Он не двигался, вцепившись в горло врага, точно его пальцы не могли разжаться. Странная вещь: хотя он и знал, что это была Долорес, у него было впечатление, что это был черный человек, Луи Мальрейх, его он держит и не выпустит. Но смысл происшедшего постепенно доходил до него, и, потрясенный, он повторял:
– Долорес… Долорес…
В то же время ему пришло в голову оправдание: она была сумасшедшей. Сестра Альтенгейма и Изильды, дочь безумной матери и отца-алкоголика, она сама была сумасшедшей.
Она убивала из-за стремления убивать…
И перед взором Люпена прошел длинный ряд кровавых преступлений, совершенных Долорес. И все таинственное в этой истории становилось для него простым и ясным.
Он видел, как она была одержима мыслью узнать во что бы то ни стало проект своего мужа, который ей, наверное, был известен в частностях. Он видел, как она так же, как и ее муж, искала Пьера Ледюка, чтобы выйти за него замуж, вернуться королевой в герцогство, откуда ее родители были с позором изгнаны.
Он видел, как она жила в «Палас-отеле», в комнате своего брата Альтенгейма, в то время как все предполагали, что она находится в Монте-Карло. И он видел, как она целыми днями следила за мужем, пробираясь вдоль стен, скрываясь во мраке, одетая в черное.
Однажды ночью она нашла Кессельбаха связанным – и убила его. А через час, когда Чепман, в свою очередь, чуть было не выдал ее, она увлекла его в комнату своего брата и там убила несчастного секретаря.
Все это она проделывала дико, безжалостно, с дьявольской ловкостью.
С той же ловкостью она договорилась со своими двумя горничными Гертрудой и Сюзанной, которые только что приехали из Монте-Карло, где одна из них играла роль хозяйки. И Долорес, переодевшись в женское платье, сняв белокурый парик, делавший ее неузнаваемой, спустилась вниз и присоединилась к Гертруде в тот момент, когда та входила в отель, и казалось, что она тоже только что приехала, ничего не зная об ожидавшем ее горе.
Великолепная актриса, она играла роль вдовы, жизнь которой разбита незаменимой потерей. Ей все сочувствовали, она вызывала слезы жалости на глазах тех, кто ее видел. Кому пришло бы в голову заподозрить ее!
И тогда она начала борьбу с Люпеном, ожесточенную, неслыханную борьбу, то против Ленормана, то против князя Сернина, днем лежа на кушетке, больная и разбитая, ночью на ногах, неутомимая и страшная. И она устраивала адские комбинации, при помощи покорных сообщниц, Гертруды и Сюзанны, пользуясь той и другой для разведки или заставляя одну из них переодеваться и принимать на себя ее роль, как, наверное, это было в тот день, когда Штейнвег был похищен Альтенгеймом из здания суда.
И целый ряд убийств, убийств… Она утопила Гуреля, зарезала своего брата Альтенгейма…
Люпен вспоминал ту ужасную борьбу, которую ему пришлось выдержать в подземном ходе в Гарше, ту невидимую, чудовищную работу… О, как все это было ясно теперь.
Это она сорвала с него маску князя Сернина, выдала его полиции, засадила в тюрьму, разбивала все его планы, тратя свои миллионы, чтобы выиграть битву.
Потом события ускорились. Гертруда и Сюзанна исчезли – наверное, убиты. Штейнвег убит! Изильда убита!
– Долорес… Долорес… – повторял он с отчаянием.
И вдруг он отскочил, помертвев от ужаса, с блуждающими глазами. Что? Что такое? Почему это противное ощущение холода? Этот холод, холод смерти… неужели это возможно?
Долорес была мертва.
Значит, в продолжение нескольких минут своими судорожно сжатыми пальцами… Он силой принудил себя повернуться к ней и посмотреть. Долорес не двигалась. Он бросился на колени и приподнял ее.
Да, она была мертва.
Некоторое время он стоял как оглушенный, не чувствуя даже боли. Он не страдал, не ощущал ни бешенства, ни гнева, ни ненависти – ничего, кроме ощущения человека, придавленного внезапно свалившейся на него глыбой. И странно, ему ни на миг не пришла в голову мысль, что он убил ее. Нет, это не он. Это случилось помимо его воли, по воле высшей справедливости…
Он вспоминал, как третьего дня ночью она подняла стилет, чтобы убить его, но не убила. Что это было? Внезапное просветление? Или чувство невольного восхищения перед так часто побеждавшим ее врагом?
