Глава 3 Ночные твари

Что они так поздно? Почему тянутся, как сонные улитки? Темнотень же, хоть глаз выколи, — бурчал Пётр Алексеевич. Он стоял рядом со шлагбаумом и наблюдал, как через густой лес приближается дрожащий на ухабах свет фар. А сквозь деревья пробивалось глухое подвывание двигателя уазика, на котором уехали Шарлотта и Стаканыч. — Я же сказал до темноты вернуться. Вот кого точно выпороть надо.

Он бы свою дочку в такую поздноту ни за что бы не отпустил. Вокруг бегает демон-убийца, рыщут разномастные твари. А эти опаздывают. Но приходится мириться, ведь это иной мир и совсем другая девчонка. Однако это не отменяло переживаний, и стоит сейчас датчику магии затрещать, как бронемашины взвоют движками, нацелившись во мрак.

Вскоре уазик показался на дальнем изгибе лесной дороги, и генерал облегчённо выдохнул и посмотрел в небо.

— Ну наконец-то, — проронил он.

А то было ещё не совсем чёрное, а скорее тёмно-серое, а его край, теряющийся между шевелением листвы, был багряных тонов, как догорающие угли. И не имелось здесь тех привычных землянину световых шумов, как подсветка липнущих к горизонту облаков желтоватым сиянием дальних мегаполисов, мерцающих в небе огней самолётов и быстролетящих звёздочек-спутников.

— Всё! Включай! — проорал он, и стоящий у распределительного щитка дежурный щелкнул рубильником. Поляну с постройками тут же забросало белым светом развешанных ламп, будто снегом в метель. Казалось, этот свет вместе со щелчком выключателя больно царапнул фотонами-снежинками по окнам, машинам и глазам людей. Он казался материальным и осязаемым.

Лампы медленно раскачивались на едва ощутимом вечернем ветру, а потом одна из них моргнула и погасла.

Пётр Алексеевич некоторое время с прищуром смотрел на неё, а потом глянул на часы со здешним временем — три четверти одиннадцатой стражи, что примерно равно без десяти десять. Местные ещё не спят, и можно без опаски быть проклятым оповестить о предстоящем испытании портала.

Генерал достал смартфон и набрал номер настоятельницы.

«Номер недоступен», — тут же меланхолично прокурлыкало из аппарата.

— Твою дивизию, — выругался Пётр Алексеевич и прокомментировал: — Вот и правду говорят, что техника в руках дикарей — просто кусок железа. Она его наверняка даже не заряжала.

Затем землянин набрал номер Николь-Астры. На это раз из телефона послышались долгие гудки.

— Да твою дивизию, и эти не слышат.

И когда уже захотел сбросить, послышался вкрадчивый и в то же время спокойный мужской голос:

— Эго респета аудира. С почтением внемлю, ваша милость.

— Шон?

— Да, ваша милость.

— Шон, срочно передай госпоже, что мы должны ещё раз… — он запнулся, затмив, как погасла вторая лампа, при этом отчётливо услышал какое-то гудение и шуршание листвы: — Сделать скрежет магии, — завершил он.

— Госпожа велела до утра не беспокоить. Прошу нижайше простить.

Шон замолчал. Генерал тоже.

И тихое дыхание в трубке сменилось гудками.

— Им же хуже, — прорычал Пётр Алексеевич, а потом задрал голову и поискал глазами ярко-охристую звезду Лампаду. Та была настолько яркой, что вокруг неё даже виднелся тусклый ореол, подобный тому, что бывает вокруг луны в новолуние, разве что оранжево-красный, как и само небесное тело.

— А, чёрт! Сделать втихаря — опять скандалы. Не сделать — срыв плана. И сразу встанет вопрос, а на хрена мы вообще выехали на природу, если ничего не делаем!

Генерал стал пунцовый, и, казалось, выключи свет, и вокруг лиц будет такое же алое сияние, как вокруг Лампады.

Генерал стиснул кулаки, а потом нарочито неспешно провёл руками по волосам. Привычка самоконтроля взяла верх над эмоциями, и те не отступили, но притихли, привычно задавленные в глубине души. Шестерёнки мыслей завертелись, словно к ним подключили электромоторчик, а затем защёлкали и заклацали, становясь в правильном порядке и вырабатывая нужное решение.

— Ну что ж, пеняйте на себя и не говорите, что не предупреждены, — пробурчал генерал под конец и стал набирать сообщение на смартфоне. Прибор пиликнул исправно улетевшим исходящим, и в этот момент на поляну выехал уазик.

— Чёрт! — снова выругался Пётр Алексеевич, когда погасла третья лампа.

Крик вспугнул кого-то из ночных обителей и заставил усталых людей глянуть на начальника, а сам он включил фонарик на смартфоне и подошёл ближе к одной из погасших ламп.

