантные самолеты, но всякий раз «Яки» заблаговременно встречали их, и помешать операции противник не смог. Более того, в самом Порт-Артуре японцы открыли по нашим самолетам ожесточенный огонь, но и здесь пришли на помощь юркие «ястребки». Пройдя несколько раз над летным полем на бреющем полете, они рассеяли своим огнем расчеты зенитных орудий и пулеметов, и посадка наших самолетов прошла без помех.

Десантники молниеносно захватили все близлежащие господствующие высоты и блокировали все выходы с аэродрома. В плен немедленно сдались около 200 японских солдат и морских пехотинцев, но главная задача нашей «крылатой пехоты» была в другом. По данным разведки, в западной части города находилось командование гарнизоном крепости во главе с вице-адмиралом Кабаяси. Группа наших десантников во главе с майором Белодедом направилась туда на захваченных у противника автомобилях.

Вице-адмирал был явно ошарашен – он никак не ожидал встречи с русскими вот при таких обстоятельствах и не оказал никакого сопротивления. Не давая опомниться, Белодед со своими молодцами усадили Кабаяси в машину и доставили к командующему десантом генерал-лейтенанту В.Д. Иванову. Майор рассчитал абсолютно верно – японец высказал единственное пожелание сдаться в плен равному себе по званию представителю советского командования. Иванов представился:

– Заместитель командующего Забайкальским фронтом, генерал-лейтенант.

Будто по заказу – точное совпадение званий с японцем!

Кабаяси, поклонившись, передал Иванову свое личное оружие – самурайский меч. Но Иванов сразу же возвратил меч адмиралу, сказав, что личное холодное оружие сдаче не подлежит. Адмирал выразил глубокую благодарность за столь благородное поведение.

В течение оставшихся нескольких часов светлого времени 22 августа десантники полностью овладели всеми ключевыми пунктами обороны Порт-Артура – телеграфом, телефонной станцией, железнодорожным вокзалом и – главное – собственно портом, на рейде которого стояли японские корабли.

23 августа над штабом морских сил Порт-Артура был спущен флаг с восходящим солнцем и под троекратный салют из винтовок поднят бело-голубой, краснозвездный военно-морской флаг СССР.

В тот же день в город вступили танкисты 6-й гвардейской танковой армии, совершившие марш-бросок из Мукдена, а еще через день – морские пехотинцы Тихоокеанского флота, принявшиеся немедленно наводить свой, советский, русский порядок в порту.

Как же долго ждали этого Тигровая, Золотая и Перепелиная горы, Электрический Утес и Ляотешань!

И вот – наступает самый волнующий момент – в гаваньПорт-Артура входят наши военные корабли . На пристани застыл строй матросов и солдат. У горизонта появляются сначала еле различимые точки, затем проступают гордые силуэты крейсеров и эсминцев. На палубах кораблей тоже застыл строй моряков, стоящих увереннее кнехтов.

Вот флагман, сбавив ход, втягивается в узкий пролив между Золотой и Тигровой горами. Тот самый пролив, через который так мучительно проползали наши корабли в 1904 г. при «неполной» воде. Но сейчас вода – самая что ни на есть полная, и отряд, сохраняя строй, четко проходит на внутренний рейд.

Как только флагман вошел в «горлышко бутылки», грянул салют с Электрического Утеса и Тигровой горы. Отозвалась и Золотая гора, а за ней и Ляотешань. Новые и новые залпы – всего 21 – прогремели во славу нашей Победы, во славу торжества справедливости. За время салюта все корабли отряда успели войти в гавань, и, как только смолкли орудия берега, им дружно отвечают орудия главного калибра кораблей. Встреча кораблей Тихоокеанского флота сама собой превратилась в парад, принимаемый командующим военно-морской базой адмиралом В.Н. Ципановичем и командующим сухопутными войсками в Порт-Артуре, героем Сталинграда, Белоруссии и Берлина генерал-полковником И.И. Людниковым. После ответного салюта в честь героев, занявших священный город за один день, от причала отваливает катер с военачальниками для обхода выстроившихся на рейде кораблей. Одновременно над рейдом звучит в тысячу труб величественный начальный аккорд Гимна Советского Союза, встречаемый могучим троекратным «Ура!», слышным, наверно, по всему простору Тихого океана.

