На другое утро после турнира, когда Аллейн Эдриксон вошел в комнату своего хозяина, чтобы помочь ему одеться и завить волосы, оказалось, что сэр Найджел уже встал и очень занят. Он сидел на табуретке за столом у окна. По одну его сторону лежала шотландская борзая, по другую – ищейка. Его ноги торчали из-под табуретки, он упирался языком в щеку и имел вид человека чрезвычайно озабоченного. На столе перед ним белел кусок пергамента, в руке было зажато перо, которым он выводил каракули, точно школьник. Но на пергаменте оказалось столько клякс, столько исправлений и помарок, что он, как видно, пришел в отчаяние и сидел теперь, подняв незалепленный глаз к потолку, словно ожидая вдохновения свыше.

– Клянусь апостолом! – воскликнул он, когда Аллейн вошел. – Вот кто поможет мне в этом деле. Ты очень нужен мне, Аллейн.

– Господь с вами, достойный лорд, – ответил оруженосец. – Надеюсь, вы не ранены после всего, что вам вчера пришлось пережить?

– Нет, тем свежее я себя чувствую, Аллейн. Я хоть немного размялся, а то за несколько лет мирной жизни мои суставы совсем одеревенели. Я уверен, что ты очень внимательно всматривался и следил за поведением и действиями французского рыцаря; ибо именно сейчас, пока ты молод, тебе следует видеть все, что есть лучшего, и стремиться подражать этому. Ты видел рыцаря, который может служить высоким образцом чести, и я редко встречал человека, к которому бы чувствовал такую любовь и уважение. Если б только я мог узнать его имя, я послал бы тебя к нему с моим вызовом, и мы бы еще раз имели возможность полюбоваться его военным искусством.

– Говорят, достойный лорд, что никто не знает его имени, кроме лорда Чандоса, но он дал клятву не открывать его. Так рассказывали за столом оруженосцев.

– Кто бы он ни был, он очень отважен. Но сейчас следует выполнить одно дело, и оно для меня труднее, чем вчерашнее участие в турнире.

– Не могу ли я вам помочь, милорд?

– Конечно можешь. Я написал моей дорогой супруге, что приветствую ее; на этой неделе принц отправляет в Саутгемптон гонца, и тот охотно захватит мое послание. Прошу тебя, Аллейн, просмотри, что я тут написал и разберет ли дама моего сердца эти слова. Мои пальцы, как ты видишь, больше привыкли к железу и коже, чем к писанию строк и расстановке букв. Почему ты в недоумении? Что-нибудь не так?

– Вот первое слово, милорд. На каком языке вам угодно было его написать?

– На английском. Моя супруга больше говорит на нем, чем по-французски.

– Однако это не английское слово, дорогой лорд. В нем только две согласные и никакой гласной.

– Клянусь апостолом! То-то оно мне показалось странным, когда я написал его, – ответил сэр Найджел. – Буквы торчат как-то врозь, надо, вероятно, подставить еще одну. Я хотел написать «что». Теперь я прочту тебе все письмо, Аллейн, а ты напишешь его заново как следует; мы сегодня покидаем Бордо, и для меня будет большой радостью, если леди Лоринг получит от меня весточку.

Аллейн сел за стол, как ему было приказано, положил перед собой чистый лист пергамента и взял перо в руку, а сэр Найджел начал медленно и по складам читать свое письмо, водя пальцем от слова к слову:

– «Что мое сердце с тобою, моя любимая, это тебе скажет твое собственное сердце. У нас все хорошо, только у Пепина чесотка на спине, да и Поммерс едва опомнился после четырех дней на корабле, тем более что море было очень бурное и мы чуть не утонули по случаю дыры в боку судна, пробитой камнем, который в нас запустили некие морские пираты, и многие у нас погибли, да будут с ними святые угодники, также и юный Терлейк и сорок лучников и матросов, а нам они очень бы здесь пригодились, видимо, будет доблестная война, она принесет нам много чести и надежд на успехи, ради чего я еду собирать солдат моего отряда, они сейчас в Монтобане, грабят и разрушают, все же я надеюсь с Божьей помощью показать им, что я их командир в той же мере, в какой я для вас, моя любимая, покорный слуга».

– Ну, что скажешь, Аллейн? – спросил сэр Найджел, косясь на своего оруженосца. Лицо его выразило даже некоторую гордость. – Разве я не сообщил ей все, что с нами случилось?