Пётр Алексеевич быстро подсветил.

Но лампочки не было. Вместо неё виднелись лишь обрезанные провода.

— Какого хрена? — прошептал он и провёл лучом света по зарослям.

Никого и ничего.

А лампочки меж тем кто-то срезал. Генерал сплюнул на землю.

— Чертовщина.

В этот момент на поляну въехал уазик.

— Ну наконец-то, — начал Пётр Алексеевич, уже хотевший развернуться и отчитать опоздавших, но тут же запнулся на полуслове, потому как в луч фонаря, шарящего за пепельным светоразделом, попали остатки какого-то копытного животного. То был труп с выдранными потрохами, отчего были видны блестящие влагой рёбра на внутренней стороне грудины. Шкура исполосована когтями. Животное ещё мелко подёргивалось, закатив глаза в агонии. По идее должны быть услышаны звуки погони, борьбы, разделывания, в конце концов, но тушка возникла словно из ниоткуда.

— Так, — прорычал генерал, ещё раз пробежавшись лучом фонаря по округе: — Мы не киношные дебилы. В ночь в кусты не полезем, — подытожил генерал и закричал на всю поляну: — Дежурный! Проверь караул! Никого не впускать, никого не выпускать!

— Что случилось, командир? — тут же озаботился Сизов, а девчонка замерла с непонимающим взглядом. Ещё бы, земляне говорили по-русски, и волшебница ничего не понимала, но взволнованные интонации вполне воспринимала.

— Стаканыч, приказываю проверить окна в комнате Шарлотты, а сам ночуешь на коврике перед её дверью, чтоб никто не вошёл и не вышел из помещения. Особенно для волшебной самодеятельности.

— Так это, командир. Может, я тоже буду полезен?

— Стаканыч, в этом мире крепостное право никто не отменял, шагом марш исполнять.

Пётр Алексеевич перевёл взгляд на крысоловку:

— Ваша умелость, идите в опочивальню.

Затем повернулся и сам двинулся быстрым шагом в сторону домика маркизы.

— Дневальный! Поставь чайник! — прокричал он на ходу.

А там, в переоборудованном в дежурку помещении, поглядел по окнам, убедившись, что всё в порядке, опустил чёрную роликовую штору и уселся в жалобно скрипнувшее кресло напротив мониторов.

— Похоже, кофе придётся пить немерено вместе с успокоительным, — проронил он.

Несколько камер показывали обстановку вокруг домика, причём не только в видимом диапазоне, но и в более длинных волнах — то есть ночного видения с инфракрасной подсветкой. Помимо них, работал один телевизор и несколько лазерных датчиков, совмещённых с растяжками из обычной рыболовной лески. Если кто закроет луч или дёрнет тонкую полупрозрачную синтетическую нить, разомкнув контакты, программа на компьютере поднимет тревогу.

На камере было видно, как водитель поставил машину на место, а Стаканыч помог Шарлотте занести в дом тяжёлую сумку. Та отпиралась, мол, не мужское это дело тяжести таскать, но в итоге сдалась. Как видно бойца, поставившего на траву походную газовую плиту и водрузившего на неё чайник со свистком. В тепловизоре газ сиял как яркое белое пятно.

Рядом с начальником сидел со стеклянными от бессонницы глазами дежурный. Он время от времени вставал и ходил проверить часового и наблюдателей. На столе стояла тихо шипящая рация.

— Движение, тащ генерал, — вдруг тихо проговорил старлей, указав на один из трёх экранов.

— Вижу, — ответил бурчанием Пётр Алексеевич и тяжело вздохнул.

Между кустов и стволов медленно двигались человекоподобные тени, словно вышедшие из фильмов ужасов. При этом близко к периметру не подходили.

А когда одна из теней переместилась чуть в сторону, генерал глянул на другой экран и недовольно покачал головой.

Вот стоит боец у машин, будучи под самым фонарём. Его чётко видно во всех диапазонах, а тени не оставляли теплового следа, не отличаясь по температуре от температуры воздуха. Обычные же камеры наблюдали лишь едва заметные, медленно движущиеся силуэты.

Меж тем на верхушках прыгала какая-то живность, почти не попадая в поле зрения камер. Но тепловизор их засекал, значит, живые, и бояться их нечего — они же не крупнее обычной белки.

— Товарищ генерал, они могут видеть инфракрасный диапазон? Если могут, тогда прячутся умышленно.

Пётр Алексеевич пожал плечами. Несмотря на который год пребывания на Реверсе, нечисть до сих пор оставалась большой загадкой.

— Дай сигнальный пистолет, — проговорил генерал и встал.