После парада весь город наводнили морские форменки. Моряки обходили каждый закоулок, осматривали и ощупывали чуть ли не каждый камень. Как же – два поколения моряков вырастали с кровоточащей раной глубоко в сердце, образовавшейся после сдачи крепости в русско-японскую войну, каждому снились сны о возвращении нашей легендарной базы, каждый с невероятной болью представлял себе японский флаг, что полощется над артурским штабом.

И вот – не во сне, а наяву! – над Артуром реет наш флаг, со звездой, серпом и молотом. А на рейде у пирсов, где когда-то стояли «Петропавловск», «Цесаревич», «Ретвизан», «Севастополь», «Пересвет» и все остальные корабли артурской эскадры Макарова, стоят теперь корабли советского Тихоокеанского флота под бело-голубыми краснозвездными флагами и ослепительно-багряными гюйсами.

В 15 часов офицеры с кораблей собрались в Морском собрании – в том самом, где обращался к офицерам сам Макаров. Командующий базой дал обед в честь прибывших в Артур моряков-тихоокеанцев. Ну все точно – как при Макарове!

А в 18 часов у Морского собрания состоялся грандиозный краснофлотский митинг. Снова – точно как при Макарове. Только вместо горьких слов скорби по погибшим товарищам со «Стерегущего» моряки слушали ликующие слова о победе и об окончании грандиозной всемирной бойни.

Но было бы наивно думать, что после занятия Порт-Артура нам осталось только торжествовать. Еще до начала Порт-Артурской десантной операции, обсуждая подробности плана десантирования, Сталин в разговоре с Василевским сказал:

– По данным нашей разведки, в Дальнем окопалась группа белогвардейских генералов во главе с атаманом Семеновым. Поручите установить местонахождение этой банды. С их кровавыми делами в Забайкалье еще предстоит как следует разобраться.

Генералиссимус произнес это как будто между прочим, но для Василевского это прозвучало как приказ. Приказ был выполнен – Семенов и его подручные были пойманы, доставлены в Москву и максимально гласно судимы.

Материалы этого суда хорошо известны, и нет необходимости их пересказывать. Но именно в связи с ужасающим потоком мерзости, хлынувшим в общественное сознание в год 60-летия Великой Победы и позорнейшим политическим шоу, раздутым вокруг перезахоронения останков Деникина и новым всплеском кишечнополостных визгов о «необходимости» ликвидации Мавзолея Ленина, стоит все же напомнить, что кошмарные подробности антисоветской деятельности Семенова и К° заставили содрогнуться тогда даже прошедших все суровые годы с 1941 по 1945. Для этого полезно заглянуть в специально приуроченную к 60-летию Победы книгу В.В. Карпова «Гроза на Востоке», посвященную событиям августа-сентября 1945-го.

Семенов с подельниками свое получили. А те, кто призывает к «согласию и примирению» с белогвардейским наследием и при этом обеспечивает регулярную убыль населения России на миллион в год – Семенову до этого было далеко! – увы, еще нет.

Но вернемся в победный 1945-й. После торжеств в честь возвращения в Порт-Артур кораблей Тихоокеанского флота и рассредоточения наших войск по ключевым пунктам Маньчжурии, Кореи и Ляодуна в Порт-Артур прибыло командование Дальневосточной группы войск во главе с Василевским.

Кортеж маршала Василевского, въезжавший в город, встретил почетный караул из числа воинов, первыми вошедших в Порт-Артур. Прежде всего, после принятия рапорта наше командование отправилось осматривать исторические места, связанные с событиями 1904 года.

Электрический Утес – место расположения прославленной батареи десятидюймовок, которой боялся весь флот Того; Перепелиная гора, где размещался штаб адмирала Алексеева и откуда он столь поспешно ретировался при известии о высадке японцев в Бицзыво; военный музей, сохранивший множество подлинных свидетельств порт-артурской драмы.

Но самое сильное впечатление произвело на наших военачальников русское военное кладбище. На нем захоронены 15 тысяч солдат и моряков. В центре стоит белая часовня на высоком фундаменте со строгой надписью: «Здесь покоятся бренные останки доблестных русских воинов, павших при защите крепости Порт-Артур». Память героев бессмертна – кладбище не посмели осквернить ни победители-японцы, ни китайцы.

На окраине кладбища с самого 1905 года жил полковой священник отец Феофан, который провел со своим полком всю оборону Порт-Артура, потеряв весь полк.