– Вы сообщили многое, милорд, но, осмелюсь заметить, изложение несколько запутанно, так что леди Лоринг может и не разобраться. Если бы фразы были покороче…

– Нет, мне не нравится, как ты собираешься их выстроить по порядку. Пусть моя супруга прочтет слова, а уж она расставит их, как ей нравится. Я просил бы тебя прибавить то, что ей будет приятно узнать.

– Хорошо, я напишу, – весело ответил Аллейн и наклонился над столом.

«Достойная госпожа моя, леди Лоринг! – так начал Аллейн. – Господь Бог охраняет нас, и милорд здоров и бодр. Он заслужил большую честь перед принцем, когда на турнире успешно сражался с очень храбрым незнакомцем из Франции.

Что касается денег, то их хватит нам до Монтобана. Заканчивая, достойная госпожа, посылаю Вам мое смиренное уважение и прошу Вас передать то же самое дочери Вашей, леди Мод. Да охраняют Вас обоих святые угодники, о чем вечно молится Ваш покорный слуга.

Аллейн Эдриксон».

– Ты очень хорошо написал, – заметил сэр Найджел, кивая лысой головой при каждой фразе, которую оруженосец читал ему. – Что касается тебя, Аллейн, то, если есть у тебя близкий друг и ты хотел бы послать ему приветствие, я могу вложить его в свое письмо.

– Такого друга у меня нет, – печально отозвался Аллейн.

– Значит, у тебя нет родных?

– Никого, кроме брата.

– Ха! Я и забыл, что вы в ссоре. Но разве во всей Англии нет никого, кто бы любил тебя?

– Никого, о ком я смел бы это утверждать.

– И ты сам никого не любишь?

– Этого я бы не сказал, – отозвался Аллейн.

Сэр Найджел покачал головой и мягко про себя улыбнулся.

– Я понимаю, как обстоит дело, – сказал он. – Разве я не замечаю, что ты частенько вздыхаешь и вид у тебя отсутствующий. Она красива?

– О да! – пылко воскликнул Аллейн, который весь задрожал оттого, что разговор принял столь неожиданный оборот.

– И добра?

– Как ангел!

– И все же она тебя не любит?

– Нет, но я не могу утверждать, чтобы она любила другого.

– Значит, ты надеешься?

– Без этого я не смог бы жить.

– Тогда ты должен стараться стать достойным ее любви. Будь смел и чист, бесстрашен перед сильным и кроток со слабым; таким образом, разовьется эта любовь или нет, ты подготовишься к тому, что какая-то девушка тебя удостоит своей любви, а это, говоря по правде, высшая награда, на которую может надеяться истинный рыцарь.

– Да я стараюсь, милорд, – сказал Аллейн, – но она такая прелестная, изящная и в ней столько душевного благородства, что я никогда не буду достоин ее.

– Такие размышления сделают тебя достойным. А она знатного рода?

– Да, милорд, – нерешительно признался Аллейн.

– Из рыцарской семьи?

– Да.

– Берегись, Аллейн, берегись! – ласково заметил сэр Найджел. – Чем выше подъем, тем тяжелее падение. Не ищи того, что может быть тебе не по плечу.

– Милорд, я мало знаю нравы и обычаи мирской жизни! – воскликнул Аллейн. – Но я дерзнул бы спросить ваше мнение по этому поводу. Вы ведь знали моего отца и наш род: разве моя семья не пользовалась весом и не имела доброй славы?

– Вне всякого сомнения, да.

– И все же вы предупреждаете меня, чтобы моя любовь не посягала на девушку из более знатных кругов?

– Если бы Минстед принадлежал тебе, Аллейн, тогда другое дело, клянусь апостолом! Я не представляю себе ни одной семьи в наших краях, которая бы не гордилась тем, что вошел в нее ты – юноша столь древнего рода. Но пока сокман жив… Ха, клянусь душой, это шаги сэра Оливера.

И действительно, за дверью раздались тяжелые шаги; дородный рыцарь распахнул ее и вошел.

