С первых же дней ареста Жильбера и Вошери Люпен понял, какая опасность ему грозит.

На этот раз речь шла об убийстве, явлении, против которого он сам восставал, а вовсе не об одном из тех забавных дел, когда, обведя вокруг пальца какого-нибудь спекулянта или темного дельца, он умел еще и вызвать к себе симпатию общества. Сейчас все сводилось к тому, чтобы защитить себя и спасти своих товарищей.

«Прежде всего я уверен, что Жильбер и Вошери провели меня, – думал Люпен. – Энгьенское нападение, имевшее будто бы целью ограбление виллы „Мария Терезия“, на самом деле преследовало другое: они искали только одно – хрустальную пробку… Ясно, что по каким-то таинственным причинам этот кусочек стекла имеет в их глазах неизмеримую цену… И очевидно, не только в их глазах, потому что этой ночью кто-то дерзко и ловко проник в мою комнату и украл эту вещицу…» Кто был этот таинственный посетитель? Одному только Жильберу, который пользовался его полным доверием и был его личным секретарем, было известно о существовании этого убежища на улице Матиньон. Но Жильбер в тюрьме. Можно ли допустить, что он выдал его полиции? В таком случае почему она, вместо того чтобы арестовать Люпена, довольствовалась лишь кражей пробки?

Тут было нечто более странное: можно было допустить, что двери его квартиры были взломаны, хотя никаких доказательств этому не было. Но как могли проникнуть к нему в комнату, если он перед сном повернул ключ в дверях и повесил, кроме того, замок? Все-таки факт неоспорим: хрустальная пробка исчезла, а между тем оба замка нетронуты.

Расстроенный и встревоженный, он сейчас же закрыл свой особняк на улице Матиньон, поклявшись никогда больше не появляться там. И тотчас же занялся перепиской с Жильбером и Вошери.

Но здесь его ждала неудача: полиция передала дело в Париж и там связала его со следствием, касающимся Люпена вообще. Жильбер и Вошери были заключены в тюрьму Санте, где их днем и ночью охраняли испытанные агенты. Таким образом, полиция сделала все, чтобы помешать Люпену связаться с заключенными.

Тогда он сосредоточил свои мысли на депутате Добреке, владельце пробки, которому, должно быть, было ясно ее значение. Каким образом Жильберу были известны все дела и поступки Добрека? Каким образом он вел за ним слежку? Кто сообщил ему, где депутат проведет вечер?

Сейчас же после нападения на виллу «Мария Терезия» Добрек переехал на зиму в Париж, в свой особняк, налево от сквера Ламартин, в конце бульвара Виктора Гюго.

Загримированный Люпен в образе старого фланирующего рантье, с тростью в руке, стал целые дни проводить на скамьях сквера и бульвара.

С первого же дня он сделал поразительное открытие. Два человека в одежде мастеровых, поведение которых изобличало их настоящую роль, наблюдали за домом депутата… Когда Добрек выходил, они шли позади него. Вечером, когда в доме становилось темно, они уходили.

В свою очередь, Люпен следил за ними. Это были агенты сыскной полиции.

«Вот это неожиданность, – подумал он, – значит, Добрек на подозрении?»

На четвертый день, с наступлением ночи, к этим двум присоединились еще шестеро, которые встречались с первыми двумя в самом темном закоулке сквера. Среди них Люпен с удивлением узнал по росту и манерам знаменитого Прасвилля, бывшего адвоката, спортсмена, исследователя, в настоящее время – елисейского фаворита[1], назначенного главным секретарем префектуры.

Вдруг Люпен вспомнил: два года назад между Прасвиллем и Добреком произошла громкая ссора на площади Пляс-дю-Пале-Бурбон. Причина ее осталась неизвестной. В тот же день Прасвилль послал своих секундантов, но Добрек отказался драться.

Некоторое время спустя Прасвилль был назначен секретарем.

– Странно… странно… – проговорил Люпен, задумавшись, но все же не теряя из виду Прасвилля.

В семь часов группа Прасвилля направилась к бульвару Анри-Мартен. Калитка сквера, находящегося с правой стороны особняка, пропустила Добрека, два оставшихся агента пошли за ним и так же, как он, сели в трамвай на улице Тетбу.

Прасвилль тотчас прошел через сквер и позвонил. Привратница открыла дверь. Произошло короткое совещание, после чего Прасвилль с товарищами проникли в дом.