Встретив наших офицеров, священник очень просто объяснил, почему он остался жить в убогой землянке рядом с часовенкой у кладбища:

– Я и сейчас вижу каждого из них, слышу их голоса, помню улыбки и слезы… Мог ли я оставить их здесь одних? Я не покинул их. Японцы, когда взяли Порт-Артур и появились на этом кладбище, оценили мое усердие, не тронули меня, разрешили мне остаться, и вот я неспешно, камень за камнем, укладывал и возводил эту небольшую часовенку, в которой молился все эти годы, денно и нощно, за упокой души сих славных воинов. А рядом прилепил себе сторожку, где коротал все эти долгие и скорбные дни.

Ему предложили вернуться в Россию, поискать своих родных. Отец Феофан отказался:

– Я мыслю так: едва ли кто жив остался, да и были у меня только батюшка да матушка… А уж мне самому скоро семьдесят. Где уж им в живых быть? Останусь я здесь, со своими служивыми, и лягу с ними рядом, в эту землю, когда призовет Всевышний. Такова уж судьба моя…

Маршал Василевский, как известно, сам происходил из семьи священника. Растроганный до глубины души подвигом отца Феофана, он от имени правительства наградил его орденом Красной Звезды. Этот орден особо ценится у ветеранов Великой Отечественной, поскольку по своему статусу он вручался бойцам и командирам, проявившим персональную отвагу и мужество. То, что совершил отец Феофан, полностью соответствовало уставу ордена, так что Василевский нисколько не нарушил строгих воинских правил.

Большая процессия наших военных, пришедшая отдать почести павшим при обороне Порт-Артура, сама по себе была весьма символична – здесь были люди, которых судьба провела через столько войн, сколько даже невозможно себе представить выпавшими на долю одного поколения. Первая мировая, гражданская, Хасан, Халхин-Гол, финская, Великая Отечественная. Многие, стоявшие здесь в скорбном молчании, начали ее у западных границ СССР, отступали до Москвы, Сталинграда и Кавказа – «мы помним, как Солнце отправилось вспять и едва не зашло на востоке!», потом прошли победный путь до Берлина – «нынче по небу Солнце нормально идет, потому что мы рвемся на запад!». И вот теперь эти люди слушали, как плещутся внизу волны Тихого океана. Маршалы и рядовые, склонившие головы у памятника героям Порт-Артура, под звуки траурно-торжественного марша возложили венки к подножию часовни.

Во время пребывания в Порт-Артуре у маршала Мерецкова попросил аудиенции бывший поручик Алексеев, адъютант генерала Кондратенко – героя обороны Порт-Артура, гибель которого в декабре 1904 г. существенно ускорила сдачу крепости.

Перед маршалом возник представительный, красивый старик, все еще сохраняющий офицерскую выправку. Он очень волновался и все никак не мог насмотреться на маршальскую форму Мерецкова, прося разрешения прикоснуться к его погонам и посмотреть на личное оружие. Видно было, что для него все, что связано с понятием русская армия, представляет святыню.

Постепенно разговорившись, бывший поручик рассказал много нового о событиях 1904 г., что нельзя было прочитать в официальных и неофициальных материалах. Не кто иной, как Алексеев, откапывал вместе с солдатами блиндаж, в котором завалило при обстреле из тяжелых осадных орудий генерала Кондратенко, в надежде, что выручит своего храброго начальника из очередной передряги. Увы – надеждам не суждено было сбыться. Бережные руки извлекли генерала из-под завала, но он был уже мертв.

Эх, пригласить бы «на собеседование» к бывшему поручику Алексееву корреспондентика «ИТАР-ТАСС» некоего Василия Головнина, сподобившегося прислать из Токио 6 октября 2005 г. «специально для «Известий» очередную мерзостную порцию «нейролингвистики», конечно же, якобы «призванную развеять мифы, созданные советской историографией».

Ознакомившись с историей Порт-Артура по дерьмократическим дайджестам, оный представитель «второй древнейшей» выдал «суперсенсацию» – оказывается, генерал Кондратенко предлагал Стесселю сдать крепость японцам еще за четыре месяца до ее фактической сдачи! Никакой внезапности в нападении японцев на Порт-Артур не было, а сами японцы, как в течение всей обороны, так и после капитуляции крепости проявили себя образцами благородства – слыханное ли дело, в Порт-Артуре стоит памятник его защитникам, хотя победители могли вообще сровнять с землей все, что напоминало о русском пребывании в Порт-Артуре.

Нет необходимости особо уличать г-на Головнина в вопиющей безграмотности не только в части знакомства с событиями русско-японской войны, но и вообще со своей собственной историей. Оный господинчик, шлепая губами об уникальности благородного акта японцев, оказывается, не знает, что гораздо ближе к Москве – на Бородинском поле – стоит памятник «Мертвым Великой армии» Наполеона, и считается достоянием Музея Бородинского поля наравне со всеми остальными.