Она не убила его тогда, и вот теперь, по странной, роковой случайности, он убил ее…
«Я убил ее, – печально думал он. – Своими руками я уничтожил живое существо, и этим существом оказалась Долорес…»
Было уже совсем светло, а он все еще сидел около трупа, погруженный в тяжелые думы, и время от времени его губы шевелились и был слышен слабый шепот:
– Долорес… Долорес…
Надо было что-нибудь предпринять, но, совершенно растерянный и разбитый, он не знал ни с чего начать, ни что делать.
– Закроем ей глаза сначала, – сказал он.
Он наклонился к ней, опустил ее шелковистые ресницы и закрыл покрывалом бледное искаженное лицо.
Тогда он почувствовал, что образ Долорес отлетел от него и стал далеким, а перед ним лежал человек в черном.
Он почувствовал, что может дотронуться до него, и стал обыскивать его одежду.
Во внутреннем кармане было два бумажника. Он взял один из них и открыл.
Ему бросилось в глаза письмо, подписанное Штейнвегом, стариком-немцем. Там было написано:
Если я умру, не решившись раскрыть ужасную тайну, то пусть ее узнают после моей смерти. Убийцей моего друга Кессельбаха была его жена, настоящее имя которой Долорес Мальрейх, сестра Альтенгейма и Изильды.
Инициалы Л. и М. принадлежат ей. Никогда Кессельбах не называл свою жену Долорес, что значит «печаль и скорбь», а только Летицией, что означает «радость». Л. и М. – Летиция Мальрейх, ее инициалы стояли на всех подарках, которые ей делал муж, и на портсигаре, найденном в «Палас-отеле», принадлежавшем ей. Во время путешествий она приобрела привычку курить.
Летиция! Она действительно была его радостью в продолжение четырех лет их брака, четырех лет, в течение которых она при помощи лжи и лицемерия готовила смерть тому, кто так нежно и доверчиво любил ее.
Быть может, я должен был сказать тотчас же, как узнал это. Но при воспоминании о моем покойном друге Кессельбахе, имя которого она носила, у меня не хватало мужества.
И потом, я боялся. В тот день, когда в здании суда я узнал в ней убийцу, я прочел в ее глазах свой смертный приговор.
Не знаю, спасет ли меня моя слабость?
«И его она убила, его тоже, – думал Люпен. – Действительно, он слишком много знал… Инициалы Л. и М., ее имя Летиция… тайную привычку курить…»
И он вспомнил, как в предпоследнюю ночь его поразил запах табачного дыма в ее будуаре.
Он продолжал осматривать содержимое первого бумажника…
Внимание Люпена привлекла фотография. Он взглянул на нее и тотчас же, бросив бумажник, выскочил в сад и побежал к замку. Он узнал портрет заключенного в тюрьме Санте Луи Мальрейха. И только тогда, в эту минуту, он вспомнил: на следующее утро – казнь.
А так как человеком в черном, убийцей, был не кто иной, как Долорес, следовательно, Луи Мальрейха действительно звали Леоном Масье, и он был невиновен.
Невиновен… Но как же письма императора и другие улики, найденные у него и бесспорно доказывавшие его виновность?
– Надо действовать! – воскликнул он. – Завтра на рассвете казнь…
Он добежал до замка, нашел Пьера Ледюка и сказал ему отрывисто:
– Долорес нет больше в замке, она спешно уехала в моем автомобиле сегодня ночью. Я тоже сейчас уезжаю… Отпустишь всю прислугу, без всяких объяснений. Вот деньги. Чтобы через полчаса замок был пуст. Пусть никто не входит до моего возвращения. И ты тоже… Возьми ключ с собой и дожидайся меня в деревне…
Он бросился дальше, через десять минут разыскал Октава, вскочил в автомобиль и сказал:
– В Париж.
Езда в Париж походила на бешеную гонку. Люпен сам сел за руль, и автомобиль понесся по дороге.
– Я доеду, потому что это необходимо, – повторял он.
И Люпен думал о Леоне Масье, который должен будет умереть, если он не приедет вовремя, чтобы спасти его. Об этом таинственном Леоне Масье, упорное молчание которого и странное лицо сбивали всех с толку.