– Тайный и незаконный обыск, – сказал Люпен. – Элементарная вежливость требует, чтобы меня приобщили к нему.

Не колеблясь ни минуты, он вошел в особняк, дверь которого оставалась открытой, и, проходя мимо привратницы, которая наблюдала снаружи, сказал тоном человека, которого ждут:

– Эти господа там?

– Да, в кабинете.

Его план был очень прост: если его заметят, он представится поставщиком. Но это было не нужно. Пройдя пустой вестибюль, он очутился в столовой, где никого не было, а через стеклянную дверь он мог наблюдать Прасвилля с его пятью товарищами.

Прасвилль с помощью подобранных ключей отмыкал все ящики. Потом перелистал все бумаги, в то время как его компаньоны просматривали библиотеку, не пропуская ни одной книги, ощупывая корешки и перелистывая все страницы.

«Очевидно, они ищут какую-то бумагу, – подумал Люпен, – может быть, банковые билеты».

– Что за черт! – раздраженно воскликнул Прасвилль. – Мы ничего не найдем!

Но тут же он схватил четыре флакона из старинного погребца, вынул все четыре пробки и осмотрел их.

«Вот так штука! – подумал Люпен. – И он тоже охотится за пробками! Значит, дело не в бумаге? Право, я ничего не понимаю…»

Затем Прасвилль осмотрел еще несколько вещей и спросил:

– Сколько раз вы приходили сюда?

– Шесть раз за зиму, – ответили ему.

– И вы хорошо обыскивали?

– Каждую комнату, целыми днями, в то время как он отправился в свое турне.

Он спросил опять:

– У него сейчас нет слуги?

– Нет, он ищет лакея. Он ест в ресторане, а привратница смотрит за домом. Эта женщина нам вполне предана.

Целых полтора часа Прасвилль настойчиво искал, ощупывая все безделушки и тщательно ставя их на те же места, с которых снимал.

В девять часов вошли те два агента, которые следовали за Добреком.

– Он возвращается!

– Пешком?

– Пешком.

– У нас есть время?

– О да!

Не торопясь, Прасвилль вместе с сыщиками вышел, предварительно осмотрев комнату и убедившись, что всё на своих местах.

Положение Люпена становилось критическим. Он рисковал, уходя, столкнуться с Добреком, а оставаясь здесь – быть лишенным возможности выйти.

Но, убедившись, что окна столовой позволяли ему попасть прямо в сквер, он решил остаться.

Он стал ждать, готовый тут же скрыться за портьерой. Он услышал хлопанье дверей. Кто-то вошел в кабинет и зажег электричество. Он узнал Добрека.

Это был толстый человек, коренастый, с короткой шеей, с широкой седой бородой, почти лысый, с парой темных очков поверх обычных.

Люпен рассматривал его энергичное лицо, четырехугольный подбородок и сильную фигуру. Кулаки его были очень массивны и покрыты шерстью, ноги кривые; он ходил, согнув спину и тяжело переваливаясь с ноги на ногу. На лице его особенно выделялся большой лоб, изборожденный морщинами и буграми. Люпен вспомнил, что в Палате депутатов Добрека прозвали лесным человеком не только потому, что он всех сторонился, но и за его внешность, манеры, походку и мощную мускулатуру.

Он уселся перед своим столом, вынул из кармана трубку, выбрал среди нескольких пакетов табака пачку «Мэриленда», набил трубку и закурил. Потом стал писать письма. Спустя минуту он бросил свою работу и задумался, сосредоточив свое внимание на одной точке стола. Вдруг он быстро схватил коробочку для марок и стал ее рассматривать. Потом изменил положение нескольких предметов, которые Прасвилль трогал и переставлял, исследовал их взглядом, ощупывал руками, склонялся над ними, как если бы какие-то ему одному известные знаки о чем-то говорили. Наконец он нажал кнопку электрического звонка.

Через минуту появилась привратница.

Он спросил:

– Они были здесь, не правда ли?

Так как женщина колебалась, он настаивал:

– Послушайте, Клементина, разве вы открывали коробочку для марок?

– Нет, сударь.

– Ну так я ее заклеил полоской бумаги, а она разорвана.

– Я могу вас уверить, – начала женщина.

– Зачем лгать? – сказал он. – Ведь я сам вас предупреждал об этих посещениях.