Россыпь маразмов (заметим, до безобразия стандартная для всех «нейролингвистов») – якобы беспечность нашего высшего руководства; якобы заявления Николая II о японцах как «макаках»; якобы все та же пьянка в честь «дня Марии» вечером 26 января; якобы рапорт Кондратенко на имя Стесселя еще в сентябре с предложением сдать крепость, не дожидаясь «унизительных условий противника»; якобы предупреждение Макарова о безнадежности обороны Порт-Артура еще до войны; все это, конечно, на фоне звона в лапоть о благородных самураях – до того тривиальна, что не заслуживает серьезного обсуждения на этих страницах. Генерал Ноги, видите ли, так страдал от сознания непомерно больших потерь при осаде Порт-Артура, что сразу после смерти императора Муцухито в 1912 году совершил харакири (а раньше у него, несчастного, рука на собственный живот не подымалась, священный микадо заявил: «Не смей, пока я жив!»).

Классическую художественно-публицистическую эпопею Степанова «Порт-Артур» г-ну Головнину угодно именовать «полузабытой» и «любимой Никитой Хрущевым» (читай: макулатура, символизирующая «тоталитарное убожество»), главным образом потому, что самому г-ну Васютке ее читать было недосуг, а Хрущева, по дерьмократической неотрадиции именуемого без отчества, «оченно приятно» лишний раз пнуть – ведь за это заведомо не придется отвечать.

Да, к сожалению, ни Никита Сергеевич Хрущев, ни поручик Алексеев не могут встать из гроба и от души врезать по морде мерзкому «нейролингвистику», по заказу и со вкусом поганящему память настоящих героев. Этим он и спекулирует. Видимо, ему очень импонирует возможное одобрение другого представителя «потустороннего мира» – доктора Геббельса. Да вот только оный-то херр доктор нигде не был похоронен, поэтому вставать ему из гроба несподручно.

А отвечать за свою «нейролингвистику» г-нам Головниным, Вихровым, Сванидзам и т. д. и т. п. – все равно рано или поздно придется!

Особенно досадно все же за поручика Алексеева, который защитил бы память генерала Кондратенко лучше, чем кто-нибудь – разрядив в упор весь барабан нагана.

Мог ли он подумать о таком надругательстве над памятью своего генерала, даже находясь в японском плену?

Дальнейшая судьба поручика была очень похожа на судьбу многих героев Порт-Артура. Как известно, японцы предоставили офицерам выбор – либо плен вместе с нижними чинами, либо возвращение в Россию под честное слово, что они не будут принимать участия в последующих военных действиях. Честное слово русского офицера стоило дороже жизни!

Абсолютное большинство артурских офицеров, как армейских, так и флотских, предпочли плен.

Во-первых, они не желали давать честного слова противнику, помня заповедь: «жизнь – Родине, сердце – даме, честь – никому!». Во-вторых, глядя на свои части и команды кораблей, они не могли распрощаться с теми, кто почти год умирал вместе с ними «за веру, царя и Отечество».

Среди них был и поручик Алексеев. После Портсмута он вернулся в Россию и продолжал служить в армии. Октябрьская революция застала его на Дальнем Востоке, ставшем для него родным. Участвовал в гражданской войне на стороне белогвардейцев, в 1922 г. бежал в Харбин, где устроился бухгалтером. Жизнь его не баловала, много раз он подумывал, не вернуться ли ему на родину, но каждый раз останавливали опасения, что его поставят к стенке за прежние «заслуги».

Когда настал 1945-й, он, по его словам, задыхался от счастья и гордости за Россию, когда сначала видел бегущих японцев, а потом вступающие в Харбин советские полки. Он специально проделал неблизкий путь из Харбина в Порт-Артур, когда узнал, что там сосредоточилось советское командование, чтобы попытаться поближе увидеть тех, кто столь убедительно рассчитался с японцами за 1904–1905 г.

Глядя на слезы в глазах старого царского офицера, Мерецков думал о том, что, несмотря на все передряги, которые ему пришлось перенести, Алексеев был на закате жизни по-настоящему счастлив. И может быть, совпадение его фамилии с фамилией «его Квантунского величества», «бастард-наместника» адмирала Алексеева, вынесшего на себе особый груз позора русско-японской войны 1904–1905 гг., имело какой-то особый, глубинный смысл.