— Может, не надо? Давайте, я сам, — произнёс дежурный, звякнув ключами и потянувшись к большому железному ящику.

— Не переживай, я же не полный идиот.

Ящик лязгнул замком, и старлей достал пистолет и большие патроны с осветительными ракетами.

— Похоже, что лезть в кусты придётся. Но мы либо разберёмся, либо вся миссия под срывом, — проговорил генерал и взял требуемое, затем добавил: — Отдай приказ, чтоб экипажи боевых машин заняли места. Двигатели не запускать.

Он ещё раз глянул на тени и вышел из помещения.

А на улице была благодать: сонмы сверчков соревновались в громкости и слаженности оркестров с певчими лягушками. В лесу отрывисто угукала сова. На пруду с протяжным мя-я-я, похожим на басовитую игрушку-пищалку, тянули трели прудовые крокодильчики. Ворохи летучих мышей расчерчивали над головой тьму, отмеряя ультразвуковым писком векторы своего полёта. Приглушённо урчал спрятанный за домом генератор.

Вокруг ламп роились ночные насекомые. А пепельный светораздел едва заметно светился желтоватым светом, как длинная и гибкая лампа с подсаженным аккумулятором. Тихо потрескивал карманный датчик магии.

Пахло речной сыростью, лесными травами и соляркой.

Вскоре за спиной начали торопливо перекрикиваться и греметь ботинками по броне и лязгать люками солдаты. Потом затихли, и лишь башни тихо-тихо шуршали, разворачиваясь на кусты.

Генерал ещё раз вздохнул и двинулся к краю поляны, где виднелись тени.

Под ногами шуршала сперва насыпанная галька, а потом и скошенная под газон трава.

У самого светораздела Пётр Алексеевич обернулся на дежурного и произнёс:

— Выключи свет.

— Есть, — почти шёпотом произнёс старлей и быстрым шагом двинулся к прибитому к стенке щитку.

Щёлкнуло, и поляна погрузилась во мрак. Только светораздел неровной золотистой чертой отгораживал поляну от внешнего мира. Его яркость была почти никакая и наблюдениям не мешала.

Генерал скривился, надеясь, что в темноте бойцы не видят его гримасы, и переступил ногой через пепельную линию.

Прислушался.

Когда за спиной противно засвистел закипевший на газу чайник, Пётр Алексеевич отпрянул от светораздела и громко и зло рявкнул:

— Заткни эту хрень, твою мать!

А потом снова сосредоточился и переступил излучающую тусклый ровный свет черту.

Из лесного мрака сперва ничего не выделялось, а потом едва слышно различить шуршащие по палой листве шаги.

«Топ»

«Топ»

«Топ»

«Ширк»

Шаги приближались осторожно, словно их обладатель крался.

— Включать? — послышался шепотли́вый вопрос дежурного.

— Не, — так же шёпотом отозвался Пётр Алексеевич, хотя у самого адреналин стучал в висках, словно колёса вагона по рельсам.

«Ту-тук!»

«Ту-тук!»

Тихие шаги приближались, и по идее до них оставалась дистанция броска. Будь это хищник или похожая на него тварь, как раз сейчас должен встать и подобраться для прыжка.

И шорох действительно прекратился.

Генерал набрал воздуха в лёгкие, поднял сигнальный пистолет, чувствуя, что ладонь на рукояти стали мокрые от пота, а спусковой крючок скользил под пальцем.

— Врубай!

Клацнуло.

Электрический свет разом выдернул поляну из мрака, а генерал не выдержал и надавил на крючок.

Пистолет хлопнул, и в лес с шипением умчался осветительный патрон, оставив за собой сизый дымный след.

— Да чтоб тебя разорвало, падаль тупорылая! — заматерился генерал, глядя на обтянутый жёлтым пергаментом кожи и зияющий пустыми глазницами человеческий череп.

Меж тем голый пигмейский скелет протянул руку с костлявыми, лишёнными плоти пальцами и жалобно произнёс:

— Дай.

— Напугал, зараза! Мать его в болотину!

— Дай, — жалобно повторил мертвяк.

— Что там, товарищ генерал? — забеспокоился дежурный, а часовой вскинул автомат и прицелился в тощую фигуру.

— Потеряец, блин! Чтоб ему пусто было. И какого хрена? У них сейчас не сезон миграции! — протяжно ругался Пётр Алексеевич.

Генерал убрал пистолет, взамен достал из кармана пятикопеечную монету и прилепил её мертвяку прямо на лоб.

— Подавись, падла.

Нежить взяла подарок, сжала в пальцах и заголосила на весь лес:

— Мне человек денежку дал! Денежка!

Генерал сплюнул и облегчённо убрал ногу назад, за светораздел. Но расслабляться было рано, потому как потеряйцы не способны срезать высоко висящую лампу, как не способны убить дикого зверя. И хотя одной загадкой стало меньше, оставшихся было ещё очень много, как и самих тварей.