– Ну, мой маленький кум, я зашел сообщить, что я живу над лавкой цирюльника на улице Ла Тур и что в печи сидит пирог с олениной, а на столе приготовлены две фляги вина отличного качества. Клянусь святым Иаковом! Слепой по одному запаху найдет дорогу, надо только подставить лицо ветру, когда он потянет оттуда, и идти прямо на дивный аромат. Надевайте ваш плащ и пошли; сэр Уолтер Хьюетт, сэр Робер Брике и еще кое-кто уже ожидают нас.

– Нет, Оливер, я не могу быть с вами, мне нужно ехать сегодня в Монтобан.

– В Монтобан? Но я слышал, что ваш отряд вместе с моими сорока винчестерцами должен прибыть в Дакс.

– Позаботьтесь о них, Оливер. Я поеду в Монтобан и возьму с собой только двух оруженосцев и двух лучников. А потом, когда я разыщу остальную часть моего отряда, я поведу ее в Дакс. Мы выезжаем сегодня утром.

– Ну, тогда я вернусь к своему пирогу, – сказал сэр Оливер. – Мы, без сомнения, встретимся в Даксе, если только принц не бросит меня в тюрьму – он очень на меня сердит.

– А почему же, Оливер?

– Почему? Да потому, что я послал вызов, перчатку и мое презрение сэру Джону Чандосу и сэру Уильяму Фелтону.

– Чандосу? Ради бога, Оливер, зачем вы это сделали?

– Оттого, что тот и другой меня оскорбили.

– Каким образом?

– Они обошли меня при выборе рыцарей, которые должны были на турнире сражаться за честь Англии. О вас самих, кузен, и Одли я не говорю, вы в полной силе. Но что такое Уэйк, Перси и Бошан? Клянусь спасением души! Я уже ел из лагерного котла, когда они с ревом еще просили кашки. Разве можно пренебречь человеком моего веса и крепости ради трех подростков только оттого, что они научились скрещивать копья на турнирах? Но, послушайте, кузен, я подумываю, не послать ли мне вызов и самому принцу!

– Оливер! Оливер! Вы спятили!

– Нет! Клянусь! Плевать мне, принц он или нет. У вашего оруженосца, я вижу, глаза лезут на лоб, словно у испуганного краба. Что ж, друг, все мы из Гемпшира и глумиться над собой никому не позволим.

– А разве он глумился над вами?

– Pardieu, да! «Сердце у старика Оливера все еще крепкое», – сказал один из придворных. «Иначе оно не справилось бы с такой тушей», – ответил принц. «И рука у него крепка», – сказал другой. «Да и хребтина у его коня тоже», – добавил принц. Сегодня же пошлю ему вызов!

– Нет-нет, дорогой Оливер, – остановил его сэр Найджел и положил руку на локоть разгневанного друга. – Ничего в этом обидного не было, просто он хотел сказать, что вы сильный и крепкий человек и конь вам нужен хороший. А относительно Чандоса и Фелтона, то подумайте, что ведь и вы были молоды, и если бы всегда отдавалось предпочтение более старым воинам, то каким образом могли бы вы добыть славу и доброе имя, которые у вас есть теперь? Вы уже не так легки на коне, Оливер. Я легче благодаря малому весу моих волос, но было бы очень худо, окажись мы на закате нашей жизни менее честными и справедливыми, чем в былые годы. Если такой рыцарь, как сэр Оливер Баттесторн, способен обратить оружие против собственного государя из-за одного необдуманного слова, тогда где же нам искать истинной верности и постоянства?

– Ах, дорогой мой маленький кум! Легко вам, сидя на солнышке, назидать того, кто оказался в тени. Но вы всегда можете перетянуть меня на свою сторону, когда говорите вот этим ласковым вашим голоском. Не будем вспоминать об этом. Ах, Матерь Божья! Я и забыл про пирог, он сгорит, как Иуда Искариотский в аду! Пойдемте со мной, Найджел, не то дьявол опять начнет подзуживать меня.

– Ну тогда только на часок; мы должны выехать в полдень. Аллейн, скажи Эйлварду, что он поедет со мной в Монтобан, и мне нужен еще один лучник, пусть выберет его сам. Остальные отправятся в Дакс вместе с принцем, а он поедет туда еще до праздника Богоявления. Приготовь Поммерса к полудню и мое сикоморовое копье, а доспехи навьючь на мула.

После этих коротких распоряжений оба старых воина зашагали рядом, а Аллейн поспешно занялся приготовлениями к путешествию.