И Люпен понял.
«Это она подстроила против Масье одну из самых ужасных своих махинаций. К чему она стремилась? Она хотела выйти замуж за Пьера Ледюка, чтобы вернуться его женой в герцогство Вельденц, откуда ее изгнали. Цель была близка, если бы не я – человек, с вмешательством которого она встречалась после каждого своего преступления. Она знала: я не сложу оружия, пока не найду виновного, похитившего письма императора.
Мне нужен был виновный – и она создала его для меня: Луи Мальрейх или, вернее, Леон Масье. Кто он? Знала ли она его раньше, до брака с Кессельбахом? Быть может, даже любила его когда-то. Все это очень вероятно, но никто никогда не узнает, насколько правдиво это предположение… Несомненно только то, что она была поражена своим сходством с ним, особенно в белокуром парике и черном платье. Также верно, что она наблюдала и знала странную жизнь этого человека, его ночные прогулки, необычную манеру бродить по улицам и внезапно исчезать.
И это она посоветовала Кессельбаху подкупить чиновника, чтобы подчистить имя Долорес в гражданских книгах и вместо него поставить Луи, ради одинаковых инициалов с Леоном Масье.
Когда наступает момент действовать, она приказывает своим сообщникам поселиться на соседней улице, рядом с Леоном Масье. Сама дает мне адрес метрдотеля Доминика и указывает след, по которому я могу добраться до ее сообщников, отлично зная, что раз я попал на след, то обязательно дойду до конца, то есть до главного начальника, человека в черном, Леона Масье, или Луи Мальрейха.
И действительно, я разыскал вначале семерых разбойников. Что же тогда должно было произойти по ее плану? Или я буду побежден, или мы погубим друг друга. Без сомнения, она на это надеялась тогда вечером на улице Девиль. И в том, и в другом случае Долорес отделалась бы от меня.
Но случилось другое: я справился с семью разбойниками. Тогда Долорес бежит оттуда, и я нахожу ее в сарае Старьевщика, оттуда она направляет меня к Леону Масье, или к Луи Мальрейху. Я нахожу у него письма императора, которые она сама туда положила, и я выдаю его в руки правосудия, указываю на тайный ход между двумя сараями, который она сама велела сделать, и представляю все доказательства и документы, подделанные ею, что Леон Масье был не Леоном Масье, а Луи Мальрейхом.
И в силу всех этих обстоятельств Луи Мальрейх должен быть казнен.
А Долорес Мальрейх, торжествующая, вне всяких подозрений, потому что виновный найден, освободившись от своего прошлого, мужа, брата, сестры, от двух горничных и Штейнвега – все они были убиты ею, отделавшись от своих сообщников, которых я связанными представил Веберу, отделавшись, наконец, от самой себя, потому что я вместо нее возвел на эшафот невинного, она, Долорес, богатая, любимая Пьером Ледюком, станет царствующей герцогиней».
– А, нет! – воскликнул Люпен. – Этот человек не умрет. Клянусь своей головой, что он не будет казнен.
Наконец они подъехали к министерству на площади Бове.
Люпен быстро прошел по двору и поднялся по лестнице. Приемная была полна народу. Он написал на листке «Князь Сернин» и, отозвав курьера в сторону, сказал:
– Это я, Люпен.
Через десять секунд Валанглэ приотворил дверь кабинета и сказал:
– Попросите князя…
Люпен быстро вошел в кабинет, закрыл за собой дверь и, не давая председателю начать разговор, сказал:
– Не спешите арестовывать меня. Я нашел настоящего убийцу. Это Долорес Кессельбах. Она умерла. Мальрейх невиновен. Я представлю все доказательства.
Валанглэ внимательно посмотрел на него, потом подошел к столу, взял газету и протянул ему, указывая пальцем на статью.
Люпен взглянул и прочел: «Казнь чудовища. Сегодня утром Луи Мальрейх…»
Он не дочитал. У него вырвался невольный стон, и он опустился на стул.
– Послушайте, – подошел к нему Валанглэ. – Не надо никому об этом говорить. Может быть, Мальрейх и не виновен, не спорю. Но к чему сейчас поднимать всю эту историю. Ведь это же скандал. Из-за чего? Реабилитации его имени? Так он и осужден не под своим. Казнен Мальрейх, а не Масье… – И, подталкивая Люпена к двери, он продолжал: – Лучше поезжайте туда… Уничтожьте труп. И чтобы не осталось ни малейшего следа от этой истории. Я рассчитываю на вас.