* * *

Серый, жгущий глаза утренний свет придавил своей тяжёлой пятой куцые остатки некогда великой зелёной сырости. Ныне люди зовут её Гнилым Березняком, но Крало́ка ещё помнила, как звали это место. Оно было священным для тех, кого люди кличут потеряйцами, тех, кто жил здесь до них. Не забыла Кралока и своё имя. Тысячи лет прошло, но не забыла.

Болото, покрытое густой шапкой тины, шелохнулось, пошло волнами.

Это ночные создания стремились скрыться в его недрах, зарыться поглубже в ил, спрятаться от света Небесной Пары.

Иные из древних с ненавистью звали их Парой Небесных Тварей.

— Жека! — раздался с берега человеческий голос. И язык был незнаком. — Заводи, твою мать! Сваливаем! Утро уже!

— Иди на фиг! С толкача надо! Аккумулятор сдох!

Люди суетились. Они всю ночь жались к тощему огню, громыхали во тьму железными палками, швыряли гремящие кувшины и отмахивались светом из странных белых светильников. Терпкий запах ужаса и отчаяния разливался в воздухе и разносился над Березняком. На этот запах к ним сбежались почти все, кто был. Всё до единого лишённые разума от голода, отчего были подобны бешеным зверям.

Кралока шевельнулась и приподнялась над тиной, выискивая запоздалую добычу. Зажурчала стекающая с тела вода. А над великой сыростью пронёсся осипший от кошмара человечий голос.

— Жека, это что за хрень такая⁈

— Твою мать! — надорвался второй и стал водить железной палкой, которую едва не выронил трясущимися руками на вытоптанный мох.

Палка часто-часто загромыхала. Чуть больно ужалила железом. Но вскоре заглохла.

— Патроны, мать твою! — надрывался человек, белея от ужаса.

Людей вообще стало много. Суетятся, катятся на повозках. Гибнут в пастях ночных созданий, но всё равно едут. Весь берег Гнилого Березняка устлан костями и пропитан кровью. А недавно их чары прокатились над болотом, заставив визжать от боли тех, кто слаб, и жадно облизываться тех, кто умеет поглощать чужую силу. Но из болота не рискнул выйти никто, ибо их страшил дневной свет.

— Толкай! — заверещал человек, и они вдвоём упёрлись в повозку без волов. Невкусная повозка.

Кралока подалась вперёд, хлюпая всеми десятью лапами по грязи. Пальцы цеплялись за скользкие коряги и хрупкие коровьи и человеческие остовы. Пускали пузыри и муть со дна.

В этот миг повозка заблеяла, как испуганный козёл, люди прыгнули в неё и покатились прочь, поседев за эту ночь до белизны.

— Жми, на хрен! — орал один, постоянно оборачиваясь.

Говорят, седина на головах людских — это дань древним богам. Врут, это не дань, это откуп от смерти.

Проводив людишек множеством мутных глаз, Кралока сделала тяжкий вдох. Пахло чужими, никогда не приносимыми ранее ветром запахами — гарью повозки, странной вонью железных палок, запахом чужой еды и чужих благовоний.

Но более странным был запах чужого мира. Он ощущался как сквозняк, пролетевший через тысячи миль и принёсший выжженный, высушенный, лишённый чар воздух. Чужой воздух. Так пахнут только голые холмы. Но чтоб целый мир…

Кралока замерла, скосилась вбок, приоткрыла пасть, а затем сделала рывок.

Взметнулась вверх тёмная вода. Над тиной, среди вечносерых стволов, покрытых бурым мхом и торчащих из болота, как рыбьи рёбра, пронёсся визгливый скулёж умирающего ночного создания. Оно судорожно забилось в острых зубах ещё более древнего существа, чёрная липкая слизь забрызгала кочки с торчащими из них травинками. Хрустнули гнилые кости давно подохшей гиены, обрётшие подобие второй жизни. А Кралока упёрлась передними лапами в тушу, разрывая ту пополам.

Над зелёной сыростью потёк новый запах — запах страха. Но боялась эту громадную и сгорбленную громаду, покрытую рваными лоскутами одежд тех, кого монстр сожрал, теперь уже нечисть, ибо для Кралоки, что человек, что ночные создания — они все лишь еда.

Проглотив тушку, древнее чудовище задрало голову над тиной и посмотрело туда, где скрылись люди. Ощущение безвкусной сытости на время заглушило сводящий с ума голод. Взамен разбудило другое чувство — любопытство.

Кралока прикрыла свои многочисленные глаза, опустилась в воду и поплыла по следу — туда, откуда приходила волна чужой силы.