– Но…

– Но вы гонитесь за двумя зайцами… Пусть так!

Он протянул ей билет в пятьдесят франков и повторил:

– Они были здесь?

– Да, сударь.

– Те же, что весной?

– Да, все пятеро… и еще один… Главный.

– Высокий? Темноволосый?

– Да.

– Это все?

– Потом пришел еще один. Он присоединился к ним, а потом и те двое, что всегда ходят вокруг дома.

– Они были здесь, в кабинете?

– Да, сударь.

– И ушли в том же порядке, как и пришли, несколько минут тому назад?

– Да, сударь.

– Хорошо.

Женщина вышла. Добрек принялся за брошенное письмо, потом, протянув руку, написал какие-то цифры на бумаге, лежавшей на краю стола. Люпену удалось разобрать формулу вычитания: 9 – 8 = 1. И Добрек сквозь зубы с сосредоточенным видом пробормотал:

– Никакого сомнения.

Потом он написал коротенькое письмецо и адрес на конверте, который Люпен прочел, когда письмо было положено на тетрадь: «Господину Прасвиллю, главному секретарю префектуры».

Потом позвонил снова.

– Клементина, – сказал он, – вы когда-нибудь учились в школе?

– Да, сударь.

– Вас научили считать?

– Но… сударь…

– Вы не слишком сильны в вычитании.

– Как это?

– Вы не знаете, что девять минус восемь будет один, а это, видите ли, очень важная вещь.

Говоря так, он поднялся и прошелся по комнате, заложив руки за спину и переваливаясь. Потом прошелся еще раз. Потом, остановившись перед дверью в столовую, открыл ее.

– Впрочем, задачу можно решить иначе, – сказал он. – Если от девяти отнять восемь, останется один. И тот, кто остался, – здесь, не правда ли?

Он ощупывал бархатную портьеру, в складках которой укрылся Люпен.

– Операция правильная, и вы даете этому блестящее доказательство… В самом деле, вы там задохнетесь! Я мог бы нечаянно, для развлечения, проткнуть эту портьеру кинжалом. Вспомните безумие Гамлета и смерть Полония: «Говорю вам, это крыса, огромная крыса…»[2] Ну, господин Полоний, выйдите-ка из своей норы!

Люпену не оставалось ничего другого.

– Вы несколько бледны, господин Полоний… Ба, да это тот самый господин, который целыми днями дежурит в сквере! Вы тоже полицейский, господин Полоний? Ну, успокойтесь, я вам не желаю зла… Вы убедились, Клементина, что я хорошо считаю? По-вашему, сюда вошли девять шпионов. А я, возвращаясь, сосчитал издали на бульваре всего восемь. Девять минус восемь – один, вот этот самый, оставшийся здесь для наблюдения!

– Ну и что же? – сказал Люпен, охваченный безумным желанием броситься на этого человека и заставить его замолчать.

– Что? Ничего, молодчик. Чего же вы еще хотите? Комедия окончена. Я вас только попрошу передать Прасвиллю это послание, которое я только что начертал. Клементина, соблаговолите проводить господина Полония. И если он когда-нибудь опять появится – откройте ему широко все двери. Вы здесь у себя дома, господин Полоний. К вашим услугам!

– Чертова кукла! – воскликнул Люпен, как только очутился на улице и повернулся к окнам Добрека. – Ты мне за это заплатишь! Клянусь!

Одна вещь утешала его: Добрек не узнал его. Добрек полагал, что он работает в полиции. Следовательно, ни Добрек, ни полиция не подозревали вмешательства третьего лица. Это был единственный козырь, дававший ему свободу действий и имевший для него крайне важное значение. Не медля ни минуты, он распечатал письмо Добрека к главному секретарю префектуры. Оно содержало следующее:

У самого твоего носа, под рукой, бедный Прасвилль, ты даже не дотронулся до нее. Еще немного – и она была бы твоей… Но ты слишком глуп. Подумать, что не нашли никого, кроме тебя, чтобы извести меня! Бедная Франция! До свидания, Прасвилль. Но если я тебя поймаю, тем хуже для тебя – буду стрелять.

– У самого носа, под рукой, – повторял Люпен, прочитав. – Может быть, он пишет правду. Чем проще спрячешь, тем лучше. Все-таки, все-таки увидим… Нужно будет узнать, почему Добрек находится под таким тщательным наблюдением, и получше осведомиться о нем самом.