Люпен вышел. Несколько часов он ждал на вокзале, машинально пообедал, взял себе билет и сел в купе.
В Брёгген поезд пришел утром. Там Люпен навел справки и узнал, что Пьер Ледюк завтракал накануне в гостинице, а после его не видели.
– Как, – спросил Люпен, – он не ночевал?
– Нет.
– Но куда же он направился после завтрака?
– По дороге к замку.
Весьма удивленный, Люпен ушел. Он ведь дал строгое предписание молодому человеку запереть двери и не возвращаться в замок после того, как слуги уйдут.
Тотчас же он увидел доказательство того, что Пьер Ледюк не послушался: калитка была открыта.
Он вошел, побежал к замку, кричал, звал.
Никакого ответа.
Вдруг он вспомнил о даче. Кто знает! Пьер Ледюк, тоскуя о Долорес, мог направиться туда. А там труп Долорес!
Очень беспокоясь, Люпен бросился к даче.
– Пьер, Пьер! – кричал он.
Не слыша ответа, он вошел в переднюю и затем в комнату, которую занимал.
Но вдруг остановился как пригвожденный на пороге.
Над трупом Долорес висел Пьер с петлей на шее.
Люпен молча взглянул и нахмурился.
– Идиот, – сказал он, показывая кулак Пьеру Ледюку. – Ах, идиот! И ты не мог подождать. Еще немного, и мы бы взяли обратно Эльзас-Лотарингию.
Он хотел что-то сказать, сделать, но мысли ускользали от него.
Все утро он пробродил по парку: мучительная прогулка, во время которой он до мелочей выяснил свое положение. Ничего не осталось, полнейший разгром… Пропало герцогство, потеряна Европа… Нет Долорес, которую он любил – и убил, убил своими руками.
Мысль о собственной смерти не испугала его.
Но решится ли он на это или нет, раньше ему надо было закончить целый ряд дел. Тем более что теперь, когда он успокоился, он ясно видел, что предстояло ему сделать.
Он вернулся, очень спокойный, на дачу, вошел в свою комнату, влез на скамью и обрезал веревку, на которой висел Пьер Ледюк.
– Бедняга, – сказал он, – тебе суждено было кончить так печально… Что делать, ты не был создан для величия! Я должен был предвидеть это и не основывать свои планы на бедном рифмаче.
Он осмотрел платье молодого человека и не нашел ничего. Но вдруг он вспомнил про второй бумажник Долорес. Он взял его.
Невольный жест удивления вырвался у него, когда он увидел в бумажнике пачку писем, внешний вид которых ему показался знакомым и которые он тотчас же узнал.
– Письма императора, – пробормотал он, – письма покойного канцлера… вся та связка, которую я взял у Леона Масье и передал графу Вольдемару… Что же это такое? Неужели она опять выкрала их у этого кретина Вольдемара?
Но, ударив себя кулаком по лбу, он вдруг воскликнул:
– Да нет же! Это я – кретин! Ведь это и есть настоящие письма. Она их оставила у себя, чтобы в нужный момент иметь средства для воздействия на императора. А те, которые я возвратил, были умело сделанной копией, она мне их и подсунула… А я попался, как мальчишка!
Кроме писем, в бумажнике была еще фотография. Он посмотрел. Это был его портрет.
– Две фотографии… Масье и моя, тех, кого она больше всего любила… потому что меня она любила… без сомнения… Странная любовь, состоявшая из восхищения перед авантюристом, человеком, который один уничтожил семерых разбойников, собиравшихся по ее поручению убить его… Я ясно чувствовал, что она любит меня, в тот день, когда я раскрыл ей свои мечты о всемогуществе… Тогда у нее действительно было намерение бросить Пьера Ледюка, и, если бы не история с зеркалом, она бы, наверное, так и поступила. Но она испугалась. Я слишком близко подошел к истине. Моя смерть была необходима для ее безопасности – и она решилась.
Он прошелся по комнате.
– И все-таки она любила меня… И умерла, задушенная мною. К чему тогда жить?