В специальном агентстве Люпен навел справки о Добреке: «Алексис Добрек, два года депутат от Устья Роны, из независимых. Убеждения неопределенные. Положение среди избирателей солидное. Без всякого состояния. Особняк в Париже, виллы в Энгьене и в Ницце, много проигрывает, и никто не знает, откуда деньги. Очень влиятельный, добивается, чего захочет, хотя и не бывает в министерствах и не имеет ни друзей, ни знакомых в политических кругах».

Этого было мало Люпену. Нужна была характеристика другая, интимная, полицейская, которая показала бы частную жизнь Добрека. Но пока приходилось довольствоваться тем, что есть.

Одна из квартир Люпена, в которых он жил в настоящее время, находилась на улице Шатобриан возле Триумфальной арки. Его там знали под именем Мишеля Бомона. Это было довольно комфортабельное помещение. Ему служил преданный человек Ахилл. Он принимал сведения, передаваемые помощниками Люпена по телефону.

Придя к себе, Люпен с большим удивлением узнал, что его почти целый час ожидает какая-то работница.

– Как? Ведь сюда ко мне никто не приходит! Она молода?

– Нет, не думаю.

– Ты не думаешь?

– У нее на голове вместо шляпы – наколка, и потому не видно лица… Это приказчица или служащая… простая.

– Что ей было нужно?

– Господина Мишеля Бомона, – ответил слуга.

– Странно, по какому поводу?

– Она мне только сказала, что это касается Энгьенского дела… Тогда я подумал…

– Гм! Энгьенское дело! Значит, она знает…

– Я подумал, что ее нужно было принять.

– Ты хорошо сделал. Где она?

– В гостиной. Я зажег свет.

Люпен быстро прошел в переднюю и открыл дверь гостиной.

– Что ты такое наговорил? Ведь никого нет.

Ахилл бросился в гостиную. Там никого не было.

– Ого! Какая ловкая, – воскликнул он. – Минут двадцать тому назад я заглядывал – она была здесь. Мне не померещилось.

– Где же ты был остальное время? – спросил, раздражаясь, Люпен.

– В вестибюле, патрон. Я ни на минуту не выходил оттуда. Я бы увидел, если бы она вышла, черт возьми!

– Однако ее нет…

– Очевидно… – бормотал ошеломленный слуга, – очевидно, она потеряла терпение и ушла… Но каким образом?

– Каким образом? – спросил Люпен. – Не надо быть колдуном, чтобы это знать.

– Как же?

– Через окно. Видишь, оно еще полуоткрыто. Ведь мы на первом этаже, улица вечером почти пустынна… Нет никакого сомнения.

Он осмотрелся вокруг и убедился, что ничего не было взято или переставлено. Впрочем, в комнате не было ничего драгоценного, никакой важной бумаги, которая могла бы оправдать посещение и внезапное исчезновение этой женщины. И все-таки зачем это необъяснимое бегство?

– Сегодня никто не звонил по телефону? – спросил Люпен.

– Нет.

– И писем не было?

– Письмо есть.

– Дай сюда.

– Я, как всегда, положил его на камин.

Комната Люпена сообщалась с гостиной. Но он запер дверь в эту комнату, и туда можно было попасть только через вестибюль.

Люпен зажег свет и через секунду заметил:

– Я не вижу письма.

– Но я положил его на камин.

– Ничего тут нет.

– Вы плохо ищете.

Ахилл стал искать сам, переставлять предметы, шарить на полу – письма не было.

– Ах, черт возьми! – бормотал он. – Это она, она украла его… А потом, схватив письмо, удрала…

Люпен возразил:

– Ты с ума сошел! Ведь между комнатами нет никакого сообщения.

– Так что же тогда, патрон?

Они оба замолчали. Люпен старался совладать со своим гневом и собрать мысли.

Он спросил:

– Ты осмотрел это письмо?

– Да.

– В нем не было ничего особенного?

– Ничего. Обыкновенный конверт и адрес, написанный карандашом.

– Ага!.. Карандашом?

– Да. Как будто наспех написано, скорее, нацарапано.

– Какой был адрес? Ты запомнил? – спросил тревожно Люпен.

– Да, запомнил, потому что он мне показался странным.

– Говори! Говори скорее!

– «Господину де Бомон Мишелю».

Люпен яростно схватил своего слугу.

– Там было написано «де Бомон», ты уверен? И «Мишель» после «Бомон»?

– Совершенно уверен.

– Ах! – пробормотал Люпен сдавленным голосом. – Это письмо от Жильбера.

Он остановился, бледный, с напряженным лицом. Никакого сомнения, письмо от Жильбера. Это была та формула, по которой Жильбер уже несколько лет с ним переписывался… Наконец-то он нашел возможность – ценою каких хитростей и скольких ожиданий? – нашел возможность послать из глубины тюремной одиночки письмо. И его перехватили! Что в нем такое было? Какие инструкции давал несчастный пленник? О какой помощи умолял? Какие действия предлагал?

Люпен осмотрел комнату, в которой он, в отличие от гостиной, хранил важные бумаги. Но так как замки были не тронуты, приходилось допустить, что другой цели, кроме как достать это письмо, у незнакомки не было.

Стараясь сохранить спокойствие, он начал:

– Письмо пришло в то время, как эта женщина была здесь?

– В то самое время. Консьерж в эту самую минуту позвонил.

– Она могла видеть конверт?

– Да.

Вывод напрашивался сам собой. Оставалось разрешить вопрос, как этой женщине удалось совершить кражу. Что же, она снаружи перелезла из одного окна в другое? Невозможно! Люпен нашел окна своей комнаты закрытыми. Она открыла дверь? Тоже невозможно. Дверь была замкнута двумя висячими замками.

Но ведь нельзя было проникнуть через стену. Чтобы куда-нибудь войти и выйти, надо иметь какую-нибудь лазейку, и, так как дело было сделано в несколько минут, надо было, чтобы в данном случае лазейка была наружная, уже приготовленная заранее в стене и известная этой женщине. Это предположение упрощало розыски, сосредотачивая их на двери, так как стена, вдоль которой не было ни камина, ни шкафа, не могла скрывать никакого прохода.

Люпен вернулся в гостиную и начал медленно изучать дверь. Вдруг он вздрогнул. При первом же взгляде на нее он установил, что одна из шести дощечек, вставленных между поперечными полосками, находилась не на своем месте. Нагнувшись, он увидел два маленьких кусочка железной проволоки, которые торчали с обеих сторон, поддерживая дощечку. Стоило их вынуть – и дощечка отлетела.

Ахилл испустил крик изумления. Но Люпен заметил:

– Ну и что толку? Чего мы добились? Через такой прямоугольник в пятнадцать или восемнадцать сантиметров в длину и сорок в вышину не могла бы пролезть женщина. Этого не смог бы сделать и десятилетний ребенок!

– Но она могла просунуть руку и снять замок.

– Нижний замок – да, – сказал Люпен, – но не верхний: расстояние слишком велико. Попробуй сам, ты увидишь.

Ахилл убедился, что это невозможно.

– Ну так как же? – спросил он.

Люпен не ответил. Он долго думал. Потом вдруг приказал:

– Шляпу… пальто…

Он торопился, находясь во власти какой-то мысли. Выйдя на улицу, он вскочил в такси:

– Улица Матиньон, скорее.

Как только он подошел к квартире, где была похищена хрустальная пробка, он открыл дверь, поднялся наверх и присел перед дверью, ведущей в его комнату. Он угадал. Точно так же и здесь выпадала одна дощечка.

Но и здесь отверстие по величине было достаточно только для того, чтобы просунуть руку с плечом, но не позволяло снять верхнего замка.

– Гром и молния! – воскликнул он, будучи не в силах сдержать бешенства, которое в нем кипело уже два часа подряд. Черт возьми!.. Этой истории нет конца!

Действительно, его преследовали невероятные неудачи, и он принужден был бродить в потемках, не имея возможности использовать даже те немногие проблески удачи, которые судьба давала ему в руки. Жильбер доверил ему пробку. Жильбер послал ему письмо. Но все это исчезло, не успев появиться.

И это не был ряд случайных, как он раньше думал, явлений. Совершенно очевидно, что за этим стоял враг. Дерзкий, жестокий, невидимый… Люпен не знал, с кем ему бороться, от кого защищаться, откуда ждать удара. Он почувствовал страх. Страх перед неминуемостью того бледного апрельского утра, когда два его товарища подымутся на эшафот и подвергнутся ужасной казни.