Он повторил шепотом:
– К чему тогда жить? Не лучше ли последовать за ней…
Он положил оба трупа рядом, накрыл их одним покрывалом, сел к столу и начал писать:
Я победил всех и сам побежден… Рок сильнее меня… И той, кого я любил, нет больше в живых. Я тоже умираю.
Он запечатал письмо, вложил в бутылку и выбросил за окно на клумбу. Потом он взял старые газеты и, разбросав их по полу, сходил на кухню, принес соломы и стружек.
Все это облил керосином, зажег свечу и бросил в стружки.
Тотчас же пламя побежало по комнате, быстро охватывая ее.
– В дорогу, – сказал Люпен, – дача деревянная, и она сгорит, как спичка. Пока прибегут из деревни, взломают ворота, будет слишком поздно… Останется только зола, два обуглившихся трупа и недалеко бутылка с моей запиской… Прощай, Люпен.
Он дошел до ограды парка, влез на стену, оглянулся и увидел пламя и клубы дыма, поднимавшиеся к небу.
Люпен возвращался в Париж пешком.
Крестьяне удивлялись, видя путешественника, который за обеды в тридцать су расплачивается банковыми билетами.
Три вора с большой дороги напали на него ночью среди леса, он оставил их полумертвыми на месте…
Неделю он провел в одной гостинице около дороги. Он не знал, куда идти, что делать. Жизнь надоела ему. Он не хотел больше жить…
– Это ты!
Госпожа Эрнемон стояла в маленькой комнате в Гарше, широко открыв глаза от изумления.
Люпен!.. Люпен был здесь!
– Но как же? В газетах…
Он грустно улыбнулся:
– Да, я умер.
– Так что же? – спросила она наивно.
– Ты хочешь сказать, что если я умер, то мне нечего делать здесь? Поверь, Виктория, меня привели сюда серьезные причины.
– Как ты переменился! – заметила она с ноткой сострадания в голосе.
– Так, легкие разочарования… Но это кончено. Женевьева здесь?
Она подскочила в гневе:
– Ты оставишь наконец Женевьеву в покое? Видеть Женевьеву! Опять ее увезти! Нет! На этот раз я ее не выпущу, она едва только начала поправляться. Нет и нет! Клянусь тебе, я заставлю тебя оставить ее в покое!
Он положил руку ей на плечо:
– Я хочу… ты понимаешь… я хочу с ней поговорить.
– О чем?
– Я остался совершенно один и в первый раз за всю свою жизнь нуждаюсь в помощи. Я имею право обратиться за помощью к Женевьеве, и ее долг помочь мне, или…
– Что?
– Или все кончено.
Виктория молчала, бледная и взволнованная. В ней вновь проснулась любовь к тому, кого она вскормила своим молоком и который для нее всегда, несмотря ни на что, останется «ее малышом».
Она спросила:
– Так что же? Ты хочешь, чтобы она разделила с тобой твою жизнь – жизнь Люпена?
– Да, я этого хочу, это мое право.
– Ты хочешь, чтобы она бросила всех этих детей, которых она так любит, тот простой образ жизни, который она ведет, который ей нравится и необходим?
– Да, я этого хочу, это ее долг.
Старая женщина открыла окно и сказала:
– В таком случае позови ее.
Женевьева сидела на скамье в саду, и около нее стояли четыре девочки. Остальные бегали и играли.
Он видел ее лицо, ее глаза, улыбающиеся и серьезные. Сидя с цветком в руке, она обрывала лепестки и объясняла что-то детям, которые с любопытством внимательно слушали ее. Потом она по очереди спрашивала их, смеясь и целуя.
Люпен долгое время смотрел на нее с непонятным волнением. Совершенно новые чувства пробуждались в нем. Ему хотелось обнять эту красивую молодую девушку, приласкать ее и сказать ей, как он ее любит. Он вспомнил ее мать, умершую от горя в маленькой деревушке в Аспремоне.
– Ну, позови ее, – повторила Виктория.
Он тяжело опустился на кресло, говоря:
– Я не могу, не могу… нет-нет, не могу… Пусть лучше она считает меня мертвым… так будет лучше…
И он заплакал.
Виктория наклонилась к нему и дрожащим голосом спросила:
– Это твоя дочь?
– Да, это моя дочь.
– О, бедняжка, бедняжка, – сказала она